Лети, Сирин!

Официант ставит подле меня уже третий по счету виски со льдом, и я отрешенно киваю ему в знак благодарности. Впрочем, я не просил его повторить выпивку — прыткий паренек в белой рубашке под классическим жилетом и без того знает, как мне угодить. Ему заранее известно, что я буду пить, и он всегда предусмотрительно приносит мне пепельницу. Но важно другое: столик на двоих в центре зала, в самой гуще посетителей, неизменно остается за мной — это официант тоже принял во внимание спустя месяц моих регулярных визитов в джаз-клуб.

Здесь я курю бесконтрольно часто. Не замечаю, как быстро наполняется окурками тяжелая стеклянная пепельница — она тут же пустеет, благодаря тому самому мальчишке-официанту. Он придерживается главного правила: пустая пепельница, но полный стакан. Не помню, чтобы он его нарушал.

Вокруг меня сгущается сигаретный дым, и я сощуриваюсь, совершая новую глубокую затяжку. Машинально надвигаю на лицо шляпу. Рука по наитию тянется к выпивке, и я отхлебываю немного. Не глядя ставлю стакан справа от себя. Безотрывно смотрю на сцену.

Фиолетовый шелк переливается под лучами сценического освещения, местами натягивается на округлых бедрах от плавных соблазнительных движений. Изящные руки, облаченные в длинные перчатки в тон платья, касаются то стойки для микрофона, то женственных притягательных изгибов, в кокетливом жесте мягко накрывают полные напомаженные губы. Светлые локоны волнами ниспадают на спину и плечи, обрамляют лицо. В голубых глазах сверкает предательская дьяволинка, и в те моменты, когда она виднеется отчетливее всего, миловидные черты искажаются, являя самую суть — то, до чего я сумел добраться даже на расстоянии.

Меня испепеляет жар. Рубашка под пиджаком мокрая. Хочется снова затянуться сигаретой, но я только-только докурил.

Она поет о любви. Всегда о любви! Но отчего-то мне кажется, ей совершенно неведомо, что такое любовь. Петь и знать, о чем поешь, — разные вещи. Нет, она не знает. Но думает, ей известно это лучше других.

Всякий раз, как я вижу ее на сцене, в меня врезается четкое убеждение: она не может быть красивее, чем сегодня. Однако сие убеждение благополучно идет прахом: этим вечером она еще более красива, нежели в прошлую нашу встречу. Я жадно смотрю вперед, почти не моргая, и она преображается у меня на глазах. Хорошеет с каждой исполненной песней, за которой следует всплеск аплодисментов. И эти, образно говоря, метаморфозы, незаметные чужому глазу, длятся до тех пор, пока ее выступление не доходит до финала. В финале она всегда прекраснее: чем вчера, чем сегодня в начале программы. И по обыкновению именно под конец ко мне приходит то самое убеждение, чтобы потом вновь статься обманчивым.

Я не намерен скрывать очевидного: женщина со сцены навсегда покорила меня в один далекий вечер. Теперь я безнадежно влюблен. Но влюблен не так, как поется в тех музыкальных композициях, что она исполняет. Моя любовь ни на что не претендует. Я ни на что не претендую. Предпочитаю иллюзиям реальность. Реальность, где мне проще оставаться в тени. Быть сторонним наблюдателем. Ждать, что она ответит мне взаимностью, — глупое, абсолютно бессмысленное занятие. Ожидание по сути своей бессмысленно. Мне известно наверняка: женщина со сцены никогда не будет моей.

Ее зовут Вивьен. Мало кто здесь знает ее имя — разве что, сценический псевдоним. Мне же, как госслужащему, узнать о ком-то больше положенного не составляет труда. Однако в Вивьен Аддерли меня прельщает некоторая загадочность, так что, кроме ее имени и рода деятельности, мне больше ничего неизвестно. Все, что я хотел знать, стало мне доступно либо из-за служебного положения, либо попросту лежало на поверхности. Об остальном мне больше нравится фантазировать. Не мечтать — именно фантазировать. Есть в этом нечто особенное. Потому как на деле сама Вивьен Аддерли вовсе не особенная. Даже для меня — наивно убежденного в обратном.

Она редко уходит из джаз-клуба одна. Ей привычнее упорхнуть отсюда под руку с мужчиной — это как раз то немногое, что лежало на поверхности. Сгораю ли я от ревности, зная об этом? О, да. Питаю зависть к тем мужчинам, что с легкостью завоевывают ее внимание? Возможно. Может ли это натолкнуть меня на сумасбродство? Едва ли.

И все же бывало, я подвергался неприсущему мне нездоровому любопытству. Выжидал, когда Вивьен выйдет из гримерной, у которой околачивался ее очередной воздыхатель, и тайком поглядывал, как она принимает в подарок драгоценные безделушки: подарок не в качестве благодарности за выступление — так услаждают любовниц. Насмотревшись вдоволь на обмен любезностями, я шагал за ними бесшумной тенью, если располагал подходящим настроением. Но не могу сказать, что настороженно следил. Следовал.

Так я узнал, где живет Вивьен, — в этом вопросе мне не пришлось пользоваться служебным положением. Мужчина, с которым она в тот день ушла из джаз-клуба, не делал ничего предосудительного: просто проводил Вивьен до подъезда и, расцеловав ей руки, смиренно удалился. Правда, во вторую их встречу он остался у нее до утра. И больше рядом с ней я его не видел.

Собственно, как и всех прочих.

Вивьен кажется мне недосягаемой, но в то же время доступной. Не уверен, что она гонится за деньгами и роскошной жизнью — этого ей хватает с лихвой. Полагаю, Вивьен просто любит мужчин. Любит внимание. Она создана для того, чтобы ею восторгались, ради нее шли на риски, перед ней падали на колени и не боялись враз лишиться всего: многолетнего брака, высокого положения, завидной репутации. Вивьен подпускает к себе только состоятельных и влиятельных мужчин, а это всегда рискованно. Не для нее — для них.

Вот почему ни я, ни моя любовь ни на что не претендуем. Вивьен Аддерли далека от постоянства, и ни твой шарм, ни баснословный счет в банке ни коим образом не породят в ней желание остаться с тобой навсегда или хотя бы осчастливить длительным романом. То, что Вивьен Аддерли позволила тебе прикоснуться к ней, — уже счастье. А если ты побывал в ее постели — можешь со спокойной душой от этого счастья помереть. Мне же на подобное рассчитывать не приходится: я убежден, что хочу оставаться в тени. Не потому, что это все, что мне от безысходности осталось, — хочу по своей воле. Смотреть со стороны, фантазировать. Видеть во снах, держать вожделенный образ в голове. Каждую ночь представлять, как она становится моей, покуда в настоящем она оставалась ничьей, даже если ее постель была согрета чужим телом.

Я не пропускаю ни единого ее выступления. Привычным движением руки надвинув на лицо шляпу, наблюдаю, как она влюбляет в себя здесь каждого второго мужчину, если не всех до единого. Я всегда взбудоражен. Возбужден. Меня приятно успокаивает мысль, что за полями шляпы среди восторженных слушателей вокруг я точно невидимка. Мною правит уверенность, что эта неприметность неизменна: захочу — проследую за Вивьен и ее очередным любовником, прокручивая в голове несбыточный сценарий, где набрасываюсь на него с кулаками и отвоевываю себе ее внимание. Если же нет — просто провожу их взглядом и немного погодя в своей постели стану представлять ее с ним, чертыхаясь от злобы, а подуспокоившись, — уже с собой. Представлять, все так же фантазировать, удовлетворять свои низменные желания, что интеллигентному джентльмену не пристало обозначать перед женщиной. Я взаправду останусь удовлетворен мимолетной фантазией: мне ничто не помешает все повторить. И пока я вдали от нее без желания и возможности приблизиться, пока не познал ее настоящую, меня не настигнет разочарование.

Однако одним днем все меняется, и я осознаю, что откровенно себе лгал. Мои визиты в джаз-клуб оборачиваются непредсказуемостью, и это враз рушит привычное мне беспечное существование. Сперва происходящее кажется мне иллюзией, но на сегодняшний день я вынужден признать: действительность далека от иллюзии. И скорее, к сожалению, нежели к счастью.

Я растерян. Если не сказать напуган. Все еще взбудоражен и куда больше обычного возбужден. Я слушаю выступления Вивьен Аддерли больше полугода и ни разу не ловил на себе ее ответный взгляд. Прежде она никогда не замечала меня, но в последние несколько моих посещений в джаз-клуб я отчетливо вижу: Вивьен на меня смотрит. Смотрит, когда плавно покачивает бедрами в такт живой музыке, и когда ее полный необъяснимого магнетизма голос легко взмывает к высоким нотам; когда она шепчет в микрофон или смеется, как будто надо мной. И будь я проклят, если ошибаюсь. Будь дважды, нет, трижды проклят!

По иронии судьбы, немыслимое, казалось бы, расстояние между нами вмиг сокращается именно тогда, когда я подумываю не появляться в клубе какое-то время — наиглупейшая затея, стоит заметить, ибо без вечеров здесь моя жизнь разом станет пустой и бессмысленной, какой была до появления в ней Вивьен. Сегодня нас больше ничего не разделяет: ни мои предрассудки, ни столики с другими слушателями, ни небольшая пропасть у подножия сцены. После своего выступления, когда народ понемногу расходится кто куда, Вивьен дефилирует к моему столику, как если бы всегда так делала. Я внутренне сжимаюсь, а внешне — съеживаюсь, как от холода, тогда как внутри меня вспыхивает уже знакомый жар. Она приближается. С не деланным изяществом садится и, намертво пригвоздив меня к стулу одним лишь взглядом, тянется к пачке сигарет у моего локтя.

— Как давно вы коротаете здесь свои вечера? — непринужденно спрашивает она, сунув в рот сигарету.

Я замираю на мгновение от звука ее голоса, но быстро прихожу в себя и щелкаю металлической зажигалкой вблизи ее лица.

— Трудно сказать, — лгу безбожно. — Довольно давно, — тут же выдаю правдиво.

Когда Вивьен подкуривает сигарету, огонек зажигалки у меня в руке мгновенно гаснет. Она улыбается и в наигранном, как мне кажется, блаженстве прикрывает веки. Длинные ресницы отбрасывают тени на ее щеки, слабо трепещут.

— Значит, довольно давно, — вторит Вивьен и длинно выдыхает, кивая своим мыслям. — Я это заметила.

— Заметили? — вырывается у меня прежде, чем я берусь подумать над своей репликой.

Вивьен смеется, игриво отбрасывая белокурые кудри на спину. Драгоценные камни в ее колье причудливо переливаются в свете потолочных ламп, сияют под колышущимся пламенем свечи на столе. Я несколько раз отупело моргаю, отводя взгляд от ее откровенного декольте.

Нет, не может быть. Она никогда не смотрит на меня — затесавшуюся в толпе невидимку.

— Почему это вас так удивляет?

— Не могу знать.

— У меня хорошая память на лица, — отмечает Вивьен, постукивая сигаретой о край пепельницы, — и я, так или иначе, запоминаю завсегдатаев. К тому же вы сидите прямо напротив сцены — вас сложно не заметить.

Насмешливая улыбка нагло трогает мои губы. Выходит, стремление быть неприметным сыграло со мной злую шутку.

Я смотрю на Вивьен в упор, пока она курит. Ее губы складываются трубочкой, когда она затягивается, расслабляются, когда с наслаждением выдыхает дым, между делом изгибаются в полуулыбке. Я сгораю от чувств, от возможности видеть ее столь близко. Еще мгновение — и на моем месте останется одно лишь пепелище.

— Ваш голос, — тихо говорю я, словно загипнотизированный движением ее губ. — Вы невероятно талантливая певица.

Вивьен переводит взгляд на меня, и я делаю над собой усилие, чтобы под его напором не потупить свой.

— И как долго вы собирались с силами, чтобы мне об этом сказать? — почти язвит она, чуть сузив глаза.

— Я не собирался, — немедля рублю правду-матку.

Вивьен молчит. Вглядывается тщательнее, щурится явственнее. Она удивлена моему ответу — не иначе привыкла к другому.

— Что ж, — Вивьен поднимается из-за стола, оставив докуренную сигарету в пепельнице, — до скорых встреч.

Я ничего не отвечаю. Только киваю учтиво, придерживая шляпу на макушке. Не отнимая взгляда от ее понемногу удаляющейся спины, на ощупь тянусь к виски. Одним махом пью до дна.

То, что я до этого дня себе думал, обесценилось, разбилось вдребезги. Мои убеждения, равно как и желания, сделались пустым звуком. Вивьен стоило лишь сойти со сцены, сесть рядом, заговорить со мной — и вот, я уже готов ползать у нее в ногах. Еще до того, как она полностью пропадает из поля моего зрения, мне становится ясно: теперь одних лишь фантазий темными ночами мне мало. Я хочу ее. Впервые за полгода хочу не ее образ, воссозданный мною, где-то приукрашенный и доведенный до идеала. Хочу ее настоящую: тело, мысли, слова. Хочу, чтобы она смотрела только на меня, чтобы говорила только со мной и отдавалась мне одному.

Следующие день-два я не думаю ни о чем, кроме нашего до смешного короткого разговора, а вновь оказавшись в клубе, не могу усидеть на месте — до конца ее выступления мне не дотянуть. Так и не дождавшись, когда Вивьен пропоет последнюю ноту, я выхожу на улицу. Мне зябко, несмотря на то, что нынче осень оказалась теплой, и вскоре я принимаюсь бесцельно нарезать круги у входа в клуб. Поглядываю на часы, киваю себе: пора.

У гримерной Вивьен сегодня никто не дежурит, и мысль о том, что мне не приходится выстраиваться в очередь, несколько забавит. Нервно поигрывая зажигалкой в кармане брюк, я начинаю тихонько насвистывать себе под нос. Невыносимо ждать. Но так уж бессмысленно, как прежде казалось? Это утверждение, подобно всем прочим, тоже сделалась обманчивым.

Вивьен долго не выходит, и я всерьез теряю терпение. Однако едва она появляется, я как по команде расправляю плечи, выпрямляюсь и заполошно выдергиваю руки из карманов.

— Вы, — строго произносит она. Ухмыляется.

— Не сочтите за дерзость, — не теряя ни минуты, сдавленно начинаю я, но тут же преисполняюсь уверенности и продолжаю без прежней робости: — Могу я угостить вас ужином?

Ухмылка Вивьен перерастает в полноценную улыбку, но держится она довольно отстраненно — сейчас в ней нет той непринужденности, с которой она садилась за мой столик несколько дней назад. Я поражаюсь себе. Вот так открыто говорить с ней без запинки? Немыслимо.

Вивьен словно намеренно раздумывает над ответом, и я вижу некую растерянность на ее улыбающемся лице. Вероятно, она ожидала от меня презента. В ином случае мужчинам здесь делать нечего: сначала они преподносят ей дорогие подарки, а уж потом предлагают свое общество. Мне же предложить ей нечего — только себя. Не потому, что я лишен возможности купить для нее очередную драгоценную безделушку — деньги у меня водятся. Пусть другие мужчины пытаются ее купить. Я же хочу, чтобы она осталась со мной за просто так.

— Я не ужинаю так поздно, — наконец, произносит Вивьен.

— Тогда мы можем просто выпить вместе, — настаиваю я: пан или пропал.

Она в подобии удивления вскидывает брови и, коротко оборачиваясь через плечо, проходит мимо меня по направлению к служебному выходу.

Немного помедлив, я иду за ней, хотя понимаю, что самонадеянно испытываю судьбу. Я жду слишком многого, тогда как еще совсем недавно и не мыслил о подобном. Доверчиво рассчитываю на везение или еще бог весть что. Но мне приходится покориться. И будь что будет.

— Вивьен!

Она оборачивается, уже успев ухватиться за дверную ручку автомобиля, что ожидает ее неподалеку от клуба.

— Вы знаете мое имя? — недоумевает Вивьен, когда я подбегаю к ней, чуть запыхавшись.

— Роберт Уилморд, — представляюсь чинно и бездумно протягиваю ей ладонь.

Вивьен отдергивает руку от дверцы, точно та накалилась докрасна и больно обожгла ей кожу. Она не отрывает от меня настороженного взора, но при этом допускает соприкосновения наших ладоней.

— Позвольте? — Глядя исподлобья, я слегка склоняюсь к ней и легонько касаюсь губами тонких белых пальцев.

— Я пью только шампанское, — говорит Вивьен.

Она улыбается, и я неосознанно отвечаю. Провожаю ее до своего авто, что предусмотрительно сегодня взял — обычно я предпочитаю пешие прогулки, а на машине добираюсь, в основном, до работы.

Мне приходится заплатить больше положенного, чтобы в ресторане нам предоставили лучший столик. Но это ничего: деньги у меня по-прежнему есть. Официант приносит меню, позволяет себе навязать нам особенно вкусные и, разумеется, дорогие блюда, а также с нажимом интересуется, что мы будем пить.

Я заказываю шампанское для Вивьен, виски для себя и ассорти из закусок. Официант сверкает неуемной улыбкой, и я смотрю на него строго, лишь бы поскорее удалился. Благо, намеки быстро становятся ему понятны, и в то же мгновение его как ветром сдувает. Мы с Вивьен остаемся наедине.

— Может, все же поужинаете? — спрашиваю ненавязчиво, в отличие от официанта немногим ранее.

— Закусок вполне достаточно. — Вивьен откладывает на тарелку шпажку, с которой сняла кубик сыра с крупной зеленой виноградиной. — Отчего же вы сами отказались от ужина?

Я не отвечаю: занят тем, что смотрю на ее влажные губы с откровенной пытливостью. Впрочем, Вивьен привыкла к такого рода вниманию со стороны мужчин. Это не вызывает у нее ни стеснения, ни желания увильнуть от столь пристального взора.

Мы говорим о музыке. Об искусстве и понемногу приближающейся зиме. Вивьен любит лето — отчего-то я в этом не сомневался. Мне больше по душе зима, но я не делюсь с ней этим. Соглашаюсь во всем. Всерьез думаю, мы даже чем-то похожи.

Я не знаю, сколько прошло времени, но шампанское уже на исходе, а виски благополучно развязал мне язык. Не помню, когда в последний раз так много говорил и искренне этого хотел. Вивьен смеется над чем-то, что мне совсем не кажется смешным, и у нее это выходит очень даже правдоподобно. Не знаю, может, ей в действительности смешно, а я просто редкостный зануда, но могу сказать наверняка, что ее шутки меня веселят взаправду. У Вивьен это выходит непринужденно, без малейших стараний быть смешной, и я восторгаюсь этой ее способностью. Когда-то мне ничего не хотелось о ней знать. А теперь я готов застрять в этом дне, в этом волшебном вечере, чтобы она успела рассказать мне все и даже больше.

Я делаю вид, что не знаю, где она живет, и спрашиваю, куда ехать. Мы добираемся быстро. На меня наседает жуткая тоска: увы, этот вечер все-таки закончился.

— Доброй ночи, мистер Уилморд, — щебечет Вивьен, и ее хмельная улыбка щемит мне сердце.

— Благодарю за вечер, Вивьен.

Она не спешит одергивать руку, пока я дольше, чем следовало бы, прижимаюсь губами к тыльной стороне ее ладони. Терпеливо ждет, смотрит исподлобья. Я же, напротив, себя одергиваю. Отпускаю ее. Вскидываю ладонь, когда Вивьен коротко оборачивается через плечо на подходе к подъездной двери.

Этой ночью я не сплю. Следующей тоже. Рабочие будни не помогают отвлекаться от мыслей о Вивьен. Я думаю только о ней.

Вечер в джаз-клубе точно глоток свежего воздуха. Вивьен блистает на сцене, и теперь я не прячусь за надвинутой на лицо шляпой. Смотрю на нее без зазрения совести, улыбаюсь, когда наши взгляды сталкиваются, иной раз тихо смеюсь, роняя голову. Она заигрывает со мной: улыбкой, глазами, жестами. И я убежден: сегодня она поет для меня.

Мы гуляем по парку в вечернем сумраке. Медленно шагаем по дорожке света, отбрасываемого уличными фонарями.

— Значит, вы никогда не были женаты? — картинно удивляясь, уточняет Вивьен. Она кутается в меховую накидку, постукивая каблуками полуботинок по асфальту.

— Ни жены, ни детей. — Я пожимаю плечами. — Слишком много работаю.

— Тем не менее, время на посиделки в клубе у вас находится, — слегка толкнув меня бедром, ехидничает Вивьен.

Я ухмыляюсь. И то верно.

— Для того чтобы построить семью, несколько свободных вечеров в неделю недостаточно, — со знанием дела заявляю я, хотя прекрасно понимаю, что несу чушь.

— Чушь, — в подтверждение моим мыслям, хмыкает она. — Несуразица.

Мне смешно, и я этого не скрываю. Нечасто со мной случается так, что я скалюсь без особого повода.

— Веселитесь? — Вивьен вздергивает бровь, тихонько звякнув цепочкой своего ридикюля.

— Да. Мне весело с вами.

Она бросает короткую усмешку. Хватает меня под локоть и, глядя снизу вверх, проявляет снисхождение.

— Наслаждайтесь, мой милый!

И я наслаждаюсь: каждой минутой, каждым мгновением рядом с ней. И чем больше этих мгновений наполняют мою серую жизнь, тем яростнее становится желание сделать эту женщину своей.

— А вы были замужем?

Она качает головой. Не похоже, что мой вопрос застал ее врасплох.

— Связать с кем-то свою жизнь? Нет, что вы. Я слишком люблю свободу и остаюсь достаточно благоразумной для того, чтобы не жертвовать ею ради мужчины.

Я кренюсь в противоположную сторону, якобы подкурить сигарету. Убираю зажигалку в карман, какое-то время сжимаю ее в кулаке.

Мне до зубного скрипа неприятно слышать, что Вивьен предпочитает менять мужчин как перчатки, пусть я и знал это с самого начала. Меня всего корежит от осознания, что наши встречи ни к чему не приведут. Я хочу в открытую разразиться гневом при мысли, что никогда не буду для нее единственным — теперь я просто один из тех, кто караулит ее у гримерной, дабы урвать немного ее внимания. А если повезет, получить ее всю, чтобы потом стать ненужным, погрязнуть в забытье.

Нет. Она понятия не имеет, о чем всегда поет. Она любит только себя. Свою мнимую свободу.

— Вы эгоистичны, — замечаю беззастенчиво.

Вивьен бросает несколько недоуменный взгляд, и я охотно его ловлю. Неспешно затягиваюсь. Смотрю безотрывно, даже нагло.

— Это так, — непринужденно кивает она. — Вам это претит?

Я на мгновение теряюсь: Вивьен улыбается столь открыто, столь обворожительно и ярко, что дыхание спирает, и сердце заходится в неистовстве. Увы, это не поддается моему контролю — с ней я точно оголенный нерв: беззащитен и слаб перед своими чувствами, низменными реакциями, коим из раза в раз поддаюсь. Эта женщина продолжает откровенно глядеть в ответ и все так же улыбается в ожидании моего отклика.

Я вновь затягиваюсь да поглубже, следом отворачиваюсь в сторону — отнять взгляд стоит мне нечеловеческих усилий, но дымить ей в лицо я бы не посмел. Выдыхаю почти судорожно, сощуриваясь, — это приятно кружит голову. Отвечаю прямо, без обиняков:

— Мне претит все, что в вас есть.

Вивьен выдерживает недолгую паузу перед тем, как расхохотаться во весь голос. Я вздрагиваю. Она решила, я так шучу? Напрасно. Меня настолько же сильно отвращает эта ее доступность и показная инфантильность, насколько душат чувства. Вивьен — страшный человек, я это осознаю. И я бы никогда не посмел так ее охарактеризовать, не будь мои чувства столь сокрушительны. Все мое существо тянется к ней, и это поистине непреодолимо.

Я вижу в ней Сирѝн. Свободолюбивую женщину-птицу с лицом прекрасной девы, чья изящная шея украшена драгоценностями. Это искусительница с чарующим голосом. Предвестница страданий. В различных сказаниях пение Сирин неистово хотелось слушать вечно, и она давала такую возможность. Однако все имеет свою цену, а потому тогда как одни слепли от ее пения, другие безвозвратно сходили с ума. Сирин была для человека испытанием, перед которым выстоять мог лишь самый стойкий.

Вивьен — моя Сирин. И я должен выстоять.

Мне приходится размышлять об этом все оставшееся время нашей прогулки. Я провожаю Вивьен уже за полночь. Злюсь страшно, но неизменно тянусь к ней. Почему она не могла остаться для меня просто фантазией? Почему стала явью и превратила в своего раба, чья незавидная участь — страшные пытки сперва от удовольствия быть с нею рядом, а потом и осознания, что этого больше не повторится?

— Вы просто душка, мистер Уилморд, — мурлыкает Вивьен, смахивая с рукава моего пальто прилипшие ворсинки. — Вы мне нравитесь. — Она вдруг хмурится. — Ваша серьезность... Вы всегда такой или только со мной?

Не поднимая головы, я улыбаюсь так искренне, как только могу, покуда внутри меня истерично мечутся противоречия. Я не в ладу с собой: говорю себе одно — делаю прямо противоположное; выстраиваю в уме логические цепочки — рву в клочья; обещаю — нарушаю. Я весь — сплошное противоречие.

Покуда я поддаюсь тоске о той поре, когда мне ничего не было нужно, кроме пения Вивьен, она продолжает хмуро смотреть на меня. Скорее, даже присматриваться. Женщины говорили, я хорош собой, и мне хочется, чтобы Вивьен думала так же. Вероятно, именно это сейчас крутится у нее в голове — как знать? Я вскидываю голову, и наши взгляды пересекаются. Сглатываю судорожно, когда мне открывается явная заинтересованность в голубых глазах напротив.

— Сладких снов, — не дожидаясь моего ответа, Вивьен круто разворачивается на каблуках и уходит.

Я курю у нее под окном. Не знаю, сколько уже стою, но возвращаться домой и не думаю. Улица засыпает, окна гаснут одно за другим. Вокруг темно. Воздух влажный, тяжелый. Собирается дождь.

Меня снова мучает бессонница, терзают мысли о Вивьен. Если бы я мог хоть что-нибудь изменить! Однако я не властен над своим будущим, над будущим Вивьен. Я — просто эпизод. Один из. После меня будут другие, а потом еще и еще. Я не могу это остановить. Или могу? Что я вообще могу, кроме как изнывать от любви к моей Сирин?

Я бреюсь начисто — не единого волоска не пропускаю. Прижимаю ладони к щекам, что пощипывают от антиядерного бальзама после бритья. Зачесываю волосы назад. Застегиваю рубашку, повязываю галстук.

Сегодня пятница. После работы я еду в джаз-клуб. Возня с бумагами вызывает мигрень, плюс накладывается страшный недосып и нервозность. Но я знаю, что сейчас увижу Вивьен — и все забудется. Я забуду, как ее нутро мне отвратительно, и во мне останется лишь обжигающее чувство болезненной любви к ней, распирающее восхищение ею. Я стану ее боготворить. Преклонюсь перед ней. Приму все, что она готова мне дать. С легкой руки стану «одним из», чтобы после себя пропустить следующую жертву безжалостной, но такой прекрасной Сирин — моей и ничьей свободолюбивой птицы.

Когда мы встречаемся после выступления, я невольно смотрю на ее шею, где сверкает роскошное колье. Новое? Прямо сейчас у нее есть кто-то еще? Паника стискивает мне горло, и я гневно раздуваю ноздри, покуда драгоценные камни слепят поблескивающие яростью глаза.

— Роберт! — весело восклицает Вивьен и берет меня под руку, заставляя отвлечься от удручающих мыслей. — А вы все хмуритесь, — шутливо замечает она. — Поехали выпьем шампанского, мой дорогой? Я так хочу шампанского!

— Как вам будет угодно.

Вивьен смеется, едва мои губы касаются ее пальцев. Я обнимаю ее за талию, веду за собой к служебному выходу, провожаю к своей машине.

Мы хохочем над чем-то, пока автомобиль мчит нас в ресторан. Я не пью сегодня, покуда Вивьен хлещет шампанское, точно воду. Она так хороша, когда пьянеет. Глаза блестят, улыбка не сходит с лица, смех практически не утихает.

Моя Сирин. Моя и ничья.

Я категорично качаю головой, когда официант пытается навязать нам еще одну бутылку шампанского. Вивьен морщит нос, заслышав мой отказ. Тушит сигарету в пепельнице.

— Мы уходим?

— Подышим свежим воздухом? — предлагаю я, поднимаясь из-за стола.

Она обдумывает мое предложение, словно оно как-то повлияет на ее дальнейшую судьбу. А потом решительно встает, оправляя подол платья, и вкладывает руку в мою ладонь, которую я крепко сжимаю без страха навредить этой хрупкости своей силой.

— Вы замерзли. — Я обеспокоенно гляжу на то, как Вивьен вжимает голову в плечи под меховой накидкой. — Куда хотите поехать?

— Роберт. — Она становится напротив меня почти вплотную. — Отвезите меня домой.

Я жмурюсь от досады, вскользь ощущая на себе ее слабое дыхание. Отчего же время летит так быстро? Мне его мало. Ничтожно мало времени рядом с ней. Вивьен ускользает от меня. Чем ближе становится, тем быстрее ускользает.

— Конечно, — мягко отзываюсь я и, крепко обнимая ее за плечи, веду в сторону припаркованного авто.

Она молчит всю дорогу, и я не на шутку пугаюсь. Вивьен устала от меня. Я тяжелый, пресный человек, и ей наверняка больше не интересно проводить со мной время. Однако перебирая варианты такого развития событий, я не добираюсь до истины. Я слишком к себе несправедлив, а оттого не сразу могу взять в толк, почему Вивьен так быстро захотела вернуться домой.

Она выходит из машины, как только автомобиль останавливается, и я не успеваю ее опередить, дабы как полагается проявить галантность и открыть для нее дверь. Выпрыгиваю следом, буквально выдергивая ключ из замка зажигания, оставляю шляпу на заднем сидении.

— Подождите, Вивьен, — тараторю нервно, быстро настигая ее почти у самого входа в подъезд. — Куда вы так спешите? Я сделал что-то не так? Совершил какую-то оплошность?

Она оборачивается, и я, как назло, млею перед ней. В какой-то идиотской неловкости переступаю с ноги на ногу, ищущим взглядом блуждая по ее лицу, жду ответа.

— Останьтесь сегодня со мной.

Небеса обрушиваются прямо на мою голову, едва Вивьен это произносит. В затылке гулко пульсирует, виски стягивает болью, в груди рьяно барабанит сердце. Она просит остаться. Просит сделать ее своей. И даже в такой момент я понимаю, что окончательно приблизился к пропасти, куда хочу броситься без оглядки. Этот час настал. Сегодняшний день закончится, и завтра для меня уже не настанет.

Но все же, я должен выстоять. Даже если кажется, что это уже невозможно.

Вивьен бросает ключи на комод у входа в квартиру, и туда же летит ее ридикюль, брякая цепочкой. Она с удовлетворенным стоном сбрасывает с себя накидку прямо на пол, сходу подходит к столику, где выставлены бутылки с крепким алкоголем.

— Вы сегодня не пили, — констатирует Вивьен, протягивая мне налитый виски в стакане.

— Я и без того пьян вусмерть, — срываюсь на откровения, поднимая за ней накидку.

— Мой милый. — Она покачивает головой, изящно опускаясь на софу с высокой спинкой. — Вы даже не представляете, как меня забавит ваша серьезность, с которой вы порой переусердствуете.

— Вам это претит? — интересуюсь я, привалившись поясницей к книжному шкафу, куда не бросаю и мимолетного взгляда, равно как и на убранство квартиры. Я вижу только Вивьен. Мне безразлично, что вокруг.

— Я бы ответила, что мне претит все, что в вас есть, но это будет несусветной ложью.

Значит, мой тогдашний ответ ее все-таки задел. Или Вивьен просто дурачится?

— Признаться, мне нравится все, что в вас есть, — продолжает она, пригубив виски, от которого я отказался. — Ваша серьезность меня нисколько не отталкивает. Мне думается, за ней скрывается нечто совсем другое. Нечто потрясающее. И я хочу в этом убедиться.

Я улыбаюсь от уха до уха. Вивьен потянуло на откровения?

— Мне нечего скрывать.

— Это непреднамеренно. — Она встает, и стакан тихонько стукает о поверхность стола. — Вам самому неизвестно, как вы раскроетесь в тот или иной момент.

— Разве мы не знаем себя лучше, чем это доступно другим?

Вивьен смеется, мягкой поступью приближаясь ко мне.

— Уверена, это не так. Порой другим проще прознать нас настоящих, нежели нам самим. Мы не можем быть к себе объективны. Вам так не кажется, мистер Уилморд?

Она слишком близко. Ее дыхание обжигает мне кожу, сладкий запах скручивает приятной болью низ живота. Я теряю нить нашего разговора. И лишь одно набатом звучит в голове: я должен выстоять. Завтра настанет и для меня. Пропасть, куда я вот-вот шагну, не поглотит меня на веки вечные.

— Сирин, — шепчу порывисто, и мои действия больше не поддаются контролю. Талия Вивьен намертво стиснута моими ладонями, ее грудь впритык прижата к моей, и когда я чуть наклоняюсь, наши носы легонько соприкасаются.

— Как вы сказали? — тем же шепотом недоуменно выдыхает она, погружаясь в черноту моего въедливого взгляда. И не будь мне известно, кто передо мной, и что это существо собой являет, то решил бы: ей тоже нестерпима наша близость, и она хочет того же, о чем я мог только грезить.

Наши губы сливаются в поцелуе, и это происходит по моей воле. Я не уверен, что смог сдержать стон, едва ее рот призывно раскрылся для меня. В эту минуту мне кажется, что Вивьен права: мне самому неизвестно, как я раскроюсь в тот или иной момент. Что буду собой являть, воплощая свои фантазии в жизнь?

Я отбрасываю пиджак в кресло возле кровати Вивьен и даже не замечаю, как из кармана выпадает пачка сигарет. Стягиваю покрывало, не глядя оттесняю его пяткой к изножью, нависаю над Вивьен широкой тенью, загнанно дыша ей в лицо. Она вновь приоткрывает рот, позволяя мне впиться в ее губы и глубоко протолкнуть язык, обвивает руками напряженную шею, вплетает пальцы в волосы на затылке. Я целую ее всепоглощающе, со всем желанием, что крылось во мне, множилось из раза в раз, было приятным, когда я смотрел на Вивьен со стороны, и убивало, как только она ко мне приблизилась. Она же в этом желании мне как будто и не уступает совсем. И оттого, как Вивьен сейчас отзывается на мой сокрушительный напор, я хочу ее буквально до боли в каждой клетке, каждой мышце, суставе.

Она полностью обнажена, и лишь колье на тонкой шее поблескивает в тусклом свете торшера. Вивьен тяжело и часто дышит, пока мои ладони сминают полную мягкую грудь, а губы скользят по коже. Она совершенна. Неповторима. Я ласкаю ее самозабвенно, как никогда прежде не ласкал ни одну женщину, и вдруг грань между нежностью и грубостью напрочь стирается. В мыслях, в моих бесконечных фантазиях я касался ее с трепетом, неспешно изучал с намерением замедлить таинство момента, а если это и перемежалось с несдерживаемой страстью, не позволял себе применять силу. Сейчас же, в этой реальности, я излишне груб. Покуда ловлю себя на этом, останавливаюсь с огромным усилием, оборачиваюсь более осторожным, по-юношески ласковым. А потом опять срываюсь: яростно целую, куда придется, сдавливаю талию под ребрами, впиваюсь пальцами в бедра, докрасна сжимаю груди. Не могу и сам разобрать, чему поддаюсь больше: похоти или любви. Все становится едино.

Вивьен знает, как довести мужчину до исступления — их немало здесь, меж ее ног, полегло. Я не думаю об этом. Кто был до меня? Плевать. Сколько их было? Дважды плевать. Так ли она стонала под другими? Все равно. Сейчас она стонет подо мной. Сейчас Сирин моя. Нет у нее никакой свободы. Моя.

Я упорно смотрю на нее, пока она быстро двигается на мне. Держится за плечи, впиваясь ногтями в кожу, сладко стонет, сжимает меня изнутри так сильно, что я задыхаюсь от удовольствия. Ее грудь подпрыгивает в такт ее резким движениям и бряканью колье на шее, завораживая меня, перекрывая разум болезненным возбуждением, и я ловлю ртом ее тугой сосок, чуть ли не до хруста сдавливая ребра.

Опрокинув Вивьен на спину, снова сам задаю темп, и мои глубокие толчки выбивают из нее сдавленные вскрики. Мы оба мокрые, наши тела легко скользят друг об друга, делая постель влажной от пота. Жарко. Невыносимо душно — почти нечем дышать. Драгоценное колье на покрытой испариной шее Вивьен уже не впервые нещадно слепит глаза, и я жмурюсь, врываясь в ее тело с еще большей яростью. Меня вдруг прошивает премерзкая мысль — уже возникший прежде вопрос: откуда это колье? Ведь только что было плевать... Откуда оно?

Подрагивающая ладонь накрывает крупные камни, и, придавливая тело Вивьен к матрасу, я цепко сжимаю зубы. Она вскрикивает, когда я вхожу резко, одним размашистым толчком, и выдыхает прерывисто, выгибаясь в спине навстречу новому моему погружению. Вивьен изнывает от наслаждения. Как распутная девка жаждет, чтобы в следующую минуту я оказался еще более безжалостен к ней. Ей хорошо. Мне — до обидного паршиво. Это колье... Как она посмела принять его в то время, когда мы вместе?

Мы вместе. Абсурд? Определенно. Я в ее постели, глубоко в ней, но не вместе. Эта полная страсти ночь закончится, но утро для меня уже не наступит. Я уйду в никуда. А когда решу найти Вивьен в гримерной после ее выступления, враз обернусь тем, кем изначально для нее был: безликой тенью, одиноко сидящей за столиком в джаз-клубе средь гущи слушателей ее прекрасного пения.

И тогда я напоминаю себе: перед Сирин может выстоять лишь самый стойкий. Я должен выстоять. Утро нового дня настанет. Утро настанет для меня.

Кровать жалобно скрипит, долбится изголовьем о стену. Вивьен раскрасневшаяся, встрепанная, красивая до невозможности. Я вжимаю ее в матрас из последних сил: капли пота скользят по груди, теряясь где-то в районе живота, дыхание сбивается, зубы, по ощущениям, крошатся оттого, как сильно я сжимаю челюсти. Я целую Вивьен в губы, нащупывая рукой колье. Она с жаром отвечает, заламывая пальцы, в которых мнет клочок простыни. Моя ладонь оглаживает ее пунцовую щеку, линию челюсти, спускается к подбородку. Движется к шее, оплетает ее, чуть по-собственнически надавливая. Вивьен стонет громче, бьется в исступлении, пока я из раза в раз вбиваюсь в ее ослабевшее тело, прошиваемое удовольствием.

Когда все заканчивается, я грузно откидываюсь на спину. Перекатываюсь на левый бок, скидывая руку с кровати, и нащупываю на полу пачку сигарет. Тянусь к пиджаку где-то рядом, достаю зажигалку.

Ложась обратно на спину, смотрю в потолок, глубоко затягиваюсь. Роняю на лоб запястье тыльной стороной, зажмуриваюсь, шумно выдыхая. Тени искусно пляшут на наших с Вивьен нагих телах, открывают взору лоснящуюся влагу на коже. Подвески на изысканной люстре, куда все еще устремлен мой опустевший взгляд, поблескивают, и если присмотреться, переливаются разными цветами. Дым моей сигареты устремляется к потолку. Рассеивается, так и не добравшись, с очередной моей затяжкой пробует дотянуться снова.

Я знаю, что после сегодняшней ночи больше не увижу Вивьен. Но сейчас мне так непередаваемо хорошо, что я готов смириться и с этим. Мог ли я помыслить, что удовлетворение окажется столь не похожим ни на что другое? Ни на одну из моих фантазий? Уверен, все было не зря. Возвыситься, низко пасть, но при этом подняться? Это не может статься напрасным.

И пусть даже Сирин не моя, важнее всего, что она все еще ничья.

***

— Бедняжку нашли только спустя три дня. Оказалось, у нее ни близких нет, ни друзей. Только в клубе спохватились, когда она на выступление не вышла.

Я поджимаю губы, передавая документ обратно офицеру полиции. Сую руку в карман пальто, беззвучно сжимаю крупные камни.

— Жаль. Неужели такая женщина — и настолько одинока?

— Да уж как знать-то теперь, шеф, — бурчит себе промокший после дождя офицер. — Мужик какой-то однозначно был, раз она там в чем мать родила лежала. Очевидно, он ее и придушил. Кого только эта земля ни носит, начальник. Вот сколько работаю, столько диву и даюсь.

Усмешка не к месту соскальзывает с губ, и я откашливаюсь в кулак.

— Не стоит быть таким впечатлительным. Хладнокровие и только.

— Да я не сказать, что из этих, — возражает офицер, поправляя фуражку отрепетированным движением, — впечатлительных. Но от таких эпизодов жутко становится. Это ж надо! В собственной постели бабу придушили!

— Мне нужны материалы дела, — говорю строго, сводя обсуждение на нет. — Завтра утром чтобы на моем столе. Выполняй.

— Слушаю и повинуюсь, шеф! — чеканит он и разворачивается на каблуках.

Я смотрю ему в спину, перебирая звенья цепочки и оглаживая пальцами граненные камни. Офицер исчезает в ночи, и только тогда я вынимаю из кармана увесистое колье. Мирно лежа у меня на ладони, оно больше не сверкает, как раньше, не слепит яро глаза, не терзает душу. Однако я смотрю на эту вещь с прежней любовью, с искренней преданностью.

Я прячу колье в кулаке. Убираю обратно в карман. Возвожу глаза к небу.

— Лети, Сирин! — шепчу в пустоту. — Теперь ты свободна.