Осадок
Сентябрь в университете «Портового города» был не началом, а продолжением серой, бесконечной осени. Воздух в историческом корпусе пах старыми книгами, пылью и сыростью, которую не выветривали даже распахнутые окна. Чуя Накахара чувствовал эту сырость в легких. Он сидел у окна на последнем ряду, сгорбившись, и смотрел, как капли дождя ползут по стеклу, сливаясь в грязные ручьи.
Он ненавидел это место. Оно было слишком тихим, слишком правильным. Каждый скрип его новых, жестких ботинок по паркету резал слух, выдавая его присутствие. Он хотел одного — стать невидимым, раствориться в толпе, но его собственная ярость, вечно клокочущая где-то под ребрами, делала его заметным, как синяк на лице.
Дверь открылась, и в аудиторию вошли двое. Чуя слышал о них — Федор Достоевский и Николай Гоголь, второкурсники с репутацией странных. Федор — высокий, с идеальной осанкой, в строгом черном пальто. Его волосы были черными, но при свете ламп отливали глухим фиолетовым. Глаза цвета индиго скользнули по аудитории без интереса, как по пустой коробке. Гоголь, его тень, — коренастый, неопрятный, что-то бормотал, обнимая потрепанный блокнот. Они сели в центре и погрузились в тихую беседу, отгородившись от всех стеной собственной замкнутости.
Чуя отвел взгляд. Его собственные проблемы были куда реальнее и приземленнее: долги за общежитие, сестра, которая звонила с упреками, и постоянное чувство, будто он застрял в лифте между этажами, и его никто не ищет.
Лекция по макроэкономике была монотонным гулом. Преподаватель, суровый Сёгоро Фукудзава, говорил четко и безапелляционно, как будто высекал истину из камня. Чуя ловил отдельные слова, но смысл ускользал. Его мысли были в другом месте — в дешевом баре на окраине, где он подрабатывал вышибалой, в гуле музыки, в адреналине, который хоть как-то заставлял чувствовать себя живым.
Шорох у двери заставил его поднять голову.
В проеме стоял парень в длинном бежевом пальто,с растрепанными каштановыми волосами. На его шее и на запястьях, выглядывающих из-под рукавов, виднелись свежие, белые бинты. Он выглядел так, будто только что проснулся или бродил по городу всю ночь.
—Дазай, — голос Фукудзавы звучал ровно, но в нем слышалось привычное, утомленное раздражение. — Опоздание стало вашей визитной карточкой.
—Простите, сэнсэй, — сказал Осаму Дазай легким, пустым голосом, не пытаясь даже искать оправданий. — Я задержался.
Он прошел к свободному месту, его взгляд на секунду упал на Чую. Это был не изучающий взгляд, а просто констатация факта: «А, кто-то сидит». Потом Дазай опустил голову на сложенные руки и, кажется, мгновенно уснул.
Чуя стиснул зубы. Что-то в этой показной отстраненности, в этих бинтах — будто выставленный напоказ маскарад боли, в который он не верил, — бесило его до дрожи. Позер.
После звонка он первым ринулся к выходу, толкнувшись плечом с кем-то тощим и угловатым в дверях.
—Осторожно, — прозвучал хриплый, сдавленный кашель, а не голос. Рюноскэ Акутагава, бледный, с темными кругами под глазами, смотрел на него не со злобой, а с каким-то изнуренным раздражением. Рядом с ним, вздрагивая, прижимался к косяку Ацуши Накадзима.
Чуя промычал «прости» и прошел мимо, не глядя. Акутагава, казалось, его даже не заметил, увлеченный своим кашлем и попыткой отдышаться.
Чуя вышел в переход — длинный коридор со стеклянными стенами, за которыми хлестал дождь. Он прислонился к холодному стеклу, закрыв глаза. Нужно было дышать. Просто дышать, пока это раздражение не разорвало его изнутри.
— Тяжелый день?
Голос был тихим,безразличным, почти без интонации. Чуя открыл глаза. В отражении в стекле, чуть сбоку, стоял Дазай. Он не курил, просто стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел в дождь.
—Какая тебе разница? — буркнул Чуя, не оборачиваясь.
—Никакой, — честно ответил Дазай. — Просто спросил. Ты выглядишь так, будто готов проломить эту стену головой. Это… заметно.
Чуя резко обернулся.
—А ты выглядишь так, будто тебе на все плевать. Это тоже заметно.
На лице Дазая ничего не дрогнуло,только в уголке глаза залегла тень чего-то усталого.
—Потому что так и есть. Сегодня, во всяком случае. Вчера было не все равно. Завтра, может, снова будет. А сегодня — скучно. Все предсказуемо. Лекции, дождь, люди, которые злятся на то, на что злиться не стоит.
Он подошел ближе, и Чуя почувствовал легкий запах аптечного антисептика и стирального порошка.
—Ты о чем? — спросил Чуя, чувствуя, как знакомая волна гнева подкатывает к горлу.
—Ни о чем конкретном. Просто… атмосфера. — Дазай пожал одним плечом. — Везде эта тихая истерика. Все куда-то бегут, чего-то боятся, на кого-то злятся. Как в пробирке перед тем, как ее встряхнут. Надоело.
Он говорил странно, отстраненно, будто комментировал погоду. И в этой отстраненности была своя, пугающая искренность.
—Нашел кого слушать, — проворчал Чуя, но не ушел.
Дазай посмотрел на него прямо.Его глаза были пустыми, как два заброшенных колодца.
—Мне не нужно, чтобы меня слушали. Мне нужно, чтобы что-то произошло. Что-то настоящее. А не эта… бесконечная репетиция жизни.
Он вдруг резко вздрогнул, как будто очнулся от своих мыслей, и его лицо на мгновение стало обычным, почти человеческим — уставшим и растерянным.
—Заболтался. Не обращай внимания. Дурной день. — Он повернулся, чтобы уйти.
—Погоди, — неожиданно для себя сказал Чуя. — Бинты… это что, для драматизма?
Дазай остановился.Он не обернулся, его плечи слегка напряглись.
—Нет, — ответил он тихо. — Это чтоб не пачкать одежду. Кровь плохо отстирывается.
И он ушел, растворившись в сером потоке студентов, спешащих на пары.
Чуя остался один. Дождь стучал по стеклу, за которым мир был размыт и бесформен. Внутри было тепло, сухо, пахло половой тряпкой и старым деревом. Обычный учебный день. Ничего не произошло. Никаких истерик, никаких сцен. Просто странный, забинтованный тип наговорил какую-то ерунду и ушел.
Чуя выпрямился, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Нужно было идти на следующую пару. Потом в библиотеку. Потом на подработку. Бесконечный, предсказуемый круг.
Он посмотрел на свое отражение в стекле — взъерошенные рыжие волосы, насупленные брови, глаза, полные немой ярости. «Пробирка», — вспомнил он слова Дазая. Глупость какая-то.
Он тряхнул головой, решительно развернулся и пошел по коридору, смешавшись с толпой. Стеклянные стены тянулись по обе стороны, а за ними бушевал осенний ливень. Мир был прочным, привычным и скучным до тошноты. Ничто не предвещало конца.
Конец первой главы.