Это неважно.
Деревня произвела на Дарвина тревожное впечатление, но ни в коем случае не зловещей пустынностью. Просто она напомнила юноше о месте, где тот вырос. Куда не хотелось возвращаться. Но ещё сильнее – где-то на самых задворках души, откуда, однако, невозможно было прогнать ни одно гложущее чувство – не хотелось встретить супружескую пару, один-в-один похожую на родителей, и стать свидетелем, как один из них или оба умрут от пневмонии.
Студент поспешил в церквушку, и впервые в жизни застал это место совершенно безлюдным. Холодом веяло от всего: колонн, икон, лавочек, незажжённых свечей, и даже проникающий сквозь узкое окно свет был иссиня-леденистым. Из глубины зала донеслось ровное бормотание, похожее на молитву; Дарвин пошёл на звук, к алтарю.
Судя по сутане, это и был отец Дилан: ещё нестарый мужчина с огненно-рыжими волосами, что было редкостью для священника. Впрочем, ещё более диковинным было то, что сидел он прямо на ступенях перед иконостасом, бесцеремонно раздвинув ноги и уперев локти в колени. Дарвин ещё раз осмотрелся и по изящному убранству убедился, что церковь не была протестантской.
Священник поднял уставший, но спокойный взгляд на юношу, будто только заметил его.
– Здравствуйте, – поспешил заговорить Хейз, пока патер не затянул его в словесный водоворот. – Вы отец Дилан, верно?
Тот кивнул совершенно безучастно, хотя по лицу на мгновение скользнула улыбка – похоже, с ним давно никто не разговаривал.
– Моё имя Дарвин. Я учусь в медицинском университете в столице и приехал... гм... оценить положение.
– Что ж, Дарвин, в таком случае Вы зашли не туда, – отец Дилан многозначительно развёл руками, показывая на пустой зал. – Люди больше не приходят в дом Господа после того, что я сделал...
– Вы сделали? – Дарвин увлечённо сел рядом с пастором – если ему можно было не соблюдать простые приличия, студент тоже себе это позволит. – Если Вы про эпидемию, звучит несколько... нескромно для человека веры. Разве не господь распоряжается нашими судьбами?
– О, разумеется, – святой отец произнёс это на удивление... жёстко. Не с привычным для его сана смирением, а словно с вызовом. – Случившееся – Его промысел. Я указал лишь на то, что был проводником Его жестокой воли.
Юноша усмехнулся «жестокой» и обхватил колени руками. Когда мистер Хайдхилл говорил, что местный патер винит в эпидемии себя, Дарвин представлял посыпающего голову пеплом старца, который не может принять, что мир не состоит из одного только добра... Отец Дилан, похоже, прекрасно осознавал тяжесть положения, что порождало лишь больше вопросов.
– Хотите знать, как Он оказал мне такую честь? – не к месту улыбнулся Дилан. – Это интересует Вас больше, чем осмотр больных? Мне казалось, люди науки всё чаще отворачиваются от Бога.
– Не буду скрывать, мне любопытно, как один священник мог стать причиной целой эпидемии.
– Справедливости ради, я был не один. Со мной это бремя несла девушка, впрочем, она первой умерла от этой напасти. Вы это как-то называете, да?
– Болезнь? Пневмония, насколько мне...
– Нет, когда умирает первый человек из десятков, сотен, тысяч...
– А. Нулевой пациент.
Дарвин придвинулся ближе к святому отцу: он всегда готов был поделиться знаниями, какими бы скромными они пока ни были, но чаще приходилось молчать, чтобы не раздражить безразличного собеседника. Отец Дилан был хорошим священником, раз к нему хотелось тянуться.
– Да, эта девушка была нулевым пациентом. И, как полагается приближённым Господа, она была из презренных и отвергнутых. Тюремная заключённая. Видите ли, я лишь недавно вернулся в родную деревню из столицы, был там... С Вами всё хорошо?
Дарвин наскоро кивнул и проморгался. Нет, не бывает таких совпадений...
– Ну вот, и я должен был её исповедовать. Такой дикой упрямицы я не встречал никогда! Каждую неделю она молчала, и лишь в последнюю нашу встречу, когда я предупредил, что уезжаю, мне удалось разговорить её. Тогда я не воспринял всерьёз её слова о том, что реальны лишь Ад и Дьявол, а Бога придумали люди, чтобы не сойти с ума от отчаяния. Теперь я полностью её понимаю. Она смирилась, что для неё спасения нет, и приняла свои грехи вместо того, чтобы искупать их – мол, если и есть некий высший замысел, то все наши прегрешения тоже входят в него. Я думал, она бредит, а лучше бы прислушался. Может, не провёл бы потом столько времени, коря себя.
– А как её... Простите, как это связано со вспышкой болезни?
– Я не сказал? Она болела пневмонией, перед моим отъездом была совсем плоха. Но говорила так много, будто болезнь была ей нипочём, только раздражала, – святой отец на время затих, задумчиво опустив взгляд. – Может, потому я и расслабился, но я верю: уже тогда всё было предрешено. Она схватила меня за руки, заставила наклониться к ней, когда говорила... Так, на моих руках, болезнь и добралась, должно быть, до нашей деревни.
Патер взглянул на свои ладони – запястья не тряслись, как это обыкновенно бывало, отец Дилан скорее с тщанием выискивал что-то.
– Это вполне вероятно, – сухо заверил Дарвин. Единственный вопрос громыхал в голове, но юноша скорее удавился бы этими словами, чем произнёс их. – Во время церковных служб легко заразиться – все эти поцелуи икон и причастие из одного кубка...
– Значит, больные руки Ребекки Амварт несли нам истину, а не погибель...
– Зачем Вы сказали!
Дарвин вскочил на ноги; его резкий возглас потревожил сонную тишину, стены недовольно загудели. Отец Дилан смотрел на юношу со снисходительной улыбкой.
– А Вы предпочли бы жить в неведении? Мне вот стало легче после того, как я принял, что мы никогда не избавимся от глубинного стремления всё разрушить, добродетель – лишь пыль в глаза.
– Я не об этом... Забудьте. Я здесь не задержусь – если уж... – вырвался горький смешок, – сам господь хочет, чтобы вы болели, мне не под силу с ним спорить. Только посмотрю, как развивается болезнь, и уеду.
– О, только не заразитесь сами!
– Знаю, мне говорили, – на ходу выпалил Дарвин, почти перебив отца Дилана.