БразилияВатикан
В церкви пахнет ладаном. Ненавязчивый приглушённый запах уже давно наполнял помещение. Наверное, с самого начала службы можно было почувствовать его. Через разноцветные витражи в здание проникал дневной свет, что приобретал самые разнообразные оттенки, проходя через цветные стекла. Свет струился по полу, по стенам, окрашивая всё. Душно. Жарко. Тяжело. Люди сидели на скамьях, смиренно склонив головы. А вокруг стоял звук игры на органе и песнопения разрывали тишину. Игра, что навевала на мысли о своей ничтожности в этом мире, о том, как мы ничтожно малы по сравнению с вселенной, которая нас окружает. Орган давал почувствовать себя так, словно ты на Великом Суде, где на тебя с осуждением смотрит сам Бог. Эта музыка создавала давление, словно на плечи легла вся тяжесть грехов человеческих. Мужчины и женщины сидели и смиренно тихо молились, умоляя о прощении своих грехов, которые совершают каждый божий день. Стыд, чувство ничтожности, покаяние наполняли их сердца. К потолку церкви взлетали молитвы и песнопения, обращённые к великому Богу с мольбой о прощении. Молитвы шли из грешных душ, что так падки на искушения, что встречаются им по жизни чуть ли не каждый день. — Помилуй, Господь, души наши, — эта строка звучит так часто. — Прости нам все согрешения наши. Молитвы, в которых каждый находил выход своего стыда и чувства вины перед кем-то далёким и возвышенным. Молитвы, через которые выходила боль, обида. Молитвы, с которыми на душе становилось легче. Каждый вкладывал что-то своё в этот бесконечный поток молитв. Покаяние в том, что совершаешь каждый день. Кто-то замаливал что-то мелкое, кто-то замаливал ужасные грехи, что терзают душу и преследуют, как собственная тень. Ватикан в одежде священника сидел на скамье, в этот раз принимая роль обычного прихожанина, положив руки на колени. Он тихо шептал молитвы, вторя священнику. Голос звучал очень приглушённо. Ватикан смотрел на свечи, что медленно горели, смотрел на то, как воск начинает стекать вниз и постепенно застывать. Он наблюдал за тем, как они становились всё меньше и меньше, как отчаянее и сильнее начинает гореть огонь на совсем небольших свечах. Но пусть и смотрел на это, был мыслями совершенно не тут и не здесь. Находился в некой прострации, вслушиваясь в игру на органе, в пение молитв. В душе что-то неприятно шевелилось, ворочалось, вызывая странную тяжесть и тупую боль откуда-то изнутри. Это что-то скреблось, шипело и требовало. Ватикан сложил руки в молитвенном жесте и поглубже вдохнул пропитанные ладаном воздух. О том, в чём он хочет покаяться, он не может никому сказать, ни одному священнику. Его не поймут, осудят, причём вполне заслуженно. Эти мысли, словно капли воды, которые точат камень, разрушали уверенность и заставляли лишь сидеть и мысленно каяться перед богом. Ватикан нервно вздохнул и закрыл глаза. — Отче наш иже еси на небесех. На светится имя твое да приидет царствие твое. Да будет воля твоя яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Да остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должников наших. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого, — Ватикан перекрестился и вновь ушёл в свои мысли. «Господи, я согрешил. Слишком много согрешил. И я не могу прекратить совершать один грех за другим. Господи, испытание ли это твоё? Я встретил того, кто вводит меня во грех каждый раз, когда мы встречаемся. И, о Господи, как грех этот сладок. Меня каждый раз опускает в грешный водоворот мужчина. Я знаю, что к мужеложцам ты строг и беспощаден. Но не могу ничего поделать с тем, что происходит. Зачем ты свёл меня с ним? Он совратил меня, ввел во грех и теперь я не могу пойти на попятную. Меня затянуло так сильно, что теперь не выбраться из греха. Каждая наша встреча — грехопадение. Я вновь и вновь падаю в пропасть из грешного наслаждения. Он знает, что делать, чтобы я сгорал в этом грехе. Мужеложство и похоть — мои главные грехи уже долгое время. И он ведёт меня за руку всё ниже и ниже. Его руки, знающие, до куда коснуться, что сжать, что пригладить. Руки, знающие, как довести до грани. Его глаза. О Боже, его глаза. Глаза, которые смотрят на меня с обожанием и желанием. Ради этого взгляда можно пойти на многое. О Господи, коль свёл меня с ним, не прогневайся за то, что раб твой оказался слаб перед грехом, что образ принял его.» Ватикан сожмурил глаза. Перед взором мелькали воспоминания всех ночей, которые он провёл с Бразилией. Ночи, полные любви, страсти и сладостного греха. Он помнил, как подчинялся чужим рукам, как прогибал спину, как просил продолжать и продолжать. Помнил, как сам провоцировал одеждой ли, поведением или поступками. Помнил, как специально провоцировал у Бразилии чувство ревности. Это было очень тяжело провернуть, но все усилия стоили результата. Ватикан помнил, как сам часто становился инициатором своего и чужого грехопадения. Губы помнили терпкость чужой кожи, помнили ощущение, как под ней билась вена, когда он прижимался губами. Ватикан закрыл нижнюю часть лица рукой, стараясь скрыть, как зардели щёки. От всех этих воспоминаний в душе и теле зашевелилось то, чему не следовало шевелиться, пока юноша в церкви. Живот изнутри обдало лёгким жаром. Ватикан попытался перенаправить мысли в какое-то другое русло. Но всё касалось каким-либо образом одной жаркой страны, которая уже долгое время сидит в сердце, душе, мыслях и теле. Ненормально так реагировать на обычные воспоминания. Ненормально! В этом себя убеждал католик, но понимал, что не особо сам в это верит. Хотя, скорее, чувствовал, что с его мыслями не согласно тело, которое с радостью и удовольствием отвечало на жаркие воспоминания, заставляя почувствовать прилив крови к щекам и другому причинному месту. Он чувствовал, что всё идёт так, как не должно, и попытался вновь начать молиться, стараясь перекричать всё то, что начало кружиться в мыслях, которые уже давно потеряли невинность и святость, даже намёки на них были утеряны. И Ватикан жалел об этом. И всё же был рад тому, каким именно способом ушли остатки невинности из его жизни. Его разрывало от противоречий. Он каялся в своём грехе, но не мог остановиться, заставить себя прекратить. Несколько раз пытался всё оборвать, но каждый раз возвращался сам, либо тогда, когда Бразилия скажет пару ласковых слов в его адрес, сказав, что в этом нет ничего такого. В такие моменты тот обычно обнимал терзаемую душевной дилеммой страну, а тот не мог сдержать внутреннего порыва, обнимая и прижимаясь в ответ, стараясь будто раствориться в чужом более крупном и сильном теле. Вот и сейчас Ватикан терзался от стыда за своё поведение, за свои мысли, за свои грехи. Стыдно осознавать, как низко пал. Стыдно осознавать, что сдался, поддался соблазну, разделил ложе с мужчиной, с удовольствием проводя ночи в грехе. Стыдно, что не может с этим покончить раз и навсегда, разорвать эту порочную связь, что долгое время хранит в тайне от всех. Ему запрещено иметь отношения с кем-либо. Тем более с мужчиной. Но он нарушил все эти правила из-за своей прихоти. Из-за порочного желания предал свои убеждения, свои принципы. Из-за эгоистичного желания любить и быть любимым кем-то. Желания чувствовать заботу от кого-то другого, полную любви и искренности, а не сухого расчёта или из-за простого приличия. Может, он ворчит на проявления заботы, на какие-то романтичные вещи, но на самом деле он рад каждой такой мелочи. Сам плохо умеет выражать любовь и заботу, но пытается, как может, хотя, временами, коряво и больше комично и пугающе, чем мило. Ватикан сжимает тонкие губы и чувствует, как в груди о рёбра бьётся стыд и вина. Горло неприятно сжимается спазмом, а на глаза наворачиваются слёзы отчаяния, полные горечи. Католик судорожно вдыхает и продолжает шептать одну молитву за другой. Он надеется вымолить у Бога прощение за свои грехи и если не свои, то Бразилии, ибо ему меньше всего желает оказаться в аду. Не считает его настолько сильным грешником, чтобы досталась такая участь. Ватикан молится о спасении чужой дорогой сердцу души больше, чем о спасении собственной. Не смотря на то, что они уже близки не первый год, что их отношения уже как год на уровне возлюбленных, он всё ещё кается перед святыми образами в своих грехах. Ложь, агрессия, злопамятность и многие другие грехи. Эти слова во время покаяния уже не в первый раз слышали эти стены. Но за этот год добавились новые. Похоть. Мужеложство. Разврат. Новые слова, что очень редко доходят до этих стен и сводов. А Ватикан принёс сюда их, как свои главные грехи, что подобны болоту и не собираются его отпускать. А он и не может, и не хочет вылезать из него. Пускай временами и накатывает ненависть к себе и своим поступкам, но он каждый раз возвращается в своё болото к родным любящим рукам. Замкнутый круг, который не может, а уже и не хочет разрывать. Нет сил, а теперь и желания. Он привык, ему хорошо и комфортно. Ватикан чувствует себя пригретым щенком. Его подобрали злого и голодного до любви и внимания, а что теперь? Он привык к чужому теплу, к чужой ласке, любви, порыкивает временами также, но укусит слабо, играючи, да почти сразу залижет укушенное место, ткнувшись хозяину в руку носом. От этого осознания на душе становилось скверно и в месте с этим смешно. И правда, как собачку его Бразилия приручил. Ватикан рычит, ворчит и обижается, да только серьёзно не укусит того, кто пригрел. От этой мысли католик немного нервно смеётся, чем на секунду обращает внимание прихожан на себя, но те почти сразу возвращаются вновь к молитве. Эта церковь небольшая, находящаяся вдали от шума города. Тут спокойно, тихо. Эти стены уже за годы стали родными. Ватикан приходил именно сюда, когда хотел сам послушать, помолиться, без чужих любопытных глаз. Все лица в этой церкви ему уже знакомы. Он знает всех по именам. Эти люди уже перестали обращать внимание на то, что в их церквушке очень значимая личность. Все равны перед Богом. И люди, и страны. Не важно, кто ты, откуда, где твой дом, как и чем ты живёшь. Ватикан знал это и продолжал возносить молитвы к небесам, в надежде, что всевидящий и всёслышащий Бог услышит его молитву, его просьбу, его раскаяние. Но вот уже догорают свечи, постепенно затихает орган, затихают голоса молящихся. Затихает всё в церкви. Служба подошла к концу. Тушат маленькие огоньки свечей, постепенно церковь покидают люди. Святой отец отходит от органа, убирая всё до следующей службы. Он краем глаза смотрит на прихожан, при ещё не покинули святые стены. И видит, как до последнего сидит самый удивительный за всю его жизнь член прихода. Ватикан сидел по последнего, вставая со скамьи самым последним, когда больше никого, кроме него и священника не осталось. — Что-то не так, архиепископ? — Нет, всё в порядке, святой отец. — В последний год Ваших визитов к нам, Вы стали более неспокойны. Вам нужен совет или исповедь? — Нет, пожалуй, я не смогу сказать о своих прегрешениях даже Вам, святой отец. Слишком непростительно, слишком скверно то, что я совершаю. — Как скажете, архиепископ. Двери нашей церкви всегда открыты для Вас. Я готов выслушать Вас в любой день. — Благодарю, благослови Вас Господь, — Ватикан поглубже вздохнул и несколько тепло улыбнулся пустоте. — Меня ждут дома. Ватикан покинул дом Господень и сразу поехал до дома, где его должен был ждать кое-кто. Пока он ехал, в голове был водоворот из самых разнообразных мыслей. Каждый раз, когда он ходит в церковь, по выходу из неё чувствует замешательство и неопределённость. Словно то, что за время сформировалось и закрепилось, трещит и угрожает сломаться. Но Ватикан уже понял, что всё всегда будет возвращаться на круги своя. Не в первый раз это ощущение с ним. Он знает его последствия и чем обычно всё заканчивает. Знает, что потом вновь успокоится и смирится. Вновь вернётся к тому, с кем делит постель, с кем делит всё в своей жизни. Вернётся к тому, кто стал неотъемлемой частью этой жизни. Пускай иногда разум упорно напоминает о том, насколько это неправильно и грешно. Ватикан понимает по своему прежнему опыту, что всё равно не хватит сил бросить это всё. Из-за этого хотелось рвать волосы на голове, хотелось молить о невозможном прощении Господа. Но католик понимал всю бесполезность этих действий, из-за этого лишь сильнее сжимал ткань рясы на коленях и смотрел в окно, где мелькали размытыми пятнами здания. Дорога недолгая и Ватикан рад этому. Если бы она длилась дольше, то, вероятнее всего, он бы извёл себя мыслями, виной и другими тёмными чувствами, что временами точат его душу. Этого не хочется, сердце противится этим скверным мыслям и доводам. Оно хочет скорее домой, где тепло, комфортно и пахнет в очередной раз невесть чем. Ватикан открывает входную дверь и сразу же закрывает её за собой, слыша приглушённый звук воды. На губах появляется непроизвольная улыбка. Он закрывает за собой дверь и сразу начинает разуваться, аккуратно складывая обувь. В воздухе пахнет непривычно. «Сменил масла в аромалампе?» — прокрадывается мысль в голову Ватикана, когда он разгибается и вдыхает чуть глубже. Он готов поспорить на свою католическую веру, что утром сам наливал масло и оно пахло по-иному. Точнее, запах был совсем другой. Сейчас в воздухе запах более сладкий, более пряный, но при этом после доходит смолистый запах, более бархатный. Ватикан закусывает губу, пытаясь понять, какие именно запахи он чувствует, потому что по ощущениям у него не сразу получается их вспомнить, значит пользуется он ими редко, иначе бы на ходу узнал. Пока Ватикан упорно пытался вспомнить то, что упорно не вспоминалось, шум воды прекратился и наступила некоторая тишина, на которую католик не обращает внимания. Он неосознанно пытается вдохнуть глубже, стараясь сильнее прочувствовать запахи, но это не помогает. Зато приходит лёгкое ощущение прибавления сил и вновь появившееся тепло где-то на уровне живота. Ватикану уже не нравилось то, что происходит, у него есть некоторые вопросы к Бразилии. — О, уже вернулся. Ты обычно дольше задерживаешься в церкви, — Ватикан вздрагивает, услышав этот голос. — Вати, ты чего в пороге-то? Ватикан рефлекторно посмотрел на Бразилию и пожалел об этом. Бразилия был только из душа, на бёдрах полотенце, пока другим тот вытирал волосы. Смотреть на это спокойно было выше сил даже спустя год. Смущение, смешанное с лёгким жаром, которым обдало не только лицо. Ватикан отвёл взгляд, стараясь смотреть выше, чтобы взгляд, который, видимо, имеет свою волю, в очередной раз не скользил ниже. Хотя, сделать это крайне тяжело. Мать-природа подарила своему сыну прекрасное тело, ничего не скажешь. Можно просто смотреть и получать эстетический оргазм. Ну, и почти не эстетический. Бразилия довольно хмыкнул, и, чуть сощурив глаза, смотрел на замершего в пороге. — Может, всё-таки, пройдёшь дальше? — А ты, может, сходишь оденешься? — язвительно-смущённо вторил ему Ватикан. Бразилия не сдержал улыбки. Они уже как год в отношениях, а что-то почти не меняется. Но у этого, скорее всего, причина в очередном посещении церкви, чем в святости Ватикана. Обычно тот не против того, чтобы Бразилия в таком виде ходил по дому, пока дело не переходило в намёки на более непристойное продолжение. Хотя, иногда Вати смущался, но не так ярко, как сейчас. Словно впервые. И так каждое воскресение. Ватикан прошёл дальше по коридору, приближаясь к стоящему в дверном проёме возлюбленному. А тот даже и не собирался сдвигаться с места, закинув полотенце с волос на плечи, и лишь смотрел на то, как католик подходит. Румянец на острых скулах смотрелся умилительно. Как и недовольство в этом взгляде. Ватикан напоминал недовольного котёнка или щенка. Угрозы в нём было приблизительно столько же. Зато умиления и веселья эта картина вызывала вдоволь. Ну, не у самого Ватикана, который недовольно остановился перед Бразилией, чуть поджав губу и скрестив руки на груди. — Бразилия, отойди. — Хм, а если я не хочу? — Бразилия широко улыбнулся, чуть сощурив хитрые глаза. — Зато я хочу, — Ватикан нахмурил светлые брови. — Твоё тело говорит об обратном. Ватикан вскрикнул, не успев и слова проронить, когда его легко притянули ближе, заставив прижаться к чужой груди, пока рука Бразилии нагло прошлась по боку, узкой талии и свободно легла на бедро. Ватикан вспыхнул. Скулы вновь обдало жаром. Да что ж такое! Он попытался дёрнуться прочь от чужой хватки, попытался извернуться, но всё тщетно настолько, насколько это возможно. Бразилия был в разы сильнее физически, да и Ватикан почувствовал, что собственное тело не слишком стремилось сопротивляться. Сладковатый запах в воздухе стал ещё сильнее о ощутимее. Где-то в животе начало зарождаться какое-то странное тепло. Хотя, нет, совершенно не странное, а наоборот до боли знакомое. — С чего ты это решил? — Ватикан упёрся руками в чужую грудь, немного отстраняясь от чужого теплого и ещё влажного тела, хотя внутри теплилось желание сильнее прижаться к нему. — Твой стояк упирается мне в бедро, Вати, — хрипло со смешком произнёс Бразилия в ответ на чужое возмущение, наклонив голову ниже. Ватикан вспыхнул, как спичка. Покраснели не только скулы, но и где-то под одеждой плечи и шея. Он отвёл взгляд, отвернул голову и попытался ещё яростнее отстраниться от чужого тела, по крайне мере перестать к нему так сильно, так плотно прижиматься. Но сил на активное сопротивление почему-то не нашлось, зато хватило ума самому прижаться чуть сильнее и посмотреть на уровень чужой груди. На коже были множественные небольшие царапины с прошлого раза, несколько пылких укусов и поцелуев, оставшиеся метками. Ватикан закусил губу, когда прижался животом к чужому паху. Он явственно ощутил, что не у него одного на такую близость бурно отреагировало тело. Это чувствовалось очень смущающе. Всё это казалось чертовски неправильным. Но с этим утверждением согласен лишь разум, а тело же помнит всё, что за собой несёт это «неправильное» и желает продолжения. Бразилия подхватил возлюбленного на руки, не чувствуя никакого напряжения, и начал неспешно затягивать Ватикана в поцелуй. Влажный, извращенный, полный разврата и подкатывающего желания. Он оттягивал чужие замученные губы, то углублял поцелуй, то лишь соприкасался с чужими губами, делая всё невесомо. Сначала Ватикан пытался сопротивляться, вырываться, брыкаться, отстраняться, но быстро сдался, обняв южную страну за шею, прижимаясь лишь ближе, в это же время обхватывая чужой торс ногами. Вырывался не от большого желания сбежать, а, скорее, от привычки и протеста религиозной части его души. Но она быстро была подавлена жарким огнём, что приятно начал растекаться по телу, скапливаясь у живота.
«Господи, если он дан мне был во испытание — то я провалил его, влюбившись столь крепко, что сил не хватит сбежать и разорвать всё, что нас связало. Прости, Господень, прости, святой отец, я грешен и наслаждаюсь тем, что дарит мне этот сладостный грех»
Ватикан упорно крадёт инициативу, а Бразилия на это лишь улыбается в поцелуй. Наконец-то Вати перестал сдерживаться и зажиматься, активно подключаясь и вкладывая всего себя в зарождающийся пожар, в который выльется эта маленькая искра. А сладковато-резкий запах трав и цветов становится лишь сильнее, кружа голову с каждой минутой всё настойчивее и настойчивее. Ватикан и Бразилия вдыхают этот воздух полной грудью, ощущая лишь усиливающееся покалывание в теле на каждое прикосновение, на каждую секундную ласку. Поцелуй со временем прекращается, потому что губы начинает покалывать от затянувшейся ласки, в которой проскальзывали покусывания и более остервенелые движения. К губам от такой настойчивой ласки прилила кровь, что особенно заметно у Ватикана. Его губы чуть покраснели. — Мило, — мурлыкнул Бразилия, утыкаясь лицом в приоткрытый от одежды кусочек кожи на шее, чуть прикусывая его. — Заткнись, — шипит Ватикан, но в следующее мгновение беззвучно стонет, выгибая спину. — Как только всё закончится — ты мне расскажешь, какие мои аромамасла использовал. — Как только всё закончится — я весь твой. Но не правда ли, что у этих масел очень хорошее действие? У тебя такой взгляд шальной. — Замолчи, — протяжно стонет Ватикан, когда чувствует чужую руку, лёгшую на член. — Всё кончится — придушу тебя, придурок. Сколько ты вылил? — Не помню, — легко отвечает Бразилия, оттягивая воротник чужой рубашки, оставляя горячий поцелуй на коже. Ватикан обречённо судорожно вдыхает, сильнее впиваясь ногтями в чужую шею и прижимаясь плотнее к телу. Запах в комнате становится всё сильнее и стойче, распаляя пламя внутри, заставляя член наливаться кровью и неприятно ныть. Невыносимо, умопомрачительно. Бразилия, придерживая свою драгоценную ношу за ягодицы, понёс её в сторону спальни, а то в пороге крайне неудобно, пускай и хотелось забить на всё и просто насладиться чужим желанным телом. Но он знает, что Вати не оценит такого, так что лучше ещё минуту повременить, чем потом слушать недовольные возгласы и ворчание. Да и не сложно южной стране это сделать, католик для него почти ничего не весит, ведь тот худой, как щепка и низкий, да и в общем тонкий, кажется, что сожмёшь сильнее нужного — что-нибудь да сломается в этом теле. Бразилия аккуратно положил чужое тело на кровать, сразу же стягивая рясу, очень мешающую сейчас. Ватикан не сопротивляется, лишь недовольно смотрит за тем, как его вещь была небрежно брошена на пол. Он потом предъявит за такое обращение с вещами, но сейчас было что-то более важное и желанное. А Браз не тормозил, ловко расстёгивая пуговицы на идеально выглаженной белой рубашке, что последовала примеру рясы, оказываясь скинутой на пол. Он потом ответит за все помятые вещи, но пока что он желает видеть чужое красивое хрупкое тело. Под полотном нежной белой кожи можно чётко разглядеть каждое ребро. Узкая грудь тяжело вздымается, словно у загнанного животного. У Ватикана кругом идёт голова, ароматы, которые летали в воздухе, явно имели свойства афродизиаков, причём в таком количестве их действие было просто невыносимым. Так что контролировать свои действиями было тяжело, тело действовало так, как ему хотелось, послушно прогибаясь под чужими горячими руками, до этого скинув полотенце с чужих плеч, кидая его куда-то за пределы кровати в неизвестном направлении. Острые ноготки прошлись по чужим плечам, шее, переходя на спину, еле ощутимо царапая, оставляя тонкие красноватые полосы, что быстро сходили с кожи. Ватикан прижался губами к чужой шее, чувствуя, как быстро бьётся пульс, а после впился резким укусом, желая оставить заметную метку. Это место тяжело закрыть, скрыть этот след. Это метка собственничества. «Мой!» — говорит этот след на коже. Ватикан не распространяется о своих отношениях с Бразилией, ведь они незаконны для его государства и его могут осудить другие страны, но этот укус будет говорить о том, что кем-то уже эта южная страна занята. Ватикан ни с кем не собирается делиться тем, что ему дорого. Ватикан целует укушенное место, словно краткое извинение. Вслух он никогда не извинится за такое, но действиями сделает это гораздо красноречивее и искренне. Но начавшуюся цепочку коротких поцелуев, что начал Вати запечатлять на чужой ещё влажной шее, была прервана, когда Бразилия вновь показал то, что у него целиком инициативу не получится отобрать. Он провёлся руками по груди, по выступающим рёбрам, пригладил бока, останавливаясь на бёдрах, сжимая их через ткань брюк, что так соблазнительно обтягивали красивые худые ноги. Губы в это время прижались к тонким ключицам, покусывая их, то отстранялись, переходя на острые плечи, целуя чувствительную кожу, на которой так легко обычно появлялись бутоны синяков. Бразилия сдерживал себя, своё невыносимое возбуждение, не желая причинить боль Вати, который сейчас был таким отзывчивым, реагируя даже на мелкие поцелуи сладостными вздохами, тяжёлым сиплым дыханием. Пока Ватикан отвлекался на эти нежные, но пылкие ласки, с него стянули лишние сейчас штаны и нижнее бельё, после разводя в стороны стройные ноги. А он и не сопротивляется, наоборот, с удовольствием выдыхает, когда ткань перестаёт тереть и сдавливать вставший член. Бразилия в это время начал неспешно целовать чувствительные плечи, иногда еле ощутимо кусая, не оставляя синяков, лишь налитые кровью пятна на коже, которые быстро сходили с кожи. Красивое зрелище. Руки перекочевали с мягких бёдер на живот, поглаживая тонкую кожу, скользя по талии и бокам, щекоча аккуратными прикосновениями, заставляя в удовольствии выгибать изящную спину. — Какой же ты красивый, — хриплый шёпот в самую шею и губы яростно впились в это место, оставляя после себя стойкое красное пятно, что потом наверняка нальётся синевой, а потом сравнится со цветом фиалок. Ватикан задушенно стонет, закусив губу и сожмурив глаза, и судорожно начинает поглаживать чужие крепкие плечи, шею, затылок. Он просто не знал, куда деть себя, куда деть свои руки. Хочется просто плыть по этому течению, тем более, когда чувствуешь так много ласки, которая отзывается удовольствием по всему телу, собираясь сладостным комком внутри тела. Хотелось больше, хотелось большего. Ватикан отзывается на хриплый шёпот мурашками, пробежавшими по коже, и призывно дёрнувшимся членом. — Ничего не говори. О Господи! — Ватикан вскрикнул, зажав себе рот рукой. — М, совсем ничего? Мне кажется, ты лжешь самому себе, когда говоришь, что не хочешь ничего слышать от меня. Твоё тело честнее со мной, — Бразилия вновь повторяет свой хриплый тон, прикусив кожу плеча, пока одна рука перешла с талии на член, медленно поглаживая налитую кровью головку. Ватикан стонет себе в руку, выгибаясь навстречу этой наглой, но такой приятной ласке. Он тяжело дышал, чувствуя чужую немного грубую руку на собственном эрегированном члене. Неожиданно, чересчур приятно. Мошонка поджалась, да и сам орган словно сильнее окреп от такой ласки. Вати шептал проклятья, но не мог прекратить глухо постанывать, когда в очередной раз чужая рука очерчивала головку, переходя на уздечку, и вновь обратно, размазывая преэякулят по очень чувствительной на каждое самое мельчайшее прикосновение коже. — П-прекрати сейчас же, Браз! Этого слишком много! — Ватикан упёрся руками в чужую грудь, немного отталкивая. У него ходуном шла грудь, выдохи и вдохи были судорожными, тяжёлыми, член прижимался к животу, оставляя небольшие влажные пятна от естественной смазки на коже. Руки, как и колени, дрожали. Ватикан чётко ощущал, насколько сильно он хочет разрядки и насколько близко она подобралась. Низ живота просто-напросто горел изнутри, всё сжималось, как пружина. Было очень хорошо и с каждым новым прикосновением ощущение того, что внутри вот-вот что-то порвётся, разорвётся на куски, всё усиливалось. Хотелось жутко либо развести, либо наоборот сильнее свести ноги, чтобы избавиться от этого ощущения покалывания, которые было мучительным, но до скулежа приятным. А Бразилия лишь улыбнулся на это, сощурив глаза, и поцеловал вновь недовольного католика в скулу, а после потянулся к тумбочке, доставая оттуда полупустой тюбик, а вроде покупали его совсем недавно. Ватикан рассеянно наблюдал за этим действием, так как сил концентрировать взгляд не было, да и так понял, за чем потянулся возлюбленный, так что призывно расставил ноги немного шире. Он боялся кончить до начала, жутко этого не хотел, да и тело просило продолжить и заступить дальше, а то эти ласки могут продлиться ещё очень долго. Но, кажется, он не учел, что если смазку достали, то это не значит, что все ласки резко закончатся, кажется, всё совершенно наоборот. Бразилия открыл тюбик, выдавив часть субстанции на руку, но размазал её не пониже поясницы, а по напряжённому члену, резко сжав у основания. Ватикан на это действие выругался, выгнувшись. Да что ж такое! А Бразилию, кажется, это только и веселит. Он неспешно водил по члену, аккуратно обводил нежную кожу, головку, иногда размеренно сжимая руку и скользя ей по всей длине, создавая давление. В это же время другая рука медленно толкнулась внутрь сжатого колечка мышц, которые легко пропустили внутрь один палец, второй вошёл чуть тяжелее, но всё ещё без колоссального сопротивления. Ватикан извивался в чужих руках, стараясь то-ли сильнее насадиться, то-ли сбежать от ласкающей руки, так как чувствовал, как сильно всё внутри сжалось и как каждое прикосновение к члену отдаётся невыносимым жаром. Удовольствие оглушающее, душащее своей силой и постоянством, но чужая ласка наоборот становилась лишь настойчивее и сильнее. Бразилия целовал худые бёдра, покусывая тонкую кожу, что так и манила оставить на себе яркий контрастирующий след. И себе отказывать не собирался, кусая бёдра, оставляя на них следы от зубов и особенно резких и сильных поцелуев, иногда переключаясь на острые коленки, прижимаясь к ним губами чуть нежнее. Ватикан просто захлёбывался в этом удовольствии, которое липкими сетями оплетало тело. Кажется, не было ни одного не затисканного участка кожи, не облюбованного поцелуями или жаркими прикосновениями. Задушенный стон потонул в закушенной ткани покрывала. — Да остановись ты, идиот! Я же… — Я хочу этого, Вати. Не сопротивляйся этому, не скрывай свой прекрасный голос, — шёпот после жаркого поцелуя в колено — Боже, не говори мне такого! Мх! Ватикан выгнулся дугой, словно желая встать на мостик, ногти с силой впились в чужие плечи, оставляя царапины от нажима. Он чувствует, как судорога начинает зарождаться где-то внутри. Ещё секунда и всё. И наступит желанное облегчение. А Бразилия решил не обламывать чужое удовольствие, резко проходясь по простате пальцами и одновременно с этим резко дёргая рукой на члене. Тишину комнаты разорвал звонкий стон. Ватикан изогнулся и беззвучно приоткрыл рот, но с уст сорвался лишь задушенный полустон-полувсхлип. Судорога сотрясала тело, пока на животе растекалось полупрозрачное семя, что продолжало ещё стекать с члена после каждой судороги, каждого сокращения мышц, которые пронзила сладостная нега. Ватикан мог поклясться чем угодно, что такие яркие оргазмы он получает редко. Тем более так быстро и скоро! Ему даже как-то стало стыдно от мысли, что сумел так мало протянуть. Он прикусил губу и зажмурил глаза до цветных мушек, чувствуя, как тело ещё не отошло от пережитого, как короткие судороги продолжали ещё пронизывать тело, отдаваясь сладким удовольствием, уже более слабым, но всё ещё ощутимым. А Бразилия наблюдал за этой картиной, внимательно смотря за каждый действием и эмоцией на чужом лице. Было что-то эстетичное в том, что он видел. Нет, даже не так. Эстетично здесь было всё, от лица Ватикана, до его хрупкого тела, через которое проходило удовольствие. Бразилия просто наслаждался этим видом, был бы у него под рукой телефон — сфотографировал бы на память, чтобы потом как-нибудь посмотреть на это вновь, так как это очень красиво и завораживающе. Но на это нельзя вечно смотреть, ведь это ещё не конец. Бразилия оторвался от созерцания, продолжая растягивать чужое податливое тело, расслабленное пережитым оргазмом и не особо реагирующее на какие-либо действия. А ему это только и на руку, он поглаживал чужое бедро, мягко разводил пальцы в чужом теле, пока у самого возбуждение было невыносимо. Он дышит этим пропитанным ароматами-афродизиаками воздухом гораздо дольше Ватикана. Возбуждение уже болезненное, отдающееся протяжной тупой болью. Но Бразилия пытался сдерживаться, так как навредить своему вечно недовольному чуду не хочет, так что ему оставалось лишь собрать остатки самообладания и ещё немного порастягивать чужой проход. На это не должно потратиться много, так как эта неделя была крайне бурной на эротические игрища. Так что задница Ватикана уже привыкла к подобному и поддавалась более охотно, а не как в первый день приезда южной страны, когда на подготовку пришлось угробить непомерно много времени. Сейчас всё гораздо лучше и проще, но подготовить всё ещё нужно хорошенько. Последнее место по территориям и пятое — это не шутки. Чтобы тело Ватикана безболезненно или хотя бы с минимумом неприятных ощущений приняло чужой орган, надо очень хорошо постараться, ибо не только Ватикан сам по себе маленький, хрупкий, тонкий, но и Бразилия крупный. Получился пугающе-чарующий тандем. Когда всё идёт правильно и хорошо — ощущения бьют любые потолки. Но если всё пойдёт не так, как надо — могут быть проблемы и далеко не самые приятные ощущения. Ватикан не долго пролежал приходящим в себя. Достаточно быстро к нему вернулась способность осознавать положение и окружающую обстановку. И также быстро к нему вернулась способность ярко ощущать то, что делают с его телом. Так что первой реакцией стал судорожный вздох и немного изогнувшаяся спина. Действие аромамасел вновь начало скапливаться, делая тело с каждой минутой лишь чувствительнее. Но Ватикан даже не на это скорее обратил внимание, а на то, как полотенце на чужих бёдрах, которое лишь чудом осталось на них, перестало скрывать чужой стояк. Католик приподнялся и стянул белую влажную тряпку. Бразилия на это действие чуть тяжелее вздохнул, глухо рыкнув, уткнувшись в чужое колено. Ватикан закусил губу, посмотрев на чужой вставший член. И рад, и завидно. Но сейчас больше рад. Страна потянулся к любовнику, заставляя немного того наклониться вперёд, и впился в чужие губы поцелуем, немного укусив. И в это же время он резко дёрнул Бразилию вбок, вынуждая рухнуть на кровать, пока сам с лёгкостью примостился на чужом торсе, соскользнув с чужой руки. Три пальца до этого только и успели, что совсем немного растянуть мышцы. Этого будет мало. Ватикан знал об этом, но у него нет сейчас ни грамма терпения, ни грамма желания ждать. Да и, может, будет не так стыдно молиться в церкви о своих грехах, если в этом грехе будет хотя бы доля боли? Ватикан насадился на чужой напряжённый член до того, как Бразилия успел его отговорить его от этой изначально провальной идеи. Тихое сдерживаемое шипение стало реакцией на такое резкое проникновение. Да и он резко на всю длину опустился, чем лишь ухудшил положение. Боль настойчиво отзывалась в теле на каждое движение, растекаясь по позвоночнику и заставляя прикусывать губу, чтобы не издать вслух стона боли. Приятного было мало. Внутри всё пульсировало, что делало всё лишь хуже. Бразилия обеспокоенно смотрел на напряжённого возлюбленного, чувствуя, что мягкие стенки обхватили излишне плотно, заставляя его чувствовать некоторый дискомфорт. Было слишком узко. Аккуратное поглаживание напряжённых бёдер, в попытке успокоить. — И зачем это было, Вати? Самому же от этого наверняка больно. — Заткнись. Так надо, — глухо прошипел Ватикан, стараясь выровняться. — Любишь ты всё усложнять, Вати. Слезай давай, — Бразилия попытался приподнять Ватикан, но тот упёрся ему в руки, пытаясь препятствовать это. — Всё нормально. Немного боли и всё. Может, так оно не будет выглядеть так грешно. — Вати, я тебя не буду в церковь эту пускать. Приходишь с какой-то кашей в голове, — Бразилия был недоволен, но пытался это не показывать, да только хватка на бёдрах стала чуть сильнее. Глубокий вдох. — Вати, мы уже грешили раньше и продолжаем это делать, да и, думаю, в будущем ничего не изменится. Раз мы грешим, то давай не будем усугублять этот грех другими. Такими поступками ты заставляешь меня о тебе волноваться и переживать. Разве это то, что поощряется церковью? Не думаю. Так что выдохни и не занимайся такой самодеятельностью. Ватикан отвёл взгляд в сторону, кусая нижнюю губу. Ситуация вышла до боли абсурдной и неправильной. Но он не мог контролировать свои мысли, которые продолжали следовать его воспитанию. Он всегда был таким, его таким вырастили. Излишне верующим в некоторых вопросах, излишне придирчивым и совестливым. Эта «вода» слишком долго точила «камень», чтобы теперь забыть. Ватикан поёрзал на чужих бёдрах, всё ещё чувствуя чужой каменный член в себе, в отличие от его собственного, который обмяк, будто и не было возбуждения раньше. Но он был рад хотя бы тому, что теперь боль отступила, хотя всё ещё немного саднило, но это ничего страшного. Бразилия сосредоточенно смотрел в пустоту, поглаживая нежную кожу чужих бёдер. Собственное не сбрасываемое возбуждение было уже не только болезненным, но и частично раздражающим. Хотелось либо слить наконец-то, либо просто как-то перестать чувствовать что-либо, ибо было уже просто невыносимо. Ватикан чувствовал чужое напряжение в руках, в теле, так что упёрся руками в чужие бёдра чуть позади себя и на пробу поднялся. Острой боли нет, лишь что-то остаточное, тянущее и отголосками. Но это уже не так плохо, как раньше. Бразилия подумал, что Вати решил побыть благоразумным и благополучно слезть, но это была ошибка. Тот наоборот, опустился вновь до основания, заставляя возлюбленного чертыхнуться и рефлекторно сжать чужие бёдра. Католик судорожно выдохнул, двигаться тяжелее обычного, ничего не скажешь, да и поза, которой они пользуются редко. Но он был рад видеть то, как напрягся Бразилия уже не из-за сдерживания, а из-за неожиданности и удовольствия, да и это, откровенно говоря, выдал орган, который внутри словно ещё сильнее окреп и напрягся. Ватикан потянулся за брошенным тюбиком и выдавил на руку часть содержимого, вместе с этим приподнимаясь так, что головка покинула уже растянутое нутро. Худая ладонь легко пробежалась по члену, размазывая смазку, чтобы было полегче. Да и даже так Ватикан не удержался от того, чтобы немного подразнить, пару раз настойчиво проведя ладонью по всей длине и налитой кровью головке. Глухой рык из чужих уст звучал предупреждением, что ещё чуть-чуть и Бразилия перестанет сдерживаться. Ах, если бы тот знал, что Вати был бы этому не против. Но пока что он послушался чужой угрозы, прекратив мучить чужое естество, и вновь насадился немного медленнее, чем в первый раз. Член вошёл без сильного сопротивления, но заполнил просто до отказа, плотно обхватываемый бархатными стенками. Всё ещё было саднящее ощущение, и Ватикану было страшно представить, как он завтра сидеть будет. Но пока что его заботило, что происходит сейчас больше, чем-то, что случится завтра. Так что он немного изогнул спину и вновь медленно привстал, пока внутри не осталась только головка, легко сжимаемая напряжёнными мышцами. Резкий рывок вниз, глухой стон и низкий рык. Ещё недавно опавший член вновь налился кровью от всех этих махинаций. Ватикан достаточно резво выбрал быстрый темп, то опускаясь на член до основания, то поднимаясь на несколько сантиметров, иногда оставляя внутри лишь головку, намеренно напрягая мышцы прохода, то вообще соскальзывая с органа, но очень быстро вновь оказываясь на нём. Длинные острые ноготки, исцарапали на эмоциях чужие бёдра, в которые католик упирался. Бразилия глухо порыкивал от всех этих махинаций, сжимая чужие мягкие ягодицы. Он терпеливо давал Ватикану свободу действий, давая задавать тому любой темп. И он бы солгал, если бы сказал, что ему не нравится открывающийся вид и испытываемые ощущения. Картина, которую видел, была прекрасна. Ватикан прогнулся в спине, откинул голову назад, из-за чего светлые волосы окончательно разметались и спутались, его лицо было переполнено удовольствием и наслаждением, губа закусана, а взгляд вновь шальной, в котором лишь желание и страсть. Он дышал часто, загнанно. Бразилия уже который раз за сегодня пожалел о том, что под рукой нет телефона, чтобы оставить себе на память фото с таким прекрасным видом. Но мысль эта вновь потерялась, когда он вновь окунулся в этот круговорот ощущений. Ватикан немного выдохся, из-за чего темп немного замедлился. Бразилия приподнялся, садясь, при этом немного сильнее сжав чужую мягкую кожу ягодиц. — Надеюсь, ты будешь не против небольшой помощи? — Чт… Ватикан не успел спросить, как прервался на протяжный стон, когда его резко насадили на член, с которого он ранее немного приподнялся. Бразилия прижался губами к чужой шее, жарко целуя, но почти сразу же перемещаясь поцелуями по коже, особенно жарко целуя и покусывая плечи, оставляя за собой засосы и следы зубов. И при этом он начал задавать темп, толкаясь в податливое и уже порядком растянутое тело, при этом опуская за ягодицы Ватикана навстречу толчкам, пока тому только и оставалось, что впиться в чужие плечи, подставляясь, открывая шею, давая делать с собой всё, что вздумается. С уст срывались только хрипы и стоны. Губа в который раз кровоточила, а Бразилия с удовольствием слизывал эту кровь, целуя опухшие губы. — Господи! — только и мог воскликнуть Ватикан, когда почувствовал, как ранее быстрый темп стал ещё более резким. А Бразилия на это лишь улыбнулся, целуя кадык, а следом оставляя под ним страстный поцелуй, который потом будет напоминать о себе синяком. Ватикан запрокинул голову, подставляя уже порядком истерзанную шею, приоткрыл рот, стараясь вдохнуть нормально, но лишь сильнее вдыхал воздух, полный афродизиака, очень горячий, обжигающий. Но долго католик не смог так, вытянувшись струной, простоять, в итоге только и смог, что прижаться к чужой груди, бездумно кусая и целуя чужие плечи, шею, пока ногти продолжали царапать спину. Он обнял Бразилию ногами для своего и чужого удобства, чувствуя, что уже не вывозит этот бешеный темп. Физически было тяжело поспевать за чужими рывками. В такие моменты было особенно заметно, насколько выносливее и сильнее был Бразилия, который с лёгкостью держал такой темп, когда Ватикан уже порядком выдохся и мог лишь немного подмахивать на очередном толчке. Может, католик и был очень гибким, но по выносливости пока что уступал, пускай и пытался поправить ситуацию. Ну, пока что не получалось даже приблизиться к чужой выносливости, пускай подобные часы безудержно страсти случались довольно часто. Ватикан уткнулся лбом в чужое плечо, тихо поскуливая. Собственный член тёрся между разгорячёнными телами, значительно так ускоряя приближающуюся разрядку. Католик чувствовал, как пламя начинает растекаться по низу живота, отдаваясь слабыми спазмами. Всё это добивало, доводило до грани. Сладостное ощущение перед оргазмом, когда ещё немного и всё, финиш, когда всё тело так резко реагирует на любую ласку, на любое самое незначительное прикосновение. Бразилия также стал резче двигаться в чужом теле, прижимая партнёра лишь сильнее и ближе к себе, глухо порыкивая. А тот чувствовал, как чужой член внутри активнее запульсировал, словно ещё сильнее нагрелся. Ватикан был в таком состоянии, что мог поклясться, что тот ещё сильнее увеличился в размерах. Ватикан изогнулся дугой, особенно резко и сильно вцепившись в крепкую спину, глаза широко распахнулись, и с уст почти сорвался вскрик, но тот утонул в резком страстном поцелуе, выдавая себя лишь протяжным задушенным мычанием. Католик задрожал, как будто его в сорокаградусный мороз выставили на улицу, судороги пронизывали каждый участок тела, каждую мышцу. Живот рефлекторно поджался, а из уретры вновь хлынула сперма, пачкая живот своего владельца и его любовника, растекаясь по влажной разгорячённой коже, белёсой паутиной растекаясь между телами, которые продолжали ещё тереться друг от друга, то сближаясь, то отдаляясь с пошлыми звуками. А Бразилия продолжал терзать чужие губы, будто стараясь поглотить этот не вышедший из чужого горла вскрик. Он чувствовал, как тугие стенки сжались, задрожали и начали ритмично сокращаться, так плотно обхватывая член. Этого жара, этой узости хватило для того, чтобы Бразилия с утробным рыком кончил, впиваясь одной рукой в уже измятую ягодицу, в другой в бедро, оставляя после себя чёткие следы от пальцев, которые, возможно, потом обратятся синяками. Он заполнил чужое нутро до предела семенем, не покидая ещё продолжающее сокращаться из-за судорог тело, чувствуя бесподобное чувство удовольствия и удовлетворения не только физического, но и морального. Из члена ещё продолжала порциями вытекать горячая сперма, а чужое тело ещё не отошло от оргазма, продолжая изредка содрогаться от отголосков пережитого сильного оргазма. Бразилия мягко поглаживал чужую спину, целуя искусанные плечи и лопатки, пока пальцы ласково скользили по коже. Иногда особенно нежно Бразилия целовал чужой висок, а после потирался щекой о чужое плечо, щекоча волосами. Ватикан сидел, тяжело дыша, утыкаясь лбом в чужое плечо, что-то тихо мыча и иногда прижимаясь губами к коже. Он дышал сипло, загнанно, обнимал за шею и чуть вздрагивал иногда из-за очередной лёгкой судороги, сжимая бёдра. Уже прекратил ногами обнимать чужой торс, поставил их устойчиво на кровать, в попытке не упасть назад. Сил не было совсем. В голове совершенно пусто. Единственные ощущения — приятная усталость во всём теле, небольшая ломота, липкость собственного и чужого тел, а ещё горячий член, что не опал ещё, не покинул нутра и продолжал изливать в него остатки семени. Ватикан упёрся о чужие плечи и медленно начал встать, слезая с члена. Руки подрагивали, с трудом подчиняясь своему владельцу, приподняться даже на сантиметр было тяжело, хотелось забить на всё и остаться так, но католик не хотел этого из своих соображений, так что настойчиво пытался побороться со своей слабостью. Бразилия немного помог с этим, приподнимая драгоценную ношу. Член выскользнул из растянутого нутра с пошлым влажным хлюпаньем. По худому бедру, исписанному следами от зубов и пальцев, тонкой струёй потекло семя, медленно стекая и капая на простыню. Ватикан сразу же лёг рядом с Бразилией на кровать. Он ярко чувствовал, как мышцы сокращались, выталкивая тёплую сперму, заставляя её течь по ложбинке между ягодицами и капать на измятую простыню и покрывало. Ощущение странное, но немного приятное, вместе с тем смущающее и вызывающее смешанные эмоции. Ватикан чувствовал себя полностью выдохшимся. Он прикоснулся к своему животу, на котором были разводы от собственного семени, чувствуя липкость на пальцах и хорошую часть брезгливости. Нестерпимо хотелось в душ, а сил до смешного мало. — Сколько ты вылил масел? — спросил осипшим голосом Ватикан, пробегаясь взглядом по чужой спине, видя всю эту паутину из царапин, которую собственноручно оставил. — Честно, не вспомню, капель пять, наверное. — В сумме, надеюсь? — Ватикан нехорошим взглядом посмотрел на Бразилию. — Каждого. Бразилия почувствовал слабый подзатыльник и испепеляющий взгляд от Ватикана, который нахмурился и с откровенным негодованием и недовольством пилил его взглядом. — Господи, неудивительно, что был такой эффект. Придурок, нельзя так много масла использовать! От такого количества может разболеться голова и вообще быть много неприятных последствий! Надо окна открыть, чтобы это всё выветрилось. Зачем ты вообще столько вылил и для чего это всё вообще? — Каждый раз, когда ты приходишь с церкви, мы либо конфликтуем, либо происходит какой-то другой кошмар. В этот раз я решил оперативно этого избежать таким способом. Ведь это и правда был прекрасный способ избежать проблемы? Ватикан посмотрел на Бразилию убийственным взглядом и, на ощупь найдя подушку, из остатков сил несколько раз ударил его, шипя что-то про то, что тот придурок, идиот и как так вообще можно. Бразилия терпеливо терпел эти удары, чуть улыбаясь и находясь в фазе полного спокойствия и умиротворения. — Но, хей, разве это был не лучший вариант, куда бы ты мог использовать свой запал, да и, разве решение было плохим? Мы не поссорились и занялись чем-то более приятным для нас обоих, — Бразилия провёл пальцами по чужой груди, рёбрам и животу, чувствуя остатки семени. Ватикан хмуро смотрел на страну, прикусив замученную губу, чувствуя смешанные эмоции от этого откровения. Вроде и прибить хочется гада, а вроде и не поспоришь с тем, что поступил как нельзя лучше для них обоих. Прошлый раз и правда закончился ссорой на пустом месте, из-за чего тогда он чуть не ушёл к чертям из дома с желанием всё порвать, но, к счастью и уже достаточно привычно, это не случилось, да и если бы случилось — вернулся бы на следующий день или через один. Не в первый раз подобное. Ватикан ушёл в свои мысли, стараясь понять, правильно ли они поступают, правильно ли поступил Бразилия, и, пожалуй, впервые он был на все сто процентов уверен в том, что, да, тот поступил логично, пускай и переборщил частично. — Ладно, — Ватикан махнул рукой, не собираясь спорить или возмущаться. Сил просто-напросто нет, да и желания. Он попытался привстать, чтобы хотя бы сесть. — Пожалуй, это и правда было логичным решением. — В душ хочешь, Вати? — Бразилия улыбнулся, когда увидел в ответ на этот вопрос кивок. — Помочь? Ватикан отвернулся, немного покраснев. Признавать то, что у него совершенно нет сил, было неловко и смущающе. Но Бразилия всё понял, привык уже, и, встав с кровати, легко поднял на руки Ватикан, который тотчас прижался к нему и обнял за шею, положив голову на плечо. Словно щеночек, ей богу. — Ну, пошли, принцесса, — Бразилия усмехнулся. — Видимо, сильно вымотался. — Чувствую себя, откровенно говоря, затрахано, — пробурчал Ватикан в ответ. Он недовольно проворчал, что никакая он не принцесса, и что это вообще такое, но ответом на это возмущение был лишь беззлобный смех и поцелуй в висок. Бразилия открыл окно в спальне и понёс свою драгоценную ношу в ванну, а то ещё сильнее разворчится.
Пожалуй, день прошёл и правда очень удачно.