🐈
Комната для танцевальных репетиций была пуста и неестественно тиха, лишь приглушённый гул кондиционера нарушал звенящую тишину. Холод паркетного пола проникал сквозь тонкую подошву кроссовок. Аньсинь медленно повернулся на пятках, его взгляд скользнул по зеркалам, в которых отражалась лишь одинокая, усталая фигура. «Где все?» — промелькнула в голове первая, ещё сонная мысль. В тишине гул кондиционера нарастал, превращаясь в навязчивый, давящий шум в висках. Рука сама потянулась к телефону, тяжелому, холодному обломку в кармане. Экран ослепительно вспыхнул в полумраке: [5:17]. Губы сами собой исказились в гримасе, больше похожей на оскал. Снова.
Сон стал для него роскошью, недостижимой вершиной. Постоянный стресс, непосильная нагрузка и грызущая изнутри тревога стали его личным будильником, безжалостно выдергивающим из кратких минут забытья. А если сон всё же приходил, то это был не отдых, а настоящие пытки. Он снова и снова проживал проваленные репетиции, осуждающие взгляды тренеров, падал на скользкой сцене под оглушительный гул толпы. Кошмары были лишь продолжением его реальности, только ещё более безжалостным.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна и накопившуюся усталость, но она въелась в него, как краска в кожу. Взгляд упал на смартфон, на разблокированном экране застыло сообщение от матери: «Как ты? Высыпаешься? Хорошо кушаешь? Мы все за тебя болеем». Он зажмурился, чувствуя, как по спине разливается жгучий стыд. Что он ответит? Что каждую ночь просыпается в холодном поту от собственного бессилия? Что он готов продать душу за пять часов беспробудного сна? Он отшвырнул телефон так, что тот, жалко звякнув, отскочил в угол дивана. Лучше бы они не поддерживали. Лучше бы забыли. Легче падать, когда внизу никого нет.
Осознание того, что он находится один в чужой, незнакомой стране, накрывало новой волной тоски. Всё здесь было чужим: запахи, вкусы, звуки за окном. И даже десятки таких же, как он, парней, живущих с ним бок о бок в общежитии, не скрашивали одиночество, а лишь усугубляли его. Это была давка тел и амбиций в четырёх стенах, постоянное напряжение из-за необходимости делить крошечное пространство с десятками других претендентов на место под солнцем. «Это же надо было такому случиться, оказаться в одной комнате с незнакомыми парнями, которые храпят, говорят во сне и пахнут потом и отчаянием», — с раздражением подумал он.
Начальный этап и вправду был адом. Теперь он понимал это совершенно чётко. Boys II Planet — это не шоу талантов, это помойка, тщательно приукрашенная яркими декорациями и улыбками ведущих. Всю эту грязь, интриги и несправедливость маскировали милым флёром и поддельными реакциями зрителей. Чжоу Аньсинь уже тысячу раз пожалел, что подал ту злополучную заявку, нужно было просто поступать в университет как и все, и прожить обычную жизнь. В голове мелькала мысль: взять телефон и купить билет домой, в Китай, где пахло привычной едой и было тепло и безопасно.
Но дороги назад не было. Он уже здесь, в эпицентре этого телевизионного безумия на выживание. Правила были просты и жестоки: либо пройдёшь весь путь до дебюта, либо тебя вышвырнут на обочину с позорным клеймом «не справился». Сдаться значило опозорить себя и всех, кто в него поверил.
Языковой барьер резал по живому, постоянно напоминая о его статусе «чужого». Хотя он понимал корейский и активно учился, каждый его акцент, каждая неправильно построенная фраза вызывали едва заметные усмешки или раздражение у некоторых корейских стажёров. К иностранным участникам здесь относились с холодной вежливостью и каким-то подспудным презрением, словно к нелюбимым пасынкам, незаконно пробравшимся на праздник жизни. «Смотрите, опять эти приезжие пытаются отнять у нас места», — читал он в их взглядах.
Было до боли очевидно, почему с проекта один за другим пропадали талантливые иностранцы. Они уходили тихо, без фанфар, их имена стирали из титров, а их экранное время переходило к другим. Песня «Hola Solar» запомнится надолго многим стажёрам, которые провалились. Их уход не был честным. Это было подлое, закулисное убийство репутации и надежд. От одной этой мысли кровь стучала в висках, а в груди закипала бессильная ярость. Ведь по отношению к корейским стажёрам царила совсем иная, снисходительная атмосфера. Им прощали ошибки, им давали больше шансов, их хвалили за малейший успех.
Но он «All-Star» — ярлык, который навесили на него в первом же эпизоде. Это звание означало завышенные ожидания: малейшая его ошибка обсуждалась бы втрое яростнее, а любой успех списывали бы на благосклонность редакторов. Он не имел права показывать слабость. Каждый его взгляд и слово тут же попадали в объективы камер и разбирались на цитаты. Всё, абсолютно всё, что он делал, было ради поддержки фанатов. Эти девочки, которые ночами голосовали за него, тратили на него деньги и силы, заслуживали только его улыбки и упорства.
Иногда, в самые тёмные минуты, его посещала крамольная мысль: а что, если просто всё бросить? Взять и написать в Weibo разоблачающий пост. Выложить всё, что он видел: о сговорах, о предвзятости редакторов, о настоящей, неприкрытой грязи этого шоу. Пусть все увидят, какое оно на самом деле грязное. Но он сжимал кулаки и гнал эти мысли прочь. Это был бы удар не по продюсерам, а по тем, кто в него верил. И потому он стирал с лица тень негодования, снова выпрямлял спину и шёл к зеркалу. Ещё одна утренняя репетиция. Ещё один шаг к цели. Вопреки всему.
Парень с силой прислонился спиной к прохладной стене, закатив глаза к потолку. Губы его непроизвольно сморщились от сухости и горьковатого привкуса бесконечных дней. «Как же всё это, в конечном счёте, уже достало. До самой печёнки», — пронеслось в голове. Казалось, этот цикл «репетиция-сон-репетиция» никогда не закончится.
Мысленно он всё же поблагодарил судьбу за хоть какой-то проблеск удачи в этом аду. С командой ему действительно повезло. Whiplash — это была не просто группа, это была какая-то команда мстителей, собранная из самых обделённых, но яростно талантливых. Одни только бывшие участники Trainee A чего стоили: их профессионализм и выдержка вызывали не просто уважение, а лёгкую зависть. Отточенные движения, безупречный контроль, эта уверенность, которая исходит только от тех, кто уже прошёл через жернова индустрии. «Талант так и прёт от них, смотреть даже больно», — подумал он, сглатывая комок в горле. От этих мыслей и напряжения во рту пересохло ещё сильнее, пить хотелось невыносимо.
Внезапно скрипнула дверь, нарушив тишину зала. В проёме возник Санвон. Один, без своего вечного спутника, Лео. Утренний свет из коридора мягко обрисовывал его силуэт, и Аньсинь на секунду застыл. «И какой же он, чёрт возьми, красивый по утрам. Это нереально. Настоящий вижуал на все сто процентов, просто с ума сойти». Даже в помятой спортивной форме и с растрёпанными от недавней подушки волосами он выглядел так, словно только что сошёл со съёмочной площадки рекламы духов.
Аньсинь, не сходя с места, лишь едва заметно кивнул в знак приветствия, но подниматься с пола не спешил. Силы были на нуле, каждая мышца ныла и протестовала против любого движения.
— Не собираешься танцевать? — голос Санвона, спокойный и немного хрипловатый с утра, прозвучал на английском.
Аньсинь медленно перевёл на него взгляд, скептически приподняв бровь. В глазах читалась не столько злость, сколько пресыщенность и лёгкое презрение ко всему происходящему, включая и этот внезапный утренний энтузиазм.
— Сейчас не хочу, — буркнул он в ответ, отводя взгляд к зеркалу.
Санвон не ответил. Он сделал шаг вперед, и тень накрыла Аньсиня. В его взгляде не было нетерпения, лишь спокойное, выжидающее любопытство. «Сколько продержится этот бунт?»
— Вставай. Покажи мне тот проход в припеве, — его голос был тише, отчего каждое слово звучало весомее.
Аньсинь фыркнул, отводя взгляд куда-то в сторону ног Санвона. Он сжался в комок, вжимаясь в стену, пытаясь стать меньше, невидимей. Поза получалась неестественная и жалкая, будто уставший котёнок, забившийся в единственный тёмный угол.
— Мне. Лень, — он выдавил слова по слогам, вложив в них всю накопленную за неделю апатию. Голос сорвался на сипение. Это звучало жалко, и он это ненавидел.
Санвон на мгновение задумался, а затем на его лице появилась хитрая, знающая улыбка. Он нашёл ключ.
— Тогда, если докажешь, что всё выучил как надо, то я подарю тебе одно желание, — предложил он и замолчал, внимательно наблюдая за реакцией.
Предложение повисло в воздухе. Аньсинь хотел огрызнуться, послать его куда подальше вместе с его «желанием». Какое ещё желание? Ему нужно шесть часов непрерывного сна, которого у него не было. Ему нужно, чтобы всё это закончилось. Но слова застряли в горле. Это был не продюсер и не учитель. Это был Ли Санвон. Его «желание» было валютой ценнее, чем любая похвала от судей. Это был взгляд изнутри круга избранных, к которому он, китаец, не имел доступа. Апатия медленно отступала, уступая место старому, почти забытому азарту. «Одно желание» от Ли Санвона… Это пахло не дополнительной порцией курицы или часами отдыха, а чем-то гораздо более ценным. Он медленно провёл языком по нёбу, обдумывая предложение, а затем резко, почти по-кошачьи, вскочил на ноги.
Воздух в комнате был неподвижным и спящим. В эти редкие предрассветные часы съёмочные камеры были переведены в ночной режим, красные огоньки не мигали. Но это спокойствие было обманчивым, всегда существовал риск, что где-то идёт запись, что какой-то скрытый микрофон уловит их разговор. Персонал, вечно суетящийся и делающий заметки, ещё не прибыл. В общежитии царила мёртвая тишина, прерываемая лишь равномерным дыханием десятков спящих тел, набирающихся сил перед новым днём испытаний. Они были одни, только он и Санвон.
— Давно хотел кое-что сделать, но шанса не было, — произнёс Аньсинь, и в голосе прозвучала непривычная легкость, свобода от вечного давления объективов.
Здесь не нужно было играть на камеру, не нужно было думать о том, как это выглядит со стороны. Это было только для себя. И для него.
Он подключил телефон к колонке, но выкрутил громкость значительно тише обычного, чтобы звук не просочился за дверь и не нарушил хрупкий покой. Первые такты музыки заполнили комнату не громким напором, а сокровенным, почти интимным пульсом.
И тогда Аньсинь начал танцевать. Но это был не танец на оценку, не отработка движений. Это было чистое воплощение музыки. Каждое движение было не просто техничным, оно было наполнено эмоцией: яростью, тоской, надеждой, которые он так тщательно скрывал за маской равнодушия. Он не забывал петь свои партии, и его голос, тихий, но чёткий, без тени напряжения, сливался с музыкой, становясь её частью. Это была не демонстрация, а идеальное исполнение.
Санвон смотрел, завороженный. Его первоначальная снисходительная улыбка медленно угасла, сменившись неподдельным изумлением, а затем чем-то тёмным, голодным. Особенно когда Аньсинь, закончив танец, посмотрел на него с той самой дерзкой, уверенной улыбкой, бросая вызов всему миру и ему лично. В этом взгляде было всё, что Санвон ненавидел и чем жаждал обладать.
Когда последняя нота отзвучала и Аньсинь замер в финальной позе, грудь высоко вздымалась от дыхания, на лбу и на висках блестели капли пота. Тишина повисла на секунду, а затем её разорвали тихие, но искренние аплодисменты Санвона. Он хлопал не из вежливости, а от переполнявших его чувств.
— Ты невероятен, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто комплимент. Это было признание. От одного профессионала другому.
Аньсинь медленно выпрямился. Дыхание постепенно выравнивалось. Он заправил промокшую от пота челку пальцами назад, обнажив лицо. И на его губах играла не прежняя циничная ухмылка, а уверенная, почти дерзкая улыбка. В глазах горел огонь, который обычно скрывался под слоем усталости.
— Я безумно талантлив, — заявил он, и в его тоне не было ни капли кокетства или шутки, только констатация факта, наконец-то вырвавшаяся наружу без оглядки на скромность. — И настолько же красив.
— И что же ты хочешь? — спросил Санвон, всё ещё находясь под впечатлением от танца. Его голос звучал мягко, с лёгким любопытством и с готовностью выполнить почти любой его каприз: личную тренировку, любимый снэк, лишние часы отдыха...
— Дай-ка подумать, — Аньсинь театрально поднёс палец к виску, изображая позу мыслителя. Но в его глазах играла не мысль, а озорной, рискованный огонёк. Он медленно, почти лениво, начал кружить вокруг Санвона, как хищник, оценивающий добычу. — Чего же все хотят от Ли Санвона? — задал он вопрос скорее самому себе. — Совета? Покровительства? Одобрения? Пары совместных кадров для инсты?
Он остановился прямо перед ним. Расстояние между ними сократилось до сантиметров, нарушая все личные границы. Санвон, застигнутый врасплох внезапной атакой, инстинктивно сделал шаг назад, но наткнулся на холодную поверхность зеркала. Он был в ловушке. Отражение за спиной лишь удваивало ощущение лёгкой паники.
Они смотрели друг другу в глаза. У Санвона они были широко распахнуты, в них мелькало искреннее изумление и быстро нарастающая тревога. Аньсинь же, напротив, был невероятно расслаблен.
— Я хочу тебя… — произнёс Аньсинь, намеренно делая драматическую паузу после этих слов, растягивая момент и наблюдая, как по лицу Санвона разливалась яркая алая краска. Пятна стыда, смущения и чего-то ещё, более сложного, проступили на шее и щеках. Санвон с силой выдохнул воздух, от такой наглости у него перехватило дыхание.
— Это слишком… — с трудом выдавил он, голос сорвался.
Аньсинь наклонил голову, притворяясь непонимающим. Его губы тронула лёгкая улыбка.
— Сложно? — спросил он, как будто предлагая просто решить сложное уравнение.
«Нет, — пронеслось в голове у Санвона молниеносно и так же пугающе честно. - Вовсе не сложно. Слишком заманчиво. Слишком… желанно».
Но вслух он этого не сказал. Он не мог.
— Слишком… — снова повторил он, запинаясь, не в силах подобрать нужное слово, которое опишет весь ураган противоречий внутри.
Ему не дали договорить.
— Мерзко? — в голосе Аньсиня звучала притворная невинность, но во взгляде читался вызов. Он проверял границы, игру вёл мастерски.
Это заставило Санвона наконец собраться. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. Его взгляд стал серьёзным, почти строгим.
— Слишком опасно, — наконец выдохнул он, и в этих словах было не отказ, а предупреждение.
Предупреждение о негласных правилах, о камерах, которые могли включиться в любой момент, о продюсерах, о фанатах, о всей этой машине, которая смяла бы их обоих, если бы они сделали один неверный шаг. Это была правда, которую они оба прекрасно понимали.
Аньсинь тихо посмеивался, его взгляд, полный самодовольства и торжества, был устремлён в потолок. Он чувствовал себя победителем, сорвавшим джекпот в этой рискованной игре. «Слишком опасно? Ну конечно, но он не сказал нет», — ликовало у него внутри.
Воздух сгустился, стал упругим. Санвон не двинулся с места, но что-то в нём переломилось: маска идеального стажёра треснула по швам, обнажив слабость. Его взгляд, ещё секунду назад осторожный, стал тяжёлым, тёмным и абсолютно непроницаемым. В нём не осталось ни намёка на снисхождение, только чистая, неразбавленная власть.
— Опасно? — Аньсинь ещё попытался парировать, но голос уже потерял свою наглую браваду, оборвавшись на полуслове.
Санвон не ответил. Он действовал с молниеносной, отточенной грацией хищника. Его движение не было порывистым, оно было безжалостно точным. Левая рука молнией вцепилась в запястье Аньсиня и резко изменила их позиции, прижимая китайца к холодной поверхности зеркала с такой силой, что кости неприятно хрустнули. Правая рука вонзилась пальцами в мокрые от пота волосы у виска, резко запрокидывая голову назад, обнажая уязвимую линию горла. Не было ни нежности, ни вопроса, лишь безоговорочный захват.
Парень попытался вырваться, инстинктивный рывок, но железная хватка только усилилась, пригвоздив его к месту. Санвон наклонился, и его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу Аньсиня.
— Ты сам этого хотел, — прозвучал хриплый шёпот, больше похожий на рычание.
Их губы столкнулись.
Это не было прикосновением. А поглощением. Жестоким, безвозвратным, стирающим все границы. Поцелуй Санвона был не про ласку или исследование, он был про завоевание и присвоение. Властный, требовательный, почти болезненный в своей интенсивности. В нём чувствовалась вся накопленная ярость, напряжение, запретная жажда, которую он так тщательно скрывал. Губы обжигали, зубы больно стукались, а мир закружился и рухнул в одно сплошное ощущение.
Аньсинь замер. Тело сначала напряглось в шоковом сопротивлении, каждый мускул окаменел. Потом по нему прошла долгая, предательская дрожь. Колени подкосились, и он рухнул бы, если бы не стальная хватка, державшая его на месте. Внутри всё оборвалось, перевернулось и смешалось в хаосе огня и льда. В висках застучала кровь, заполняя уши гулом, а в груди возникла такая острая, сладкая боль, что дыхание перехватило. Он не мог дышать, не мог думать, мог только чувствовать: жгучее тепло, разливающееся по жилам, металлический привкус собственной крови на губах от слишком жёсткого контакта и пьянящий, головокружительный аромат Санвона, смешавшийся с запахом пота.
Это длилось вечность и мгновение одновременно. Когда Санвон отстранился, между ними на мгновение протянулась тонкая серебристая нить, тут же порвавшаяся. Он отпустил его так же внезапно, как и схватил.
Ансинь отшатнулся, спина с глухим стуком ударилась о зеркало. Он стоял, опираясь о холодное стекло, грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать украденный воздух. Губы горели, распухшие и онемевшие. В ушах всё ещё стоял оглушительный гул, а перед глазами плыли тёмные пятна.
Медленно поднёс пальцы к губам, как бы проверяя, не привиделось ли это. Это было похоже на удар током и на объятие одновременно. Унизительно и божественно. Он поднял на Санвона широко раскрытые глаза, в которых читался полный, абсолютный крах перед этим человеком.
— И… что… — его голос был хриплым, — …что это было?
Санвон лишь слегка приподнял бровь, поправляя манжет. Его движения были спокойны, но в глубине тёмных глаз плясали опасные искорки. Он медленно, слишком осознанно, провёл языком по нижней губе, как бы пробуя на вкус остатки этого безумия.
— Небольшая похвала от хёна, — произнёс он ровным, педагогическим тоном, словно объясняя сложное движение. — Чтобы ты старался лучше. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.
Он сделал шаг к выходу, будто всё кончено. Его рука уже лежала на ручке двери.
— Санвон-хён, — тихо, но чётко остановил его Аньсинь.
Тот замер, но не обернулся.
— А следующее пари будет стоить двух желаний?
Ли медленно обернулся. Маска идеального стажёра была надета вновь, но уголок рта дёргался в едва заметной, хищной улыбке.
— Следующий раз будет, если займёшь первое место… выигрыш будет гораздо… интенсивнее.
Его голос стал ледяным и обволакивающим одновременно.
— Не разочаруй меня. Мне быстро наскучивает то, что не оправдывает ожиданий.
Дверь закрылась за ним беззвучно. Аньсинь остался один в звенящей тишине. Он медленно, как лунатик, подошёл к зеркалу, где его только что прижимали с такой силой. Он прикоснулся пальцами к губам, а затем прижал ладонь к холодной поверхности стекла, прямо туда, где в начале была спина другого. Отражение в зеркале дрожало. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него выражение шока, но оно въелось глубже усталости.
Внутри всё пело и горело. Ад внезапно обрёл вкус. Вкус соли, металла и чего-то безумно сладкого. Это был вкус власти Ли Санвона и его унизительного, пьянящего подчинения. И в этом подчинении, кужасу, оказалась странная, животная радость.
Он должен попасть в финальный состав. Не ради славы. Не ради карьеры. Ради этого.
Обязательно дебютировать. Вместе с ним. С этим загадочным, непредсказуемым хёном, который одним действием мог перевернуть весь его мир с ног на голову.
Аньсинь постарается, чтобы эта похвала: странная, властная, ошеломляющая, граничащая с болью никогда не прекращалась.
И тут его осенило. Простая, почти идиотская мысль, которая вдруг сложила всё в идеальную картинку. Ведь даже самые строптивые котики тают от похвалы и ласковой руки того, кого признают своим хозяином. А Чжоу Аньсинь, к своему величайшему удивлению, был совсем не против, чтобы Ли Санвон взял на себя эту роль.