глава 8
Лиса
Чонгук Саммерс холодный, как снег посреди лета, но такой же пламенный, как солнце Монтаны. Я начинаю это понимать, как и то, что если долго и мучительно давить на кнопки этого мужчины, то в уголках его губ зарождаются крохотные морщинки от веселья, которое он напрочь отрицает. Мне хочется увидеть эту улыбку, которая сменит постоянное хмурое лицо, и сохранить ее в своих воспоминаниях, как то фото с запахом и ощущениями на фоне гор.
Вместе с улыбкой, я бы точно запечатлела тот момент, когда Янтарь перешел на галоп, а мое бедное сердце чуть не пробило ребра.
Казалось, что на секунду мир замер, пока теплая ладонь не обхватила мою талию и не прижала к телу, которое могло с таким же успехом быть нерушимой скалой. Когда теплое дыхание Чонгука поцеловало мою кожу, и он в первобытной манере позаботился о бретельке сарафана, я полыхала сильнее лесных пожаров. Будем честны, этот мужчина не должен бороться с огнем, ведь в нем самом таится пламя.
– А что там? – Я задаю свой тысячный вопрос и указываю на небольшие домики, напоминающие букву А.
Чонгук не самый лучший экскурсовод. Он просто молчит и что-то ворчит себе под нос, когда я шевелюсь. Мне приходится вытягивать из него клешнями всю информацию.
Этот мужчина презирает длинные предложения и эмоциональную вовлеченность. Однако несмотря на это, за последний час Чонгук без удовольствия, но все же рассказал мне почти о каждом уголке ранчо. Он был настолько мил (нет), что даже заставил Янтаря пробежаться по берегу кристально чистого озера. Стоит ли сказать, что это не выглядело как в кино? Я до сих пор ощущаю мокрый песок почти на всем теле.
– Это дома наших семей. Несколько Локвудов, родителей Нила и владельцев ранчо. Несколько Эвансов, родителей Лолы. И моей семьи. Мы часто отмечаем там Рождество или другие семейные праздники.
Семейные праздники.
Единственный мой семейный праздник – это
день рождения. Его отмечает выжившая и взрослая Лиса Маршалл за компанию со все еще рыдающей маленькой девочкой из грязной канализации.
Я хлопаю себя по ноге, убивая огромного комара, вгрызающегося в мою ляжку.
– Уверена, на мне уже не осталось живого места, эти твари то и дело норовят выпить всю мою кровь.
Чонгук хмыкает, моя спина ощущает легкую вибрацию, которая исходит от его груди при этом глубоком звуке.
– Меня не кусают.
– Без обид, но я бы не согласилась укусить тебя даже за деньги.
Потому что я готова ухватиться за задницу этого мужчины абсолютно бесплатно.
– Согласен. Не стоит. Я вредный и застреваю в зубах.
– Как говядина?
– Типа того.
Наши диалоги не отличаются высоким интеллектом, но я жажду каждого слова, слетающего с уст Чонгука.
Это притяжение... оно обвивает меня, как виноградная лоза, заставляет хотеть прижаться спиной к его груди. Я напоминаю себе, что все временно. Флэйминг временный. Мистер Июль временный. Это притяжение тоже должно притупиться со временем, но за последнюю неделю оно только нарастает.
– Итак, сколько здесь коров?
– Это секретная информация.
– Правда? – серьезно спрашиваю я.
– Да. Первое правило ковбоя: никогда не разглашай количество своих коров.
– Но они не твои.
– Поэтому я и не знаю, сколько их. – Его голос пропитан весельем.
Я толкаю Чонгук локтем в живот, и у него даже не сбивает дыхание, в то время как у меня, кажется, перелом лучевой кости.
– Ауч. Что за хрень?
– Это называется пресс. У твоих городских парней такого не было?
Я бросаю на него взгляд через плечо. Он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, но его глаза... Они выдают всего эмоции. В них заметно пляшет веселье, как маленькие разлетающиеся искорки от костра.
Он профессионально улыбается глазами, как Тайра Бэнкс, и я хочу сфотографировать его на свой мертвый телефон.
– У меня никогда не было парней.
Чонгук так резко закашливается, что бледнеет. Я улыбаюсь и говорю сквозь приступ смеха:
– Прискорбно, согласна.
– Ты девственница? – нагло спрашивает он.
Я задумываюсь и постукиваю по подбородку.
– Нет, монашка.
Чонгук тяжело вздыхает.
– Ты ужасна.
– Ой, да ладно тебе, – я похлопываю его по руке, которая держит поводья. – Признайся, тебе тоже нравится наша химия.
– Я всегда больше любил физкультуру.
Мои щеки начинают болеть от улыбки, и мне приходится разминать рот, словно у меня что-то застряло в зубах.
– Итак, парни... – Чонгук не отпускает тему, что удивительно, ведь мне казалось, его интересуют только камни, ну или Янтарь, потому что он молчит и не раздражает.
– Я не девственница, – произношу со смешком. – Ты не так понял. Я хотела сказать, что у меня никогда не было парня... ну, в плане отношений.
Я прикусываю губу и морщусь. Не думала, что почувствую себя неудачницей, когда скажу это вслух.
Чонгук ничего не отвечает, дает мне время собраться с мыслями. Признаю, иногда его молчание действительно полезно.
– Не знаю, как объяснить. Мужчины просто приходили и уходили. Некоторые были моими партнерами по танцам, что автоматически исключало их из претендентов для построения отношений. Другие просто спали со мной и сбегали на утро, пока я не успевала открыть глаза. Видимо, как-то не складывалось. Было не время и не место для отношений. – Я хмурюсь, поглаживая гриву Янтаря. Размеренный стук копыт и шум ручья где-то неподалеку успокаивают меня. – Или же я просто никому не подходила.
На протяжении всей жизни.
Ни матери.
Ни семьям.
Ни партнерам.
Ни тренерам.
Ни мужчинам.
Ни-ко-му.
– А как же первая любовь?
Этот вопрос удивляет меня. Не думала, что Чонгук из тех людей, кто верит в первую любовь и ее безграничную силу.
– У тебя была она? – тихо, почти еле слышно спрашиваю я, потому что у меня такое ощущение, что мы не хотим делиться этим разговором даже с Янтарем.
Чонгук напрягается всем телом. На его руках проступают вены от того, как сильно он сжимает поводья.
Если бы я была уверена, что мое прикосновение не отвергнут, то положила свою ладонь и нарисовала бы произвольные узоры вокруг его костяшек, чтобы он расслабился. Но, к сожалению, за яркой и смелой оболочкой Лисы Маршалл, живет трусливая и неуверенная девочка. Мне ее жаль. И я мечтаю от нее избавиться.
– Мы говорим о тебе, – наконец-то отвечает Чонгук.
– Нет, у меня не было первой любви. У меня вообще не было никакой любви.
Вновь наступает тишина, которая, к моему удивлению, уже ощущается намного комфортнее, чем та, что была в машине. Возможно, от мистера Июля впервые не исходят негативные вибрации?
– Получается, не только в маленьком городе отсутствуют необходимые для жизни вещи.
Моя грудь начинает гореть оттого, что этот грубый, недовольный и закрытый мужчина считает любовь необходимой для жизни вещью.
– Ты даже не представляешь, – сквозь ком в горле произношу я.
– Ты говорила, что в Лондоне тебя ничего не держало? У тебя никого нет?
– У меня есть я.
Когда мы приближаемся к холму, то мне открывается прекрасный вид: солнце уже близится к закату и приближается к горам. Желто-оранжевый свет окрашивает деревья и пастбища, а безоблачное небо начинает розоветь. Рассматривая всю эту красоту, замечаю огромный участок холма, над которым все еще стоит небольшой смог, а огромное черное пятно выделяется на нем, как кровоточащая рана.
– Мы успели. Все могло быть намного хуже. – Видимо, Чонгук замечает, куда я смотрю. – Счет всегда идет на секунды. Лес дышит, а мы как врачи, которые борются за каждый его вдох.
За мое дыхание тоже боролись однажды, и почему-то я решаю, что мне хочется об этом рассказать. У меня не так часто возникает желание говорить о своем прошлом, но есть в этом мужчине что-то такое, что раскрепощает. Возможно, рядом с ним я чувствую себя в безопасности, даже если он постоянно ворчит.
– Меня нашли новорожденной в канализации.
Чонгук вновь закашливается. Вероятно, мне нужно поработать над преподнесением информации.– Знаю, ты не спрашивал, и, возможно, тебе вообще неинтересно, но, слушая тебя, я поняла, что однажды ко мне тоже кто-то успел. Хотя всю жизнь мне казалось, что я сама себя спасла.
Чонгук заставляет Янтаря остановиться и слегка наклоняется, чтобы посмотреть на мой профиль. Я ощущаю, как его взгляд проходится по каждой черте лица, словно он пытается понять меня без слов.
– Расскажи мне. – Его голос звучит тихо, но уверенно.
– Моей маме было семнадцать лет. Я разрушила ее жизнь, поэтому она решила меня выбросить. – Пожимаю плечами. – Я бы, конечно, предпочла хотя бы помойку, но меня никто не спрашивал, так что мне досталась канализация. – Я делаю глубокий вдох, подавляя дрожь. Мне двадцать семь лет. Я давно должна забыть это, а точнее – и вовсе не должна помнить. Но у меня такое ощущение, что мое тело до сих пор омывает вонючая вода, из которой не выбраться. – Она бросила меня в один из стоков, и по идее, я должна была захлебнуться дерьмом. В прямом смысле. Но видимо это был тот редкий момент в моей жизни, когда я решила закрыть свой рот. Меня выбросило в один из колодцев, где почти не было воды. Люди услышали крик. Меня спасли.
Я перевожу взгляд с горизонта и смотрю на Чонгука. В его глазах не появилась та обычная эмоция, которая мелькала у всех, когда люди узнавали о моем прошлом. Они начинали смотреть на меня по-другому. Не лучше, не хуже, просто иначе. Словно то, что я начала свою жизнь на дне Лондона и выросла в приюте, определяло мою личность.
– Откуда ты все это знаешь?
Я хмыкаю, слегка морщась.
– Это не то, что скрывают воспитатели в приюте. Не говоря уже о том, что семья моей мамы достаточно быстро объявилась.
Чонгук удивленно вскидывает брови, и я продолжаю:
– Это все произошло в том районе, где они жили. Мама вернулась домой без ребенка. Через пару часов меня спасли. Ну и мы нашли друг друга. Ура, – неискренно произношу я, лениво взмахивая руками. – Я опережу твои вопросы. Была ли у нее депрессия? Возможно. Наказали ли ее? Да. Забрали ли меня в семью? Нет. Родители мамы убедились, что я жива и здорова, и отказались от меня. Да, может быть, этих людей и беспокоило то, что их дочь чуть не убила младенца, но абсолютно не волновало, что я буду расти без семьи. Они не хотели меня. Никто не хотел.
В какой-то момент по моей щеке стекает слеза. Эмоции берут верх, не потому что я жалею себя, или хочу, чтобы меня пожалел кто-то другой. Нет. Я просто понимаю, что такие истории заводят людей в тупик. Они не знают, что ответить. А ты не знаешь, как отмотать назад все, что ты сказал, хотя это просто твоя история. В ней нет зубных фей или яркой фотографии первых шагов, которые так любят показывать нормальные родители, когда вспоминают своих детей в младенчестве. В этой истории много боли, страхов и тошноты. Но тем не менее она моя. Я не стыжусь ее, но все еще не знаю, как не ощущать себя неловко, когда заканчиваю рассказ, а человек не может вымолвить ни слова в ответ.
– Ты смелая, городская девушка, – наконец говорит Чонгук, делая небольшую паузу в своем хмуром взгляде и вытирая мозолистым пальцем слезу с моей щеки. – Не каждый готов рассказать малознакомому козлу о своей боли.
Я улыбаюсь, хоть у меня и стоит огромный ком в горле.
– Кажется, я неплохо лажу с рогато-
копытными.
– Кажется, ты не такая уж и чужая.Больше никто из нас не произносит ни слова. Когда солнце скрывается за горами, Чонгук поглаживает Янтаря, и он без лишней команды направляется в ту сторону, откуда мы пришли. Этот конь умнее многих людей.
Теплый пряный ветер дует мне в лицо, я закрываю глаза. Легкое покачивание от походки Янтаря навевает сон, а приятная усталость опускается на плечи. Не думала, что этот разговор настолько вымотает. А может быть меня просто опьяняет «Дыхание» или угрюмый пожарный за моей спиной, от которого веет арктическим туманом.
Мне становится так тепло, словно меня укутывают в тысячу пуховых одеял, и я сквозь дремоту понимаю, что откинулась назад и соприкоснулась с грудью Чонгука. Его ровное дыхание и сердцебиение успокаивают мою вечную, непонятную тревожность. Мне даже не хочется разговаривать или открывать глаза. Хочется лишь ощущать его размеренный пульс, под который подстраивается мое сердце.
Говорят, если лечь рядом с человеком, который уже спит, и постараться синхронизировать с ним дыхание, то можно заснуть за считаные секунды.
Работает ли с сердцем похожая схема? Может быть, если я усну рядом с Чонгуком Саммерсом, то мое сердце наконец-то перестанет нестись галопом и успокоится.
Когда тело расслабляется еще больше, на моей талии вновь появляется крепкая рука. Его ладонь лежит там, где в животе зарождаются бабочки.
Первые бабочки в моей жизни.
Янтарь наступает на какую-то ветку. От резкого звука, врывающегося в дремоту, я вздрагиваю. Страх падения всегда преследует меня.
Чонгук крепче прижимает меня к себе, его щетина царапает мою щеку, когда он шепчет:
– Я держу тебя, Лиса Маршалл.
В этот момент я понимаю, что все-таки не ненавижу Июль.