Детство малютки Вивьен
Квартира номер семь пахла дешевым алкоголем, прокисшим пивом и давно нестиранной одеждой. Этот запах был для маленькой Вивьен (ей было тогда четыре года) тем же, чем для других детей является запах маминых духов или свежего печенья: нормой. И этот запах всегда предшествовал хаосу.
Она сидела в своем углу, на старом, продавленном матрасе, укрытом грязным одеялом. Её единственная игрушка — пластиковая машинка, у которой не было колес. Вивьен, сосредоточенно прикусив губу, пыталась заполнить дыры на месте колес маленькими камешками, подобранными на улице. В ее маленьком мире главным было вернуть форму тому, что было сломано.
В этот вечер крики начались раньше обычного.
Мать, Ульрике, сидела за столом с бутылкой водки и ненавистью, которая словно пульсировала в желтых, воспаленных белках ее глаз. Эта ненависть часто была направлена на Вивьен.
"Почему ты такая тихая, а? Что ты там шепчешь, как мышь? Нормальные дети орут! Ты... ты не моя. Тварь неблагодарная," — часто повторяла она, и это было самое легкое из того, что могла услышать Вивьен.
Физическая боль была непредсказуемой. Иногда, когда мать была пьяна, она могла вдруг схватить Вивьен за руку, сжать ее до синяков или резко толкнуть, отчего девочка падала на грязный, липкий пол. Но хуже побоев было принуждение к унижению.
Однажды, в приступе пьяного веселья, мать заставила Вивьен съесть ложку холодной, заплесневелой каши, выплевывая ее обратно на стол, сопровождая это истерическим смехом. Вивьен тогда поняла, что её тело принадлежит не ей, а хаосу.
Сегодня вечером крики превратились в грохот. Отец, Дитер, вернулся с работы пьяным и, не дойдя до кухни, свалил небольшую полку с дешевым, сломанным фарфором, который мать когда-то считала "коллекцией".
Звук разбитого фарфора был громче, чем любой крик, и он напугал Вивьен до оцепенения.
Отец, в ярости от того, что его заставили убирать, схватил первый попавшийся предмет — тяжелый, граненый стакан — и швырнул его в сторону матраса Вивьен. Стекло ударилось о стену над ее головой, осыпав ее осколками.
"Заткнитесь обе!" — прорычал он. — "Я ненавижу этот дом! И я ненавижу..."
Он не закончил, но Вивьен знала, кого он ненавидит. Всех.
Когда шум немного утих, Ульрике начала рыдать, обвиняя Дитера во всех своих неудачах. Дитер рухнул на пол и заснул.
Вивьен не могла двинуться. Осколки стакана лежали вокруг нее, сверкая в тусклом свете из коридора. Сквозь ужас и боль (осколок поцарапал ей ногу, оставив тонкий след крови), она увидела на полу самую большую часть разбитой фарфоровой вазы.
Движимая своим безумным, внутренним стремлением к порядку, девочка осторожно сползла с матраса. Дыша через рот, чтобы не чувствовать тошнотворный запах, она начала собирать осколки, пытаясь найти тот, что не хватало для восстановления вазы. Она игнорировала свою кровоточащую ногу.
Через двадцать минут дверь квартиры резко открылась. В проеме стояли два полицейских и строгая женщина из социальной службы. Соседи, наконец, вызвали их.
Они увидели сцену: двух взрослых, бесчувственно спящих в грязи и беспорядке, и маленькую девочку, сидящую посреди осколков, с окровавленной ногой.
Вивьен подняла голову. Её маленькое лицо было совершенно бесстрастным, но в глазах читалась одна лишь абсолютная, холодная сосредоточенность. На ладонях у неё лежали все собранные осколки.
Женщина из социальной службы подошла к ней, накрыв ее плечи одеялом. Вивьен не сопротивлялась, но ее взгляд был прикован к оставленным на полу осколкам.
"Мы идем, Вивьен," — тихо сказала женщина.
Вивьен кивнула. Она взяла осколки фарфора в кулак, впившись ими в кожу, чтобы не выронить. Она была готова уйти. Главное — уйти из хаоса. В тот день она покинула этот дом, но страх беспорядка навсегда остался внутри неё. Она была отправлена в систему, чтобы через год встретить семью Фогель, которая дала ей порядок, но не излечила рану.