Станцуй для меня
Палящее солнце над площадью, сухость и жар пустыни, раскалённый пыльный воздух, радостные визги толпы со всех сторон, удары барабанов, звон монет на танцорах… Не то место, где хотел бы оказаться Кастиэль.
Подавив вздох, Кастиэль поправил капюшон чёрного плаща, в котором, признаться, было жарко и который притягивал недоумённые взгляды легко одетой толпы, и в последний раз взглянул на шествие. И к чему столько шума? Подумаешь, к младшему принцу Торрэно свататься приехал. Будто их султан и так этой помолвке не рад и не пустил бы на порог без показушной роскоши.
Девушки и юноши в лёгких, воздушных одеяниях бросали в воздух нежные лепестки цветов и кружились на песке, продвигаясь к дворцовым воротам под ритмичный бой барабанов, хлопков, бряцанье монет на расшитых поясах и гул толпы, которая уподобилась дикарям. За танцорами выстроились всадники, чьи лошади мягко вышагивали по незнакомой земле и то и дело отфыркивались от летящих в их сторону лепестков. В центре шествия — повозка с виновником торжества, но даже украшенная золотом и цветами конструкция, запряжённая четвёркой белых лошадей, не могла потягаться в красоте украшений с тем, кто сидел внутри.
Закатив глаза, Кастиэль проследил за полётом одного из лепестков и, задрав голову, обратил внимание на балкон, расположенный над воротами.
Императорская семья Торрэно чинно возвышалась над народом. С такого расстояния было сложновато рассмотреть лица, но мощная фигура правителя чётко выделялась по центру. По левую руку стояла, по всей видимости, царская супруга, а чуть поодаль от них — юноша. И, судя по восторгу и нервозности, дорогим платкам и золотым украшениям, что сверкали на солнце, то был младший принц, которого…
Как же его звали? Впрочем, не столь важно.
Позади императорской семьи верными тенями столпились стражники и слуги. Но ни султан, ни его супруга, ни принц, ни золото, ни громадная стена, ни ворота, что только что с пылью и грохотом отворились, готовясь впустить процессию во внутренние стены императорского двора, не зацепили синего взгляда.
Кастиэль вдохнул, наполнив лёгкие пылью, потом, терпким запахом альф и сладостным омег, пряными специями и… пшеницей? Какой-то выделяющийся, не принадлежащий пустыне запах. Но во второй раз почувствовать, чтобы распробовать его получше, не получилось — короткий порыв ветра не пожелал повториться.
Зато Кастиэль, ведомый любопытством, которым редко страдал, наткнулся на высокую фигуру в белом — траурном — одеянии.
Вдали от императорской семьи, забравшись на смотровую башню, стояли две фигуры… Точнее, три — пришлось прищуриться, ощутив на себе чужой взгляд.
Наверняка то были слуги, которым захотелось тайно взглянуть на шествие средь бела дня, но разве в этой стране у слуг было принято покрывать головы платком? Может, кормилицы или няньки? На руках-то младенец. Вот только…
С каких пор альфы следили за детьми?
В белом одеянии, покрыв голову таким же белоснежным платком — может, чтобы лица не увидели и после не наказали за непослушание? — стоял мужчина. Выражения лица не оказалось возможным разглядеть, но, наверное, как и все, тот пребывал в восторге, пока сильные руки бережно прижимали цветастый свёрток к широкой груди.
Но тот не мог быть омегой.
Омеги — тонкие, кроткие, нежные и хрупкие личности, а этот тип всем своим видом походил на альфу. Не мощный, но хорошо сложенный — свободная одежда не скрывала достоинств. Не грозный и тучный, а какой-то… мягкий, что ли?
Кастиэль недоумённо свёл брови к переносице.
Нет, он не мог судить на таком расстоянии. Да и разве ему нужно знать чужую принадлежность? И всё же этот мужчина с ребёнком на руках был странным, нетипичным.
Не как все.
Синий взгляд отцепился от фигуры в белом, бегло скользнул по девушке, которая была одета значительно проще, и вновь перетёк к незнакомцу с ребёнком на руках. Отчего-то Кастиэлю казалось, что тот смотрел на него. Но разве могло быть так, когда он — один из муравьёв для того, что на верхушке башни?
Так больше и не уловив нить пшеничного аромата, Кастиэль натянул капюшон и скрылся в толпе.
Это был их первый взгляд.
* * *
Журчание воды из старого фонтана, чириканье птах, что крылись в зарослях сада под прозрачным куполом, и звон монет.
Он кружился в шелках, ступая босыми ногами по плитке. Золотые браслеты вплетали в безмятежный мирок свою песнь.
Шаг — звон. Поворот, взмах руки — цветок раскрылся, взметнув тканевые лепестки к солнцу.
Уподобившись одной из здешних роз, он кружился в неизвестном и прекрасном танце. Он не был хрупок, его лепестки не могли пасть под гнётом непогоды. Он не был смешон. Он…
Он был настоящим.
Настоящим и прекрасным.
Воин, что никогда не бывал на поле битвы и почти что смог одолеть его, четвёртого генерала Киэло, искусно играл не только с саблей, но и с шёлком.
И исполнял это чарующе.
Затаивший в тени, Кастиэль не мог оторвать взгляда, чувствуя себя вором. Чувствуя себя тем, кто увидел недозволенное. Потаённое.
Старший принц с каждым днём очаровывал его всё больше.
Кастиэль пропадал в зелени чужих глаз, что скрывала в себе не одну тайну. Таила, огрызалась и не позволяла приблизиться. Скрывалась.
И в тот же момент казалось, что та желала открыться. Довериться ему.
Танец прервался, и вместе с ним внутри что-то оборвалось.
Неловко — испуганно — оступившись, Дин запнулся о свою любимицу, чёрную пантеру, и полетел спиной прямо в куст колючих роз. Кастиэль непроизвольно шагнул вперёд, покидая своё укрытие.
Тот шаг стал решающим, породив испуг и открыв новый путь.
* * *
Буйство красок, буйство музыки. Радость за молодожёнов, восторг от пира, танцев и яств.
Народ, окружив круглую площадку, толпился под балконом, на котором расположилась императорская семья, и во все глаза уставился в центр расписного круга. Павлины, гордо вытянув тонкие шеи, вместе с цветастыми попугаями сидели на высоких жердях под пристальным взором слуг. Дикие кошки, укрощённые золотыми ошейниками, мирно лежали в стороне от людей. Диковинные цветы в высоких золотых горшках добавляли ещё больше красок. Огни в чашах играли на смуглых лицах, подражая одинокому танцору в центре внимания…
Казалось, и людские, кошачьи и птичьи взгляды, и огонь, и цветы, — все, кто находился на свадьбе, объединившей два государства, устремились к танцору, позабыв о главных фигурах торжества.
Тёмно-синие шелка мягкими волнами плыли по воздуху, следуя за каждым движением мужчины. Босые ступни, украшенные рисунком из хны, поднимали лёгкие клубы синдура, которым был выведен рисунок на площадке. Золотые браслеты дополняли игру барабанов и духовых инструментов.
В центре круга, куда заворожённо глядели все, уподобился розе одинокий танцор, чьё лицо надёжно скрывала маска с платком, плотно укрывшим всю голову. Без запаха и почти что полностью спрятав тело в дорогих шелках, он оставался загадкой. И был желанен всякому: будь то бедняк иль богач, грозный альфа иль робкий омега — все жадно глядели на статную фигуру, но ни один из этих невежд не ведал, кто скрывался под маской, ни один из них не чувствовал чуждого пустыне запаха.
Один лишь Кастиэль, подпирая собой колонну позади императорской семьи, с замиранием сердца глядел на приглашённого танцора.
Он исполнял свой танец не для публики и не для полной луны над головой. Не для богов и не для султана. Он не просил милости, как то делали жрецы. Он не искал защиты и не просил дождя. Не хотел золота, которое пообещал младший принц, пригласивший его на свою свадьбу.
Он танцевал для него.
В красно-жёлтых огнях кружилась синяя роза.
Дробь барабанов подгоняла танец, шелка размывались в единый синий вихрь. Танцор, аккурат последнему удару, остановился, возведя руки к небу, быстро дыша и глядя прямо на балкон.
Взгляд под маской был направлен исключительно на него — Кастиэль знал это. Чувствовал.
Однако не успели шелка опасть, а народ — разразиться аплодисментами, как мир Кастиэля покачнулся и рухнул, упав наземь прекрасным бутоном.