Она - ничья|АвП (Чишия/ОЖП/Нираги)

Где-то вдалеке еще слышалась дробь автомата и скольжение шин по асфальту, но их это уже мало волновало. Они ввалились в первый же попавшийся полуразрушенный продуктовый магазинчик, теперь усеянный осколками витринного стекла и осыпавшейся штукатуркой.

Первым рухнул на пол, прислонившись к разворованной полке с консервами, Чишия. Его белая толстовка была испачкана сажей и грязью, а ладони, в которых он обычно прятал руки, были содраны в кровь. Он не кричал, не стонал, лишь сжал челюсти, глядя на свои окровавленные руки с видом холодного, почти научного интереса, словно это были не его собственные конечности, а неудачный эксперимент.

— Еле ноги унесли, — выдохнул Нираги, нарушив тишину магазинчика, и прислонился к давно неработающей кассе. Его собственное тело горело от усталости, каждое движение отзывалось болью в напряженных мышцах, но он не показывал вида. Вместо этого он с наслаждением наблюдал, как Юми, уже роясь в найденной за каким-то стеллажом аптечке, опускалась на колени перед Чишией.

«Ну конечно, — ядовито подумал Нираги. — Первым делом к нему. Бледный и хрупкий, как фарфоровая кукла».

Юми не говорила лишних слов. Она достала антисептик, вату, и её пальцы, уверенные и твёрдые, взяли окровавленную кисть Чишии. Он вздрогнул, но не отдернул руку.

— Держись, — тихо сказала она, приступая к очистке раны.

И вот тут в горле у Нираги поднялся комок ядовитой ревности. Всего час назад, когда они отрывались от погони, он, споткнувшись, на миг отстал. И она, Юми, обернулась. Резко, почти инстинктивно. Её взгляд метнулся к нему, и она коротко крикнула: «Скорее, бежим!» — и он побежал, чувствуя прилив странного, жгучего ликования.

«Она смотрела на меня. Только на меня. Она беспокоилась, что я отстал».

Этот миг был его. Знаком, что в этом аду она выделяет именно его.

А теперь? Теперь она склонилась над Чишией с той же сосредоточенностью, с какой тогда крикнула ему. И это спокойствие, эта профессиональная нежность к его сопернику чувствовалась как предательство.

Нираги сидел на больничной кушетке, тупо рассматривая каменный пол, чувствуя на себе ненавидящие взгляды. Он ожидал, когда наконец-то ему помогут. Хотя изначально это была плохая идея. Нираги всегда ненавидел медиков и больницы. Все эти безразличные движения с лицемерной заботой на лице.

«Как будто вам не всё равно», — мысленно размышлял он, когда в очередной раз врач обрабатывал его раны в школьные годы.

А сейчас у него были не ссадины от издевательств хулиганов. Сейчас он позорно, по-идиотски, свалился с лестницы в пьяном угаре. Напиться до потери пульса казалось тогда «лучшей» идеей в его жизни. Примерно такой же гениальной, как прийти в это ужасное место.

Внезапно занавеска с писклявым звуком отъехала, пропуская новую медсестру. Он приготовился к очередному потоку фальшивого участия, но, подняв взгляд, застыл.

Она была молодой В её тёмных, почти чёрных глазах не было ни капли усталой досады или притворная забота. Не было и жалости (этого он не выносил больше всего). В её взгляде читалась лишь готовность к работе.

— Сугуру Нираги? — её голос был ровным, без колебаний и безразличным, как констатация погоды. Он промычал что-то в ответ, не отрывая от неё взгляда, готовый в любой момент взорваться, чтобы отогнать это… это спокойствие. Ему хотелось её ударить, лишь бы она не была такой... такой искренней. Или поцеловать? Нираги сам не понимал, что с ним и чего он хочет.

Она надела перчатки. Лёгкий, едва уловимый запах чистого белья и спирта донёсся до него.

— Нужно обработать ссадины на лице и осмотреть плечо. Если не ошибаюсь, падение с лестницы? — задала она вопрос, уже рассматривая его тело, мысленно анализируя.

Он лишь кивнул, сжав челюсти. Он ждал расспросов. Осуждения. Глупых шуток. Но их не последовало.

Её пальцы, облачённые в латекс, оказались твёрдыми и безжалостно точными, когда она начала очищать рваную рану на его скуле. Антисептик жёг огнём, но он не моргнул, продолжая смотреть на неё. Она не отводила взгляд, её внимание было полностью поглощено работой. Это молчаливое погружение в его боль, это принятие её как рабочей рутины задело его куда сильнее, чем любое панибратство.

После этого он просто... просто сбежал, как последний трус, не выдержав собственных мыслей и чувств.

— Аккуратнее, сестричка, — сипло проговорил Нираги, называя ее по «кличке», которую он придумал, как только увидел её на «Пляже». В том чертовом аду. — Порезы — это цветочки. А вот привычка подставлять других — это уже хроническое заболевание. Не заразись, — Сугуру тут же бросил победоносный взгляд на Чишию.

Шунтаро медленно поднял на него взгляд. Несмотря на боль, в его глазах плескалось привычное холодное презрение.

— Твоя одержимость моей персоной начинает приобретать патологический характер, Нираги, — произнёс он безразличным тоном. — Тебе стоит поискать другой объект для своих нездоровых фантазий. Я — занят. Но твоя забота тронула меня до глубины души, Нираги. Жаль, что её хватило только на устный совет. А вот спасти только свою шкуру было предсказуемо.

— А ты бы предпочёл, чтобы я геройски погиб, расчищая тебе путь? — Нираги оскалился. — Да и к тому же, какие к хренам фантазии?! Я лишь факты излагаю. Он — эгоист, — обратился он наконец к Юми, которая продолжала обрабатывать раны Чишии. — Ты — его временное развлечение. Когда станешь обузой, он тебя бросит или прирежет. И даже не моргнёт.

Юми закончила с одной рукой и взялась за вторую. Её пальцы, вымазанные в крови Чишии, работали быстро.

— Если вы не прекратите, я перевяжу вам рты, — наконец не выдержала она и прервала их «занимательную» дискуссию. — Шум привлекает внимание.

Она посмотрела на Нираги, и в её тёмных глазах он снова увидел не то, что хотел. Не упрёк, не злость. Усталое терпение. Как нянечки в психушке к буйному пациенту. И этот взгляд обжёг его сильнее, чем любое оскорбление Чишии.

Она его жалеет. Видит, что он пострадал, и жалеет.

«А ко мне... ко мне она относится серьёзно. Она знает, что я сильный, что мне не нужны её припарки. Она тогда крикнула, потому что знала — я справлюсь. А он... он без неё сдохнет», — эта мысль забилась в его черепной коробке, будто птица в клетке.

Шунтаро бесил его своим безразличием ко всему ещё на самом «Пляже», но после того, как Нираги увидел рядом с ним эту «сестричку», Сугуру был готов убить Чишию собственными руками. Придушить. Расчленить. Запытать. И плевать, в каком порядке.

Чишия, поймав взгляд Нираги, едва заметно улыбнулся. Ему казалось, что он читает в глазах соперника чистейшую ярость. А в спокойствии Юми он видел разумный выбор. Она помогала ему, потому что он был наиболее ценным активом, её шансом на выживание. Её молчание было знаком уважения к его интеллекту, который вот-вот найдёт выход из этой западни.

— Ладно, — горько усмехнулся Нираги, рассматривая «милую» «картину», как девушка обрабатывает раны его соперника. — Возись со своим инвалидом. Только потом не удивляйся, когда он, едва оклемается, бросит тебя прямо в объятия «короля» пик.

Нираги отвернулся и вышел на улицу, чтобы вдохнуть полной грудью и успокоиться, но каждый его нерв был натянут струной, ведущей к той точке у стены, где её пальцы касались кожи его врага. Он был уверен, что Юми была на его стороне. А всё, что происходило сейчас, — лишь досадное недоразумение, её профессиональный долг, который она, такая сильная и правильная, не могла проигнорировать.

И эта уверенность была единственным, что грело его давно, как он думал, мёртвое сердце.

*

— Спасибо, — тихо произнёс Чишия, внимательно разглядывая лицо Юми, уже закончившей обработку его ран.

— Я давала клятву Гиппократа, — лишь это произнесла она.

— За всё, — договорил Шунтаро, подходя ближе к застылей в непонимании девушке.

Очередная смена. Очередные пациенты. Очередные проблемы, чёрт их побери.

Расписываясь в журнале у стойки, Чишия почувствовал странное головокружение, которое он давно привык игнорировать. Ему всегда было плевать на собственное здоровье.

Он последовал в свой кабинет по длинному, ярко освещённому коридору. Студенты-практиканты шушукались у окна, санитарки катили пустые каталки — обычный больничный гул, к которому он уже привык. Но с каждым шагом гул в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный звон. Воздух стал густым, как сироп, и он не мог вдохнуть его полной грудью. Учащённое дыхание. Учащённый пульс, отдававшийся в висках. Ватные ноги.

«Нелепо», — успела мелькнуть чёткая, холодная мысль.

Но следующей мысли уже не последовало. Мир поплыл, пол исчез у него под ногами. Он не упал, а скорее грузно осел на холодный кафель, прислонившись спиной к стене. Вдох никак не получался, лёгкие отказывались расширяться, сердце бешено колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Он сжал кулаки, пытаясь силой воли вернуть контроль, но тело его не слушалось. Это была паника. Чистая. Животная. Всепоглощающая.

Сквозь нарастающий шум в ушах он услышал быстрые, но несуетливые шаги. Кто-то опустился перед ним на колени. Он увидел белый халат, но не успел разобрать лица.

— Вы в порядке? — голос был спокойным, без тени паники. Пальцы, что коснулись его запястья, были уверенными и прохладными. — Вы в безопасности. Это паническая атака. Она сейчас пройдёт. Дышите со мной.

Она не трясла его, не хлопала по щекам, не требовала «взять себя в руки». Она просто была там. Её присутствие было таким же осязаемым и немедицинским, как стена, о которую он опирался.

— Медленно. Вдох… — она сделала преувеличенно глубокий вдох, и он, захлёбываясь, попытался повторить. — Выдох… Длиннее.

Она продолжала дышать с ним, её ритм был ровным и навязчиво спокойным. Постепенно его собственное дыхание начало подстраиваться под этот метроном. Пульс под её пальцами перестал бешено скакать, превратившись в частую, но уже не такую хаотичную дрожь.

Только когда туман перед глазами начал рассеиваться, он разглядел её. Невысокая, с тёмными волосами, убранными в строгий пучок. И те самые глаза. Глубокие, как колодец, в которых читалось не жалость, а полное понимание процесса, происходившего с его телом. Она смотрела на него не как на сломанную вещь, а как на сложную систему, давшую временный сбой.

— Лучше? — спросила она, убрав руку.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Унижение и ярость на собственную слабость смешивались с холодным, аналитическим интересом. Кто она? Почему не побежала за помощью? Почему не смотрела на него с тем осуждением, с каким он смотрел бы на себя за эту слабость?

На следующий день он узнал её в одной из медсестёр кардиохирургического отделения. Юми. Он так и не подошёл поблагодарить. Что он мог сказать?

«Спасибо, что не дали мне опозориться окончательно»?

Это было смешно и глупо одновременно. Чишия никогда не ошибался и никогда не испытывал слабости. Вчера была всего лишь закономерная реакция его организма на стресс.

— Чего застыли? — прервал их вошедший в магазин Нираги. — Пойдём уже, — недовольно пробурчал он, вновь выходя на улицу.

***

— Какие умные мысли, — ерничал Нираги, сложив руки на груди. — Да ты гений!

— Пумнее некоторых, — спокойно ответил Чишия, продолжая разгадывать непонятную головоломку в игре, на которую они пошли, чтобы продлить визу.

— Что ты сказал?! — разозлился Нираги, схватив Чишию за грудки и прижав того к стене.

А Юми... Юми же просто смотрела на них. Внимательно разглядывала каждого и понимала, что, кажется, они все в какой-то момент свернули не туда. Только сейчас она осознала, что эти двое ненавидят друг друга благодаря ей. Или, лучше сказать, из-за неё. Хотя «ненависть» — слишком сильное чувство, на которое никто из них не способен в той мере, на которую они сами претендуют, прожигая друг друга ядовитыми взглядами.

Ревность и собственничество каждого из них. Она помнит, с каким презрением и ненавистью Нираги смотрел на Чишию, когда тот подошёл к Юми на «Пляже» в её первый день в том аду.

Юми никогда не умела распознавать чувства и эмоции людей, поэтому только сейчас в её голове проскользнула мысль об одержимости этих двоих травмированных парней.

Именно травмированных. Они оба были всего лишь ресурсом, который помогал Юми оставаться на плаву в этом новом мире. Они были для неё никем (с романтической точки зрения). Она не ненавидела их. Она не любила их. Ей было плевать. Она всегда была одна. Юми привыкла к этой роли, а влюбиться в людей, которых искренне жаль, она не могла.