Княгиня из будущего

Автобус дёрнулся, словно под ним вдруг вспухла земля. Водитель, насупившись, крякнул, с усилием захлопнул дверь — старые резинки затянулись со злым, уставшим шипением, как будто не первый год держат оборону на этом маршруте. В салоне стало теснее от чужого дыхания и запаха мокрых курток; мотор где-то внизу пробурчал недовольно, и вся тяжёлая, раздолбанная машина медленно поползла вперёд, разламывая утреннюю суету на новые фрагменты. Люди, прижавшись к поручням, покачнулись синхронно, кто-то прижал сумку к груди, кто-то уронил взгляд в пол, будто боялся встреч с чужими глазами.

Кира выбрала место у окна, там, где стекло ещё было тёплым от солнца, а за ним проносился мир — размытый, грязноватый, в пятнах света и теней. Она положила на колени рюкзак, тяжёлый, с вытертыми ремнями, так что вся поза её стала чуть закрытой, защищённой от чужого присутствия. Телефон коротко мигнул в руке, экран выдал: 38 %. Она по привычке щёлкнула по значку, будто проверяя себя, провела пальцем вверх — поймала сеть, на экране вспыхнуло название: Dacha_WiFi_5G. Её губы невольно тронула улыбка — почти детская, беззаботная, как тогда, когда что-то выходит именно так, как ждёшь.

— Ага, жива, — пробормотала она тихо. — Не подвёл.

— Чего там? — повернулся сосед, мужчина лет шестидесяти в тёплой куртке. На коленях у него стояла коробка с рассадой.

— Интернет поймался, — ответила Кира. — Странно, тут обычно ничего не ловит.

— Повезло, — хмыкнул он. — Мне вот всё равно, лишь бы мотор довёз.

— Он довезёт, — сказала Кира, хотя уверенности в голосе не было: автобус подрагивал, как будто собирался развалиться на ходу.

— Да он так каждый раз, — вмешалась бабушка через проход. — Ему тридцать лет, а всё ездит. Уж надёжный зверь.

— Зверь, да, — вздохнул мужчина. — Только скрипит уже, как домовой.

Бабушка рассмеялась, прикрывая рот платком.

— Главное, чтобы водитель не заснул, а то однажды, помню, на повороте...

— Ну не пугайте девочку, — оборвал её мужчина. — Ей ещё грибы собирать.

— Да я не пугаю, я рассказываю, — обиделась бабушка. — Был случай, честное слово.

Кира посмотрела в окно. За стеклом мелькали поля, редкие домики, обочина, где стоял крест, покосившийся, в венке из пластмассовых роз.

«Каждый раз, когда мимо него проезжаем, бабушка крестилась. И я за ней».

— Далеко едешь? — снова спросил мужчина.

— На дачу. За городом, перед мостом.

— А, это где поворот с магазинчиком «У Светланы»?

— Да. Там.

— Знаю. Хорошее место. Грибы будут.

— Надеюсь, — кивнула Кира. — После дождей должно.

— После дождей да при солнце — всегда есть, — сказал он и полез в карман. — Вон, даже ножик с собой. Настоящий, складной.

Бабушка через проход подалась вперёд.

— Осторожно с ножами, молодой человек, — строго сказала она. — Мало ли, тряхнёт.

— Да не боись, мама, — ухмыльнулся мужчина. — Я аккуратный.

— Вот-вот так и говорят, а потом у хирургов работы — не продохнуть, — буркнула бабушка.

Кира улыбнулась краем губ.

— Я как раз в медколледже учусь, — вставила она. — Так что знаю.

— О! Медичка! — оживилась бабушка. — Молодец! Тогда ты меня поймёшь.

— Понимаю, — ответила Кира.

— Вот видишь, — торжествующе кивнула бабушка мужчине. — Девочка умная.

Автобус подпрыгнул на ухабе. Банки в корзине у соседки звякнули. Кто-то вскрикнул сзади:

— Эй, водитель, полегче! Мы же не на тракторе!

— Дорога такая! — крикнули спереди.

— А подвеска где?

— Там же, где совесть у дорожников!

Салон вдруг наполнился смехом — коротким, неожиданно громким, как будто кто-то неудачно пошутил или сказал что-то слишком узнаваемое. Даже водитель, обычно невозмутимый, фыркнул, бросив косой взгляд в зеркало, и тут же вновь уткнулся в дорогу, хмуря лоб.

Кира повернулась к окну, стекло уже запотело от дыхания и холода, по нему лениво ползли капли, размывая отражения. Снаружи мелькали деревья — они проносились так быстро, что цвета сливались в единую жёлто-зелёную полосу, в которой не разобрать ни формы, ни веток. Всё за стеклом становилось бесформенным, как сон, где невозможно ухватиться за детали, и только редкие чёрные стволы прорывали эту полосу, исчезая так же быстро, как появлялись.

Мужчина, сидевший рядом, вдруг снова заговорил — его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил ни с кем уже много часов.

— А чего одна едешь? Родители не отпустили бы, я вот в твоём возрасте один раз — и всё, потом неделю ругались.

— Я не ребёнок, — спокойно ответила она. — Да и недалеко.

— Недалеко, недалеко... — буркнула бабушка. — Сейчас везде бродяги, машины. Лучше бы с кем.

— Да нормально всё, — сказала Кира. — Я туда каждый год.

— Каждый год, а вид у тебя всё равно городской, — сказал мужчина. — Вон, ногти

— Ну да, — усмехнулась она. — В лес-то с маникюром.

— Молодёжь! — махнула рукой бабушка. — Мы в твои годы картошку руками сажали.

— А мы — рефераты печатали, — ответила Кира, глядя на них с лёгкой улыбкой.

— Всё равно молодец, — смягчилась бабушка. — Главное — не замерзни. В лесу уже сыро.

— У меня термос есть, — показала Кира. — И корзина.

— Вот это правильно, — кивнула она. — Видно, с умом подходишь.

Автобус снова тряхнуло. Где-то в передних рядах закашлялся кто-то с сипом. Двигатель загудел громче.

— А у вас, девонька, телефон-то ловит? — спросила бабушка.

— Ловит. Даже Wi-Fi какой-то показывает.

— Ух ты! — мужчина склонился ближе. — Тут, в полях?

— Ну, написано: «Dacha_WiFi_5G». Может, кто шутит.

— Или ловушка, — бабушка нахмурилась. — Сейчас эти сети — бог знает что.

— Ага, «ловушка», — усмехнулся мужчина. — Вас бы в девяностые, когда радио через фольгу ловили.

— Я в девяностые уже знала, что телевизор — зло, — ответила она. — А сейчас всё через эти ваши сети.

Кира посмеялась, спрятав улыбку за рукой.

— Не бойтесь, я не исчезну.

— Смотри, а то сглазишь, — шепнула бабушка. — Так говорят.

«Опять это слово», — подумала Кира.

Автобус свернул с широкой улицы и нырнул под тёмные кроны — тени деревьев легли на окна мягкими пятнами, солнце будто стало стесняться, приглушая всё резкое, превращая салон в полутёмную комнату, где разговоры звучат тише и дыхание становится медленнее. Люди вдруг стихли, кто-то шептал что-то себе под нос, кто-то просто смотрел в пол, избегая взглядов, чтобы случайно не нарушить это зыбкое равновесие.

Кто-то из пассажиров, не таясь, открыл пакет — послышался шелест бумаги, и вот уже воздух наполнился густым, сладковато-жирным запахом пирожков, в котором мешались сырость теста, следы масла и едва уловимый дух лука. Всё это сразу перемешалось с привычным ароматом бензина и резкого пластика — автобус был старый, и даже сиденья пахли историей. Запах стал таким плотным, что казалось — им можно насытиться, как супом, просто глубоко вдыхая.

Кира невольно коснулась пальцем ручки корзины, что стояла между ног. Гладкая, немного потёртая временем, она блестела, будто только что натёрта воском, но на самом деле давно впитала в себя и тепло чужих рук, и тёплую пыль долгих дорог. Подушечка пальца скользнула по дереву, и Кира на миг задержала этот жест, словно хотела вспомнить что-то важное, но оно ускользало, терялось в запахах и тенях.

Мужчина рядом шумно зевнул, прикрыв рот ладонью, потом неторопливо достал из нагрудного кармана помятый билет, развернул, всмотрелся в цифры, как будто от них зависела судьба целого дня, и с тяжёлым, долгим вздохом сложил обратно, глядя куда-то мимо стекла.

— Двадцать рублей, а едешь, как на тракторе.

— Главное, что едем, — ответила Кира.

— Это да, — сказал он. — Едем. Пока едем.

Она посмотрела в окно: солнце, бледное, как выцветшая монета, пряталось за рощей, оставляя на горизонте только полоску золотого света. Дорога впереди, тускло отражаясь в запотевшем стекле, уходила вниз, прямо в плотный, густой туман, за которым не видно было ни домов, ни машин — только серая, тяжёлая пустота.

Автобус дрогнул, остановился, и через минуту Кира уже шагала по просёлку, где лес встречал её почти настороженной тишиной. Здесь воздух был иным — густым, влажным, пахнущим сырой землёй и смолой, как будто все запахи мира прятались под этим зелёным пологом. Тропинка, петляя, вела между высоких стволов, под ногами шелестели мокрые листья, вдавливались в мох, прелая хвоя липла к подошвам. Каждый шаг отзывался в теле слабой вибрацией — земля была мягкой, податливой, будто живая.

Кира переставила корзину из одной руки в другую, ладонь ныла от долгой дороги; чтобы согреться, она машинально потёрла её о джинсы, оставив на синей ткани тёмный след. Воздух казался почти тёплым после городского холода, и в этой густой, сырой тишине всё вокруг становилось чуть острее, ближе — каждый запах, каждый шорох.

— Ну, здравствуй, — пробормотала она. — Соскучилась.

В ответ — только капля, сорвавшаяся с ветки, и мягкий звук где-то в глубине леса.

— Так, — сказала она громче, будто разговаривая не с собой, а с кем-то невидимым. — Сейчас пойдём старой дорогой. Там, где ручей.

И почти сразу в голове будто ответ.

— Там, где папоротник. Белые любят под ним стоять. Не топчи, обойди.

Кира остановилась.

— Тоже здравствуй, бабуль, — тихо сказала она.

— Не кричи, — голос в памяти был хрипловатый, с тем особым тоном, который невозможно забыть. — В лесу всё слышат. Даже грибы.

— Ага, — улыбнулась Кира. — А потом прячутся.

— Прячутся от нетерпеливых. А от добрых — сами глядят. Сбоку, из листвы. Как царь, — повторил голос, — не лезет вперёд, ждёт, пока поклонятся.

— Ну, я не поклоняюсь, — буркнула она. — Но уважаю.

Листья под ногами шуршали, солнце просвечивало сквозь верхушки сосен. Она шла медленно, иногда останавливалась, поднимала ветку, заглядывала под куст.

— Помнишь, как я в шесть лет рыдала, что не нашла ни одного?

— А как же, — ответил голос где-то в глубине памяти. — Нашла зато три мухомора и радовалась.

— Так они же красивые были, — сказала Кира. — Как игрушечные.

— Красота не всегда съедобная. Это ты тогда не слушала.

— Слушала, просто забыла, — сказала Кира.

— Не врёшь?

— Может, чуть-чуть.

Она присела, отодвинула листья. Под ними показалась шляпка цвета каштана. Гладкая, блестящая, с тяжёлой ножкой.

— Нашёлся, — прошептала она.

— Видишь? — будто сказала бабушка. — Вот он, царь. Только не тяни. Срезай. Ножом, аккуратно.

Кира достала нож из кармана, поддела гриб. Металл дрогнул в пальцах.

— Давно я так не радовалась, — сказала она вполголоса. — Даже странно.

— Ничего странного. Просто своё нашла.

— Ты как будто тут, — тихо ответила она.

— А я и есть тут, — будто засмеялась бабушка. — Вон, в воздухе, в листве. В корзине твоей руке. Всё, что любишь — живёт рядом.

— Ну ты и скажешь, — Кира усмехнулась. — Прям как из фильмов.

— А я кино не смотрела. Я жизнь знала.

— Угу, знала, — сказала Кира, перекладывая гриб в корзину. — А я вот теперь тоже знаю: без тебя тут как-то не то.

— Да ладно тебе, — прозвучало мягко. — Живи, девка. Смотри под ноги. Там ещё один, справа.

Она повернулась. И правда — чуть дальше, у корня, темнел ещё один, поменьше.

— Ого, — Кира нагнулась, аккуратно срезала. — Работает.

— Конечно. Лес он как человек. С ним надо разговаривать.

— Разговариваю же, — ответила Кира. — С тобой, с ним... сама с собой.

— И не стесняйся. Лес не осудит. Люди — да, а он — нет.

— Люди вообще вечно всё знают, — сказала Кира, выпрямляясь. — Даже то, что не спрашивали.

— Вот потому и ходи сюда. Тут не лезут в душу. Тут тихо.

Она пошла дальше, листья шуршали под ногами, где-то вдалеке скрипела ветка.

— Бабуль, а помнишь, как я боялась заблудиться?

— А теперь?

— А теперь — не боюсь. Я ж помню дорогу.

— Главное — не думай, что помнишь всё. Лес любит тех, кто сомневается.

— Это ты придумала сейчас?

— Нет. Это он сам сказал.

Кира рассмеялась, поправила корзину на локте.

— Всё-таки скучаю.

— А ты не скучай. Делай, как я говорила: живи.

— Легко сказать.

— Легко, если не думать.

Она остановилась, взглянула на свет, пробивающийся сквозь кроны. В воздухе плавали пылинки, похожие на крошечные искры.

— А потом, если что, — сказала Кира, — пожарю с луком.

— Только не пережарь, — отозвался голос. — Пусть сок даст.

— Ага. И мама скажет: «Как у бабушки».

— Ну вот. Видишь — всё правильно.

Кира едва заметно кивнула — будто отвечала на чей-то молчаливый вопрос, чей-то взгляд из глубины леса, которого, разумеется, быть не могло. Внутри всё сжалось от внезапной тревоги, но наружу вырвался только этот короткий, осторожный жест.

Шаги её постепенно стихли, утонули в мягкой подушке хвои и мха — тропа делалась всё тише, будто земля сама глотала звук, не желая выдавать чужака. Воздух становился всё плотнее, тяжелее, как перед дождём: запахи смолы, влажной древесины и прелых листьев тянулись за каждым вдохом, наполняя лёгкие чем-то чуть сладким, чуть горьким. Где-то далеко, за высокими соснами, раздался тихий, едва слышный треск, больше похожий на чей-то приглушённый вздох или на то, как рассыпается под ногой сухая трава.

Она резко остановилась и обернулась через плечо — лес остался прежним, безмолвным; только золотой солнечный свет выхватывал пятна на верхушках листьев, делал их прозрачными, почти янтарными. За спиной тянулась длинная, неловкая тень — слишком вытянутая, слишком чужая, будто не её, а кого-то ещё, невидимого.

Под подошвой вдруг что-то хрустнуло — казалось, обычная ветка, но звук был каким-то глухим, тягучим, будто лопнула тонкая, подсохшая кость. Кира затаила дыхание, прислушалась, не двигаясь, — но лес в ответ лишь замер, будто наблюдая. Только чуть выше, где-то в переплетении ветвей, зажужжало: может быть, толстый шмель, может, муха — звук почти неразличимый, но острый, нарушающий полную, почти осязаемую тишину.

— Ерунда, — сказала она себе. — Листья, просто листья.

Шагнула ещё — и вдруг заметила его: белый гриб, огромный, как из детских сказок. Шляпка блестела, тёмно-каштановая, будто лаком покрытая, ножка толстая, влажная.

— Вот это да... — Кира присела, склонилась ближе. — Царь. Настоящий.

Внутри будто отозвался тихий смешок — знакомый, бабушкин.

— Не спеши. Смотри, под листьями корень, не порежь.

— Вижу, вижу... — шепнула Кира. — Всё как учили.

Она аккуратно раздвинула листву, держась за корзину, но правая нога соскользнула. Что-то упругое — корень, может, камень — ударило в щиколотку.

— Ой... — короткий звук, почти смешок. — Стой, стой...

Всё вокруг будто расплылось, замедлилось, как вода в толстом стекле: звуки, свет, даже дыхание стали вязкими, нереальными. Корзина вдруг выскальзывает из пальцев, невесомо, как во сне, и летит вбок — грибы внутри, тяжёлые, с толстыми ножками, один за другим поднимаются вверх, как будто ожили, подхваченные невидимым вихрем. Они вспархивают, кувыркаются, задевая в полёте сухие листья, что тут же взмывают вместе с ними, смешиваются в медленном круговом танце.

Кира, чувствуя, как теряет опору, тянется рукой — схватить, догнать, удержать, спасти это движение, не дать всему рассыпаться. Но воздух вокруг кажется теперь плотным, тугим, словно его стало больше, чем обычно, и он мешает, как вода, сопротивляется, затормаживает каждый жест.

«Не падай. Только бы не упасть. Сейчас — выровняюсь, только не сейчас...».

Тело будто перестало принадлежать ей: одна нога, откинутая назад, скользит по мху, вторая не успевает подхватить вес — и что-то внутри обрывается. Всё делится на куски: шелест ткани под курткой, короткий резкий вдох, стонущий ветер где-то над макушками сосен, и глухой, стучащий удар крови в ушах.

Корзина с глухим, тупым звуком падает на землю, разбрызгивает листья и мох — всё смешивается, рассыпается, теряет форму. Грибы катятся в стороны, а вокруг летят жёлтые клочки листвы, сверкая в тусклом свете.

Кира успевает только выдохнуть — и видит перед собой кусочек неба, чистого, синего, почти безоблачного, как в детстве. На миг оно кажется неподвижным, потом яркая вспышка света — ветки, мелькающие слишком близко, и тут же земля — тёмная, влажная, резко приближается, заполняет всё. Всё происходит слишком быстро.

— А? — только и вырывается.

Холод мгновенно врывается под куртку, обжигает спину, будто вонзается внутрь. Ладонь скользит по мокрому мху — колет, цепляется за корни, хвоя режет кожу мелкими занозами. Камень под слоем листьев вдруг выныривает из земли — серый, неровный, острый, словно обнажённый зуб земли.

Удар — короткий, сухой. Всё внутри откликается глухо, как отдалённое эхо в пустом доме.

Хруст. Не громкий, не страшный — просто неправильный звук, как будто кто-то в глубине воды ломает ветку. И в тот миг мир будто качнулся, дрогнул, стал расползаться по швам: сначала шум листвы, потом белое пятно, растущее, пока не затмевает всё, и вкус — железный, холодный, тягучий — наполняет рот.

«Мама... хлеб... я не...», — обрывки, почти без звука, будто мысль не успевает догнать дыхание.

Шум гаснет по слоям: сначала птицы, потом ветер, потом — сердце. Один последний, ленивый удар.

И дальше — ничего.