Часть первая Глава 1
Свобода это самое ценное, что есть у человека.
К сожалению, он ценит ее меньше всего.
Черт бы побрал эту тишину! Для того чтобы нарушить ее, хотя бы в своей голове пишу без перерыва, но даже это занятие монотонно и однообразно. Сколько все это будет продолжаться? Как хочется сделать что-то из ряда вон выходящее – пусть приведет к катастрофическим последствиям – плевать. Нарушить этот заведенный порядок, вывести из оцепенения, главным образом себя, на других мне опять же плевать.
Как же может человек жить годами в полной зависимости? Вы никогда не задумывались над этим? Как одни люди могут превращать других в животных? Не диких и необузданных, а милых и покорных? Для этого не требуется много усилий, нервов и специальных навыков. Для этого не требуется много лет непрерывной практики, это все уже уготовано одними людьми для других. Ответ на этот вопрос весьма прост. Он может выразиться в одном слове. Правда, суть этого слова весьма непроста и я попытаюсь раскрыть его истинное значение. Слово это Тюрьма.
Я всегда говорила, что в тюрьму попадают одни дураки, и раз уж ты умудрился туда попасть, значит там тебе самое место. Ну, действительно: не умеешь воровать - зачем воруешь? Ну, убил ты кого-то, не мы судьи, возможно, были у тебя на то свои веские причины. Беспричинные действия и необоснованные поступки совершают только душевнобольные, но зачем же ты так по-глупому попался?
И вот я одна из них, одна из этих дураков, так глупо попавшихся, пока еще не порядковый номер, но уже очень скоро стану им. Моя глупость заключалась в незнании. Да я бы никогда не подумала, что люди могут попасть в тюрьму за вещи, которые большая часть юридически неграмотных людей, не считают криминальной. В этом огромное недопущение нашего образования. Никто не удосуживается сообщить детям в школе самых простых вещей. Знание логарифмической и показательной функции считается обязательным для того, чтобы ребенок мог с уверенностью пойти во взрослый мир, а знание законов, таких, например, как «закон о Милиции» почему-то обходят стороной. В то время, когда я училась в школе, у нас даже основ права не было. Подобное положение вещей заставляет задуматься над тем, не выгодно ли это кому-то там, наверху? Даже я в свои только стукнувшие восемнадцать поняла это, как только очутилась в этих стенах.
Мои познания о тюрьме, как и у любого другого человека, который никогда ранее не привлекался, у которого не было криминальных друзей или родственников, попавших в сети правосудия, у которого по долгу службы не возникало ничего общего с этими людьми или системой в целом, сложились исключительно по фильмам и книгам.
Да и не увлекалась я никогда подобной тематикой, и мне было бы легче справиться с медведем на Аляске, очутись я там, так же внезапно, как в тюрьме, чем с правоохранителями в лице милиционеров, следователей и адвокатов.
***
Вот она – тюрьма. Словно огромный черный колодец поглотил меня, как поглощал многих до меня: женщин, мужчин, стариков и детей. Он ненасытный и страшный, из него нет пути назад. Все, кто попадал сюда, становились заблудившимися одинокими детьми, чьи сердца сковал страх.
Совсем обалдевшую меня повели длинными и запутанными коридорами, с холодными голыми стенами, в которых всегда царил полумрак. Этот полумрак на одних нагонял тоску, на других ужас, я же ощущала только усталость, а от нее и безразличие. Ведь я даже не могла понять, где оказалась, каждую секунду ожидая, что меня вот-вот выпустят и, настанет конец моим мучениям.
Рядом семенила какая-то бабка, в надежде цепляясь за мое пальто, ища поддержки. Видимо, я действительно создавала впечатление уверенного во всем человека, побывавшего здесь не раз и знающего каждый закуток этих страшных коридоров. Даже конвойный, который шел рядом, с каменным лицом, бросал на меня время от времени изумленные взгляды. На лице моем не отражалось того смятения, что творилось в душе. На самом деле я была просто перепуганным и уставшим ребенком, который постоянно без устали задавал немой вопрос «Почему?». Получить ответ было невозможно, и даже если бы он его получил, то нашлась бы еще тысяча других «почему».
Мое заключение началось неделей раньше и сначала меня привезли в райотдел милиции. Совершенно нечеловеческие условия, в которые я попала, оказались просто невероятными. Ничего не было приспособлено для того, чтобы человек находился там более трех часов. Но так как никто не мог принять на себя ответственность и по ряду других причин, не ясных мне ни тогда, ни сейчас продержали меня там трое суток. Гуманное и цивилизованное общество осталось за этими стенами.
Хотя назвать общество, оставшееся снаружи, цивилизованным, можно было с натяжкой. Мне «посчастливилось» прожить детство и юность в девяностые годы в Крыму. Странное было время. Вечером из дома никто из законопослушных граждан не выходил, стрельба была обычным явлением, а по утрам все обсуждали, где и чей труп нашли со странным равнодушием и порой злорадством. Люди злые от безденежья и постоянного страха не подали бы руки на улице, а вопли о помощи расценивались, как сигнал к бегству.
В тот же год, когда я приехала в Одессу, мне показалось, что я попала в другую страну, а не в город, находящийся на том же самом черном море, что и Крым. Жители улыбались, без страха разговаривали с прохожими на улице. Девчонки прыгали в машину к незнакомцам, не опасаясь, что их выкинут за городом через час. Меня считали деревенщиной и смеялись над моими страхами, не в силах поверить в бандитов и прочую ерунду, которой нет места в современном цивилизованном мире.
Привыкшая к беззаконию на свободе, я, конечно, не рассчитывала, что с арестантами будут обращаться, соблюдая законы и учитывая их права. Не так уж меня удивили бесчеловечность и равнодушие людей. Когда меня втолкнули в камеру предварительного заключения, я даже не сомневалась, что будет плохо.
Условия содержания в Симферопольском райотделе были практически такие же, как мы видим в кинофильмах о заключенных средневековья. Помещение размером около трех с половиной квадратных метров, голые оштукатуренные стены. Меблировку данного помещения составляли вмурованные в стену деревянные скамьи, шириной сантиметров сорок, может, даже уже, роль спинки у которых выполняла стена. Всё! Там даже не горела лампочка и стояла кромешная тьма! Это был просто бетонный колодец, а на улице стоял январь. Температура воздуха в тот год опустилась до минус десяти. Не могу сказать точно, какая температура была в этом помещении, но думаю что-то около плюс десяти. Пальцы были постоянно замерзшие, холод добирался до костей, и меня все время трясло мелкой дрожью. Так как из дома я вышла весьма легко одетой (на мне было тонкое шерстяное пальто, под ним джинсы и тонкий свитер), то согреться не представлялось никакой возможности.
Холод был неописуемый, хоть я и пыталась размяться. Но когда ты сидишь в темноте в колодце, никакие приседания не спасут. Я вставала и прыгала на месте, но как только опускалась на скамейку, вновь ощущала дрожь. Из носа текло, ощущение было, будто я вот-вот свалюсь с температурой. От непрерывного холода ломило всё тело. Я снимала ботинки и руками старалась согреть ноги. На время это помогало.
Тьма была страшна, но человек, наверное, не может страдать от всего и сразу. Его организм выбирает, что для него важнее в данный момент, поэтому я могла думать только о том, чтобы согреться. Ни о чем еще в своей жизни я так не мечтала, как о теплых носках и пуховике. Холод на поверку оказался самой страшной пыткой.
Никакой еды и воды. Возможно, если бы я попросила стакан воды мне бы его милостиво предоставили, но вряд ли холодная вода благоприятно бы на меня подействовала. Так как в районное отделение попадали люди краткосрочно, то, естественно, ни о какой еде и речи быть не могло. Голодные милиционеры давились бутербродами, а проблемы с питанием задержанных их волновали меньше всего.
Я провела три самых страшных дня в своей жизни. В ужасном холоде, голоде и кромешной тьме. В туалет выводили два раза в сутки, утром и вечером. Как собаку на прогулку выводит заботливый хозяин. Возможно, если бы я просилась, меня выводили бы чаще, но я стеснялась. Просто не могла себе представить, как буду тарабанить в железную дверь и орать: «Эй, начальник! Мне отлить надо», как делали мои соседи-мужчины. Вокруг были одни мужчины, и говорить им о своих физиологических проблемах, я не могла. Поэтому терпела до самого вечера. Спасало отсутствие жидкости и то, что большую часть времени я сидела.
Во время моего пребывания в райотделе меня несколько раз выводили к следователю на допрос. Вела его молодая девушка - дознаватель, которая сидела в теплом светлом помещении и пила горячий чай. Когда она смотрела на меня, у нее не возникало ни малейшего сострадания. Мои руки тряслись от холода, и согреться я не могла даже в ее теплом и уютном кабинете, а она попивала чаек с печенюшкой и просто выполняла свою работу. По всему было видно, что работа эта ей осточертела, и она хочет избавиться от меня как можно скорей. Почему простые люди не проявляют человечности? Они могут без устали говорить о гуманности и справедливости, охранять бездомных собак и плакать при просмотре передачи «Жди меня». Но те же самые люди бывают удивительно равнодушны и слепы, когда требуется проявить сострадание в рядовой ситуации у них под носом. Я верю, что люди получают то, что отдали. Думаю девушка не исключение.
Когда у нас в отделении милиции говоришь о звонке, который тебе положен, в ответ неизменно раздается смех, словно защитники правопорядка услышали самую веселую шутку. Причем шутка им не приедается никогда, хотя слышат они ее по сто раз на дню, но все равно весело! Смех еще никогда никому не вредил и делал коллектив сплоченным.
Поэтому сообщить родным о моем несчастье я не могла и томилась там, в голоде, холоде и одиночестве. Почему в райотделах пренебрегают простым гражданским правом на звонок? Не проще было бы разрешить людям звонить? В чем причина отказа? Боялись наплыва родственников или правозащитников? По закону они и сами обязаны сообщать о том, что некий человек был задержан и находится по такому-то адресу.
Так как мужчин задерживают намного больше, то они сидят там и ждут своей участи в компании. Я же была лишена даже этого и трое суток провела в одиночестве.
Спала я на этой узкой скамейке, закутавшись в тонкое пальто. Сном это можно было назвать с натяжкой, ведь когда все тело бьет дрожь и улечься на узкой скамейке удобно невозможно, то и забыться во сне тоже не получается. Почти трое суток без сна могли доконать любого. Под таким пытками кто угодно мог сознаться в чем угодно, о каком объективном ведении дознания здесь могла идти речь?
Когда кто-то из парней в соседних камерах начинал сильно бушевать, то чтобы утихомирить его, «сторожа» включали вентиляцию. Морозный воздух, естественно, попадал не только на нарушителя спокойствия, но и на всех остальных тоже, включая меня. Как я не подхватила там воспаление легких остается загадкой для меня до сих пор. Эта вентиляция не выключалась минут десять-пятнадцать, хотя однажды о нас просто забыли и оставили минут на тридцать. Мужчины в соседней камере стали выбивать двери не выдержав испытания. Когда вентиляцию, наконец, выключили, казалось даже, что в камере стало тепло.
Еще мне остаётся непонятным как пожилые женщины могут это выдержать? Я была все же юной девушкой, молодой организм мог справиться со всем, да и на здоровье я никогда не жаловалась, но как это выдерживали немолодые, со слабым здоровьем? Не знаю, наверное, организм может мобилизоваться в случае необходимости. Человек, как говорят, самое живучее существо.
Милиционеры ржали от такого развлечения, и я думаю, что же они делали летом? Наверное, наоборот, выключали вентиляцию и приходили в восторг от собственной изобретательности.
Воспоминания о трех днях в том ужасном месте жуткие. Они стоят как-то обособленно от всего остального, что происходило со мной после. Всякое бывало, многое я повидала, но первые дни в темноте, холоде и голоде самые мучительные.
Сплошная тьма не давала представления о том день или ночь, но на допрос меня вызывали каждое утро, так что я сумела сложить два и два. После темного колодца выходить в освещенный коридор было дискомфортно. Яркий солнечный свет слепил, все казалось другим, каким-то ярким и ненастоящим. Я начинала привыкать жить в колодце, и его тьма уже казалась естественной. На дознании мне объяснили, что я пока задержана в качестве свидетеля и поэтому адвокат мне не полагается. Свидетелям, видимо, можно было не объяснять закон и не зачитывать права, поэтому я мало понимала что происходит. Это дознание носило формальный характер – главное для милиции на данном этапе было соблюсти всю процедуру, не упустив ни одной бумажки и подписи. Вопрос о комфорте задержанных, пусть даже свидетелей, не входил в компетенцию работников райотдела.
Я жила вестями из маленького глазка в двери, через который лился свет. Когда становилось совсем скучно, можно было приникнуть к этому отверстию и попытаться что-то увидеть. Иногда мимо проходили люди, иногда кто-то заглядывал ко мне. Но так как увидеть, что творилось у меня в камере, было невозможно, то посетитель тут же уходил.
Наконец, кто-то наверху принял решение и через три дня, вечером за мной пришли. На вопросы отвечать здесь не любили, то ли приказ у них такой, то ли им самим нравится измываться над людьми, но спрашивать что-то у охраны – дохлый номер. В ответ можно получить только грубости и глупости, так что лучше молчать. Что я и делала. Никто мне не объяснил что, чего и куда, но меня, наконец, куда-то перевезли.
Ехали в машине типа старого «Рафика». На меня нацепили наручники и охраняли три человека, не считая водителя. Хоть кандалы на ноги не надели, видимо просто не нашлось. Конвоиры не спускали с меня глаз, и весь путь прошел в гробовом молчании. Вот оказывается, какого страху я могла нагнать на работников правоохранительных органов.
Путь был недолгим, ехали мы поздно вечером по пустому городу, так что вся дорога заняла минут пятнадцать не больше.
В новом месте заключения охранники-мужчины задали мне стандартные вопросы: фамилия, место жительства, год рождения. Так сказать местная регистрация.
После всех рутинных вопросов сопроводили в комнату. По сравнению с тем местом, где меня содержали ранее – просто номер в дешевой гостинице. Комната около десяти квадратных метров, две двухъярусных кровати, с панцирными сетками, расположенные друг напротив друга. Небольшой стол, привинченный к полу, между кроватями и наконец-то туалет. Свой персональный! Хотя это была просто открытая дыра в полу, она вызвала несказанную радость. Правда в двери помимо глазка было окошко, и как воспользоваться приобретенными удобствами незаметно было неясно.
Несмотря на отсутствие матраса и одеяла (не говоря уж о постельном белье), после узкой скамейки в участке голая панцирная сетка показалась мне королевским ложем. Здесь даже проходила труба по полу, и от нее исходило небольшое тепло. Недостаточное для того, чтобы хорошо прогреть помещение, но все же здесь было значительно теплее, чем в райотделе. Может градусов пятнадцать или шестнадцать. Пальто снимать пока не хотелось, но я почувствовала, что смогу согреться.
Еще одним плюсом был свет! Здесь под потолком едва горела лампочка, и я поняла, что теперь я не останусь в кромешной тьме, отнимающей силы. Просто удивительно, как тусклая лампочка, едва освещающая комнату, сквозь пыль, осевшую на ней, может поднять боевой дух!
Я сразу же легла спать, но сон мой был нарушен. В железную дверь камеры затарабанили и мне принесли горячий чай. Горячим я его называю исключительно потому, что так его называли здесь, в действительности он был едва теплым. Но это было единственное теплое питье, которое мне дали за последние три дня, поэтому я была благодарна. Чай этот сыграл со мной недобрую шутку, а именно – разбудил аппетит. Все то время, что я страдала от холода в участке, думать о чем-то кроме тепла не могла. Волнения и сигареты заглушили чувство голода, и только теперь мне пришло в голову, что последний раз я ела три дня назад. Как я еще держалась на ногах?
Мне кажется, что с беглыми каторжниками все же поступали человечней или хотя бы заботились о том, чтобы они не умерли от голода.
Как и все в этом мире, ночь как-то прошла. Это была одна из многих ночей проведённых там, и я не выделяю ее из череды других. До сих пор слезы наворачиваются на глаза при мысли о тех невероятных условиях, в которых мне довелось побывать. Ощущение того, что ты личность, привлекательная девушка, чья-то любимая - исчезало, испарялось. Все мысли были только о страданиях тела. Не знаю, как люди выносили пытки, но это тоже пытка для современного и цивилизованного человека. Меня не угнетало одиночество, не было мыслей о своей судьбе. Хотелось только тепла и еды. Это ли не животные желания?
Сон, наконец, вновь сморил меня, я постаралась поудобней устроиться на голой панцирной сетке, стараясь улечься так, чтобы ее ячейки не впивались в лицо. Пальто я сняла и укрылась им сверху, мне показалось, что так теплей. Я никогда не была изнежена или избалована, не происходила из богатой семьи, и у нас не было прислуги, но элементарные удобства были мне не чужды. Привыкла я спать все же на обычной кровати, с чистым постельным бельем, поэтому заснуть было сложно.
Спустя какое-то время, когда я уже спала, по железной двери раздался мощнейший удар. Я подпрыгнула, не понимая, что произошло. Посмотрела на дверь и увидела в окошко для раздачи еды улыбающегося охранника. Удостоверившись, что я проснулась, он довольно закрыл окно и ушел. Я проворочалась еще какое-то время, и наконец, вновь заснула. Удар по двери последовал незамедлительно. Так и прошла первая ночь. Как только я засыпала, раздавался стук, который заставлял меня проснуться.
Что это было? Игры охранников? Не знаю. Гадаю до сих пор. Хочется верить, что не все люди такие. И что не все охранники такие, потому что я знаю точно, что люди бывают разные.
Наутро, наконец, пришел мой адвокат.