Melmenya

Солнце давно зашло за горизонт, и малолюдные улицы заполонил запах горящих в светильниках жира и масла. Прошедший днём дождь прибил к земле обычное зловоние, но теперь между брусчатки протекают гадкие грязные ручейки. Краем глаза Себастьян замечает впереди металлический блеск отполированных лат и багряную ткань униформы Огненных кулаков. Попадаться им на глаза лишний раз не хочется, и он, накинув капюшон на длинные уши и белые волосы, отступает во тьму переулка. Служители закона предвзяты, и стоит им заметить разгуливающего в ночи дроу, как всё внимание будет сосредоточено на нём, решив, что он один из этих бешеных культистов Баала, кромсающих всех без разбора. Не то чтобы стражники совсем не правы, ведь каждый тёмный эльф искусно владеет навыком убийств. И сейчас карман приятно отягощён монетами — платой за день честного труда, вопреки стереотипам, но никто не станет с этим разбираться. Поэтому он ждёт, пока Кулаки скроются за поворотом, и продолжает свой путь.

На окраине города, среди десятков таких же, стоит обветшалая хибара. В ней никогда не горит свет, скрипят половицы, а во время дождей протекает крыша. По сравнению с особняком родного дома в Подземье и из того, что уже успел повидать на поверхности Себастьян, место — откровенно убогое. Но это лучшее место в мире, пока там есть его возлюбленный.

— С возвращением, милый. Как прошёл день? — мягко улыбается Оминис, ловко орудуя метлой.

Очень хочется обнять своего ненаглядного сию же секунду. Прямо так завалиться в кровать и любоваться им даже, когда сон заберёт его в свой плен. Но трогать Оминиса сейчас кажется святотатством — Себастьян чувствует себя слишком грязным после работы. После того, как люди, полуорки, дварфы и даже один драконорожденный бесцеремонно прикасались к его телу везде, где им вздумалось.

— Как обычно. А твой?

— Замечательно! Мы собрали много пожертвований. На творческий вечер пришло так много народа, и весь храм был наполнен пением, стихами и танцами. Прихожане меня даже в хоровод затащили, — он поправляет повязку на лбу и издаёт самый очаровательный смешок, чему Себастьян не может не улыбнуться в ответ.

Именно этого и достоин Оминис — наслаждаться мирными спокойными вечерами в окружении порядочных и утончённых персон, а не пьяного сброда, что живёт по соседству. Себастьян должен заработать больше денег, чтобы выбраться из этого злачного района. Он вынимает из пола пару досок и засыпает деньги в тайник, осматривая свои богатства. Год. Такими темпами понадобится всего ещё один год, и они смогут выбраться отсюда.

— Сегодня мы были благословлены дождём, поэтому купель уже заполнена. Можем поесть, пока она разогревается, — предлагает Оми, выметая за порог пыль, и, наконец, отставляет метлу.

— Это было бы идеально, — устало кивает изголодавшийся дроу. Свои деньги на еду он так и не потратил, решив скопить как можно быстрее на будущую лучшую жизнь.

Жителю Подземья разогретая вода кажется слишком горячей, но для Оминиса такая температура наверняка ощущается слегка тёплой. В ожидании пока кипяток остынет, Себастьян чистит зубы. Теперь ему будет не так стыдно целовать возлюбленного. Он не заслуживает быть осквернённым такой грязью. Дроу усиленно — до небольшой розоватости — трёт намыленным лыковым мочалом всё своё тело цвета графита, до куда может достать, когда слышит стук в дверь.

— Тебе помочь потереть спинку?

Себастьян не отказывается. Вкладывает мочало в коротко стриженную когтистую руку и подставляет спину. Прикосновения Оминиса куда нежнее — он аккуратно ведёт по коже, усеянной множественными старыми шрамами от плети и проявившимися в лучах солнца Верхнего мира веснушками. И всё же, затянувшееся молчание даёт понять, что возлюбленный пришёл сюда не просто так. Он протяжно вздыхает, и говорит:

— Ты не обязан там работать.

— Я знаю. Но это единственное, что я умею.

Это правда — с юных лет из-за милого личика и складного телосложения на Себастьяна часто обращали внимание множество матриархов, желающих продлить свой род. Мужчины не смеют отказывать женщинам — таков закон дроу. Однако, время шло, но ни единая женщина, переспавшая с ним, не забеременела. Это было приговором для него, и лишь с помощью своей лихой сестры он смог избежать смерти, покинув родину. Забавно, насколько мир под и над землёй различается. Для проститутов в Подземье бесплодие — худшее, что может случиться — это значит, что они бесполезны. В Верхнем мире бесплодие для проститутов наоборот — приветствуется.

Себастьян знает, что Оминис не осуждает его выбор профессии. Но беспокоится, как он говорит, за «ментальное здоровье». Такой милый. Если бы Оминис родился тоже дроу, его бы давно убили. Если не при рождении за слепоту, так позже — за мягкосердечность. Не говоря уже об их общем пороке в виде мужеложества.

— Это не так. Ты очень способный. И у тебя неплохо получалось быть рыбаком.

Это... тоже правда. Но в ловле морских тварей было куда больше недостатков, чем в продаже собственного тела. Его волосы и одежда намертво впитывали тошнотворный запах стремительно тухнувшей под жаром солнца рыбы, за неё платили гроши и что самое ужасное — когда его корабль попал в шторм на несколько дней, по возвращению он понял насколько сильно заставил этим переживать Оминиса по его покрасневшим глазам и измождённому от голода виду. Больше Себастьян этого не допустит.

— За рыболовство плохо платят, — упрямо говорит он.

Вздох.

— Бастиан, мы уже говорили. Мне не нужны деньги. Наш с тобой дом и так идеален. О большем я и не мечтаю.

Дроу несогласно качает головой. Может Оминис и прикидывается аскетом, но всё в нём — осанка, манеры и иногда даже речь — выдают благородное происхождение. Себастьян бы не удивился, если бы оказалось, что его возлюбленный был одним из принцев далёких земель.

Прикосновение губ к основанию шеи заставляет отдёрнуться. Вода недовольно всколыхнулась.

— Ты что! Я ещё грязный!

Вернее, не успел смыть следы прикосновений других к нему. Его милый, праведный Оминис не должен даже косвенно контактировать с настолько грязными персонами. Они не заслуживают такой чести.

Шепчущий заклинание Оминис выставляет руки вперёд, и от них исходит слабое сияние. В следующий миг Себастьяна охватывает ощущение невероятной лёгкости и в то же время прилив энергии, как после хорошей длительной медитации. Мыльная плёнка исчезает с водной глади теперь такой чистой, какой она не была прежде. Ошибки быть не может — их купель заполнена святой водой.

— Теперь — нет, — безмятежное пожимание плечами.

— Спасибо, — смущённо бурчит Себастьян. Всегда кажется странным, что возлюбленный каждый день тратит магию на его лечение. Но от этого он на самом деле чувствует себя лучше, а такие проявления заботы заставляют сердце петь. — Можно тебя поцеловать?

Оминис расплывается в улыбке, а его длинные уши забавно дёргаются.

— Разумеется, — придерживаясь за бортики купели, он подаётся вперёд, чтобы помочь Себастьяну соединить их губы вместе. — Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Разве можно отказать? Наблюдать за тем, как извечные свободные одежды спадают на пол, обнажая больше кожи, второе любимое занятие Себастьяна. Первое — самостоятельно стягивать их.

Сначала плавными движениями снимается длинная ряса, являя гладкий гибкий хвост, обёрнутый вдоль ноги. Только избавившись от одежды Оминис позволяет себе расслабиться. Вытягиваясь во всю длину хвоста, он довольно покачивает кончиком из стороны в сторону. Затем избавляется от нижнего белья. Под стащенной в последнюю очередь повязкой на лбу — спиленные под корень рога. Это не наказание и не пытка — самоличный отказ от своего прошлого. Но как бы Оминис не старался скрыть своё адское происхождение, маскируясь под другую расу, кожа цвета розового сапфира безошибочно выдаёт в нём тифлинга.

С ним вместе вода переливается через край. Вдвоём в купели тесновато, приходится прижаться друг к другу, а часть хвоста свесить за бортик. Розовая спина прислоняется к тёмно-серой груди с редкими веснушками. Зачерпнув кувшином святую воду, Себастьян поливает ею шею и плечи Оминиса, смывая какое-то цветочное масло, которое тот каждый день наносит в храме. Дроу ведёт ладонью по груди тифлинга, от чего тот блаженно запрокидывает голову ему на плечо. Наклоняет голову для неуклюжего поцелуя. Длинные ресницы щекотно подрагивают при соприкосновении языков. Шаловливые пальцы сжимают сосок. Разрыв поцелуя вырывает из Оминиса разочарованный стон. На его розовом лице очаровательный тёмный румянец. Себастьян едва касается губами чувствительного основания спиленных рогов, прижимается носом к русым волосам, глубоко вдыхая.

— Мне нравится, как ты пахнешь.

Оминис не отвечает. Стесняется запаха пепла, исходящего от него.

Игривое прикусывание хрящика длинного уха и рука, ведущая ниже, вызывают большую отзывчивость. Менее искушённому в плотских утехах Оминису нужно совсем немного, чтобы в его чреслах разожглось пламя страсти. Себастьян обхватывает его вставший член.

— Уверен? Я могу просто подождать, пока остыну. Ты ведь и так весь день работал.

— Работал, не покладая рук, и был занят по горло, — Себастьян с нарочитой горделивостью выпячивает грудь, довольный своей шуткой.

Глаза опалового цвета закатываются, но уголки губ всё равно трогает улыбка.

— И почему только с подобными похабными выражениями у тебя нет проблем?

Жалеет ли Оминис, что однажды сказал «Игры слов — это тоже, своего рода, искусство», чем вызвал нескончаемый поток креатива у своего возлюбленного? Может быть, только иногда.

Себастьян возобновляет движения рукой, чем вытесняет из головы Оминиса сторонние мысли.

— Ты единственный, с кем я на самом деле хочу заниматься соитием, melmenya, — в доказательства дроу вжимается своим членом в основание хвоста Оминиса, чем вызывает дрожь, идущую вверх по позвоночнику. Обычно на работе в борделе ему приходиться пить бутылками зелье для мужской энергии. Наедине с Оминисом ему такое не требуется.

Оминис — жрец в храме Сунэ — Богини красоты, искусства, любви и страсти. И весь пантеон свидетели, он соответствует всем её догмам. Красивейший из всех, кого когда-либо доводилось видеть дроу. В своих поэмах и балладах воспевает незримое великолепие мира, открывая глаза Себастьяну, до этого знавшему лишь злобу и предательства. Его доброе сердце переполняет трепетная любовь к каждому живому существу, даже к самым заблудшим душам. А его страсть заразительна — Оминис отдаёт всего себя за что бы ни взялся. Не знай Себастьян его настолько близко, непременно решил бы, что пред ним само воплощение Богини любви.

То, что Оминис терпеливо обучал нормам и правилам Верхнего мира того, кто в первую встречу приставил к его горлу нож, что впустил в свою обитель, что обратил своё внимание на такого, как Себастьян, и разделил с ним своё ложе... Всё это кажется невозможно дивным сном. И если он на самом деле лишь спит, то предпочёл бы никогда не просыпаться.

— Встань на колени и держись руками за бортики, — просит Себастьян после очередного страстного поцелуя.

Немного путаясь в конечностях в тесном пространстве, Оминис принимает нужное положение, приподнимаясь над водой. Себастьян встаёт позади, между расставленных ног. Ведёт ладонью по спине, пояснице и останавливается на крестце. Мягко давит пальцами на основание хвоста, отчего тифлинг приподнимает его и, тихо застонав, ведёт бёдрами. Чем настойчивее один нажимает, тем нетерпеливее другой — призывно выпячивает и подставляет ягодицы.

Прямо как кошка.

За комментарий смущённый Оминис толкает Себастьяна массивным хвостом, чуть не сбив того с ног.

— Хватит дразнить, Бастиан.

Посмеиваясь, дроу дотягивается до полки, с которой берёт масло. Заботливо разогревает в руке. Терпеливо и тщательно подготавливает. Даже если его партнёр сам насаживается на пальцы, чувствуется лёгкая дрожь его бёдер, видно, как розовая рука сгибается над краем купели, когда он прижимается к скользкому, расслабленному отверстию, Себастьян всё равно спрашивает:

— Всё хорошо? Мне продолжать? — на работе и в родном Подземье никто никогда не интересуется. Поэтому он, как никто другой, знает насколько это важный вопрос.

— Да, — выдыхает Оминис, ощущающий пустоту без умелых пальцев внутри.

Получив согласие, Себастьян прижимается скользкой от масла головкой и входит. Как тифлинг, его возлюбленный всегда немного горячий, поэтому внутри него член окутывает приятным жаром. Оминис вздрагивает, когда на спину с мокрых волос тёмного эльфа падают капли, стоит тому наклониться, чтобы любовно прикусить загривок.

Себастьян берёт медленный темп. Сполна наслаждается тем, что давно стало простой рутиной. Заниматься соитием с Оминисом, внимательно наблюдать за реакцией, видеть, как поджимаются в удовольствии пальцы и скручивается хвост, слушать стоны — кажется таким правильным. Он бы и рад продолжать сладостный танец страсти часами, но слышит прерывистое «Быстрее» и покорно ускоряет движения бёдер.

От постоянного трения чувствительной точки внутри Оминис несдержанно стонет, запрокинув назад голову. Прежде уложенные русые волосы теперь небрежно падают на лоб. Себастьян придерживает его за ягодицы, оставив себе между пальцами вид на родинку, и иногда сжимает. Видит, как шевелится хвост, и потому для него не становится сюрпризом, когда тот обвивает талию и, скользнув под мошонкой, крепко стискивает ногу. Верный признак, что Оминис скоро кончит. Себастьян ускоряет темп и для верности обхватывает плотным кольцом из пальцев его изнывающий член, умело надрачивая.

Изливая своё семя в святую воду, тифлинг сжимает дроу хвостом так сильно, будто это одна из экзотических змей, давящих своих жертв. Себастьяну требуется всего несколько дополнительных толчков, прежде чем он кончает следом.

— Я люблю тебя, — практически в унисон раздаются два запыхавшихся голоса.

Тифлинг слишком вымотан, чтобы возражать против последующей посткоитальной заботы. Вяло, но послушно раздвигает ноги шире и закидывает хвост на бортик, давая возлюбленному сделать всё, что требуется. Лениво обтирается полотенцем.

— Спокойной ночи, — сонно выдыхает довольный Оминис, накрывая обоих тонким, много раз залатанным одеялом.

— Nóressea, melmenya, — вторит на родном эльфийском Себастьян, любуясь нежными чертами.

«Спокойной ночи, любовь моя».

***

Видя, как на подходе к дому толпятся зеваки и как в свете факелов блестят латы Кулаков, Себастьян хмурится и ускоряет шаг. Присутствие стражи непосредственно в этом паршивом районе никогда не сулит ничего хорошего.

— Оминис? — обеспокоенно зовёт Себастьян, оглядывая толпу. Никого даже и близко похожего.

Он протискивается между людьми, тифлингами, полуросликами, когда понимает, что Огненные Кулаки заслоняют собой распахнутую дверь в их дом. Даже вдвоём стражникам не удаётся сдержать Себастьяна, увидевшего лежащее на окровавленном полу тело.

Он прорывается вперёд, игнорируя вид зияющего на шее разреза от уха до уха. Неверяще пытается расшевелить бледного, холодного и совершенно безжизненного Оминиса, лежащего прямо над тайником с деньгами, отложенными для их счастливого будущего.

***

Под покровом ночи Себастьян проникает в храм, где до раздражающего приятно пахнет цветами и благовониями. Глаза болят, а на щеках чувствуется неприятная стянутость от слёз. Он высыпает из мешка все до единой монеты, включая окропленные кровью Оминиса, в чашу для подношений и смиренно склоняется пред величественной статуей Богини.

— Великая Сунэ, прими сей скромный дар и выслушай мою просьбу, — начинает молитву Себастьян, но понимает, что его голос дрожит. Приходится сделать глубокий глоток воздуха, чтобы снова не разрыдаться.

— Знаю, я не из твоей паствы, но мой возлюбленный — да. Оминис... — дроу сглатывает ком в горле, не в силах произнести «был». Острое зрение вновь размывается, от накативших слёз, — самый преданный твой жрец и слуга. Я так сильно люблю его. Я сделаю всё, что ты попросишь, только, пожалуйста, верни его.

Он остаётся стоять на коленях в ожидании божественной милости. В конце концов существа с Верхних планов не обязаны откликаться мгновенно на просьбы смертных.

Но проходит полчаса.

Два часа.

Близится рассвет.

Тёмный эльф ни секунды не переставал молиться, но Богиня так и не явилась. Гнев и бессилие одолевают Себастьяна. С первыми лучами солнца, в порыве отчаяния он громит святыню, где ещё недавно служил Оминис. Сбрасывает всё с алтаря, портит картины, разбивает зеркала, забирает обратно принесённые деньги. Если Сунэ не хочет помочь, найдётся другое божество.

Уходя, Себастьян смотрит на лестницу, ведущую вниз. Там, в крипте, покоится тело возлюбленного для отпевания перед похоронами. Он отворачивается, ступая прочь. Ему незачем прощаться с Оминисом, быть на церемонии его погребения. Потому что она не понадобится.

Потому что Себастьян обязательно найдёт способ воскресить Оминиса.

***

Бестолковые боги.

Ни единое божество из всего огромного пантеона не откликнулось на мольбы Себастьяна.

Он обошёл святыни всех существ с Верхнего плана.

И если они не хотят помочь, Себастьян готов обратиться к обитателям Нижних планов.

Какой же он был дурак, раз сразу не обратился к владыке смерти — Миркулу. Всё из-за глупых предубеждений по отношению к нему. В приличном обществе принято порицать последователей его и ещё двух богов, покровительствующих тирании и убийствам.

Добыть необходимую реликвию было трудно, но вот она, прямо в руках Себастьяна. Небольшая пирамида, украшенная скелетами. Через неё можно обратиться к любому из тройки тёмных божеств — Баалу, Бейну и Миркулу.

Дроу прячется в пещере вдали от города, готовясь совершить ритуал. Холодная, сырая, поросшая лишайником и ядовитыми грибами, с капающей сверху водой, но идеально подходящая для призыва. Уже привычными движениями Себастьян высыпает окровавленные деньги перед пирамидой и преклоняет колени. Читает молитву уставшим голосом, игнорируя урчащий живот и стараясь не думать о том, когда ел в последний раз.

Он понимает, что ритуал идёт не по плану, когда вместо фиолетового, реликвия светится красным. Но не останавливается.

— Пожалуйста, я сделаю всё, только верните мне его, — отчаянно шепчет Себастьян, продолжая начатое. Это его последняя надежда. Больше буквально никого не осталось, кто мог бы помочь возродить Оминиса. Он склоняется ещё ниже, целуя челом землю.

Снова молчание.

Хочется плакать от безысходности, да слёз уже совсем не осталось.

Всё не может закончиться так.

Как он должен жить в мире, утратившем краски? В мире, где больше нет Оминиса?

Сначала просто кажется, что ему послышался тихий перезвон монет. Как будто кто-то их перебирает. В последнее время разум играет с ним злые шутки. Но звук повторяется, и Себастьян, неуверенно подняв голову, замирает, поражённо выдохнув.

Пред ним невероятно высокая фигура, худая, словно высохший труп, с сочащимися чёрной жижей ранами, а мумифицированная голова окружена светящимся ореолом с парящими рядом клинков.

Себастьян видел в книгах Его изображения прежде. Баал. Бог убийств. Совсем не тот, кого надеялся встретить дроу, но это настоящее и единственное божество, откликнувшееся на молитвы.

С благоговением он наблюдает за тем, как Баал вытаскивает из груды золота одну монету — сплошь залитую кровью Оминиса.

— Все они, наслаждающиеся праздной жизнью, пока твой возлюбленный лежит в холодной земле, должны заплатить. Твоя месть им — твоя надежда. Каждый удар кинжалов приблизит тебя к нему. Ты можешь открыть врата, за которыми он ждёт тебя. Принеси ему тьму, и он вернётся к тебе.

Баал берёт один из парящих клинков и протягивает его Себастьяну. В серых грязных руках клинок становится парой старых кинжалов, по-родному ложащимися в ладони, будто бы их продолжение. Прямо как те, которыми орудовал он раньше, но избавился, познакомившись с Оминисом. Себастьян закопал их глубоко под землю. Похоронил своё прошлое. Но теперь они снова тут, воскресив старые, почти забытые навыки, и помогут вернуть к жизни Оминиса.

***

Повезло. В этот раз двое разом.

Кинжалы безжалостно вонзаются снова и снова в уже мёртвые тела, испещряя их своеобразными узорами. Себастьян с ног до головы покрыт кровью пары прежде жизнерадостных выродков, устроивших милое свидание на берегу озера. Ничего, потом просто омоется в водах и украдёт чистую одежду. Он вырезает на телах испустивших дух романтиков символ Баала, даруя этих жертв ему.

Девяносто девять. Сто.

Сто жертв в угоду Богу убийств, чтобы тот возродил Оминиса.

— Этого хватит? — спрашивает Себастьян, покорно встав на колени.

— Кажется, твои слова были лишь бравадой. Неужели ты так смехотворно мало любишь своего возлюбленного, раз считаешь, что этого достаточно? — звучит божественный голос в его голове.

— Нет, совсем нет, — качает головой Себастьян.

В самом деле, какая глупость. Сотни людей абсолютно недостаточно, чтобы выразить всю любовь, какая теплится в груди Себастьяна.

Среди серой, давно слившейся воедино, массы глаза цепляются за какого-то человеческого парня.

— У тебя такие красивые волосы, — мурлычет Себастьян, позволяя себе минутную слабость, и зарывается пальцами в зачёсанные русые пряди. Закрывает глаза, представляя, будто с ним Оминис. Снедаемый виной за слабую плоть, за близость с кем-то ещё, Себастьян достаёт из-под подушки кинжал и вонзает в шею парня, даже не успевшего удивиться.

Его называют «Избранным». Ему благоволит сам Баал, о нём ходит молва, им восхищаются другие культисты, от его имени трепещут все — от бездомных до вельмож. И ничего из этого не нужно Себастьяну.

Он кружится в смертельном танце с семью Огненными кулаками, ловко расправляясь с каждым по очереди. Дроу продолжает, пока не остаётся совершенно один. Как всегда. Многие бы уже наверняка сбились со счёта, но Себастьян помнит каждую свою жертву. Где и как их убил. Теперь счёт подношений Баалу перевалил за тысячу.

— Ты думаешь, этого хватит? — насмешливо спрашивает божество.

Нет. Разумеется, нет. Даже этого недостаточно.

Но правда в том, что никогда не будет достаточно, чтобы выразить, как сильно Себастьян любит Оминиса.