Ливень

От диванчика Узумаки решил не отходить: кто знает, что Дураске нафантазирует себе, проснувшись в одиночестве. Подумает ещё, что бросили на произвол судьбы, — и, пожалуйста, скандал на пороге. Вряд ли ему можно будет что-то объяснить или доказать. Не следует тормошить его за зря. Без задней мысли парнишка расселся на Учиховском кресле, запрокинув ногу на ногу, и подпёр кулаком щеку, томно прожигая время в роли охраны мнимого спокойствия. Скучное занятие: сидишь и пялишься, изредка меняя позу, чтоб мышцы не затекли. Тем не менее он без принуждения взял сею ответственность на себя, будучи заранее осведомлённым о замашках «друга». Поздно жаловаться. К тому же не всё столь беспросветно. Подобрав с пола рюкзак и занырнув в него рукой по локоть, Наруто нащупал на дне блокнот и охапку карандашей, один из которых тут же был заправлен за ухо. Устроившись поудобнее, малец замешкался. Рисовать спящих без их ведома ему до сих пор не доводилось. Не странно ли? Да ну, дурость. Он же не какой-нибудь там маньяк с помешательством на Учихе, а художник.

— От слова худо, — вполголоса дополнил внутренний диалог омега. Лет так десять назад, если не больше, это произнесла матушка: в шуточной форме, но детское восприятие фразу в памяти своеобразно исказило. Он тогда остался буквально на пять-десять минут без родительского надзора и ухитрился понаставить в зале гуашные отпечатки ладошек. Потом недоумевал, почему взрослые переклеивают обои: красиво ж вышло, цветно.

Наруто был единственным и долгожданным ребёнком в семье, из-за чего к его пакостям старшие относились с попустительством, что не могло не разбаловать мальчишку. Чтобы он ни натворил, сурово его не наказывали: нравоучения, домашние аресты или конфискации телефона, а потолком рукоприкладства был подзатыльник. Родители не поддерживали насильственный метод воспитания, так что кожаный ремень служил всего-то аксессуаром в отцовском гардеробе, а углы в доме предназначались для тумбочек и горшков с деревцами-фикусами. А вот речи о небрежном отношении к вещам из их уст звучали чуть ли не каждый день, оттого для Наруто они превратились в определение его «Я». Игрушки — и тем наступал каюк в течение недели. С детства в нём присутствовала грубая неловкость: то уронит, то разольёт, то сломает чего-нибудь. Поэтому матушка с опаской поручала ему элементарные домашние обязанности. Дома, во дворе, в школе — где угодно им проявлялась неосторожность, подкрепляемая хоровыми охами и руганью окружающих. Он — ребёнок, приносящий проблемы и разрушения. С годами убеждённость в неумении успешно справиться хоть с чем-то набирала обороты. Узумаки принял своё качество как должное, и в руках повадились ломаться не только игрушки.

В какой-то мере его радовало, что Учиха сам вызвался пойти с ним. Хотя… тому скорее фиолетово. Нечего вводить себя в заблуждение. Его доверием он не заручился. Невзирая на ежедневные усилия, Саске держался на расстоянии, выставляя колючки. Но полагать, что всё мигом изменится, было бы глупо. Постоянно находясь в непосредственном контакте, парни никогда не были по-настоящему близки. Они не делились ни проблемами, ни мечтами, ни страхами, ни амбициями; при посторонних людях они предпочитали не здороваться, притворяясь незнакомцами. Их узы сплетены из соперничества, ссор и драк за спинами родителей. Но сколько бы они ни собачились, заклятым врагом Учиху Наруто не считал. Какой там! Да тот же Инузука недостоин сего титула. Наруто не спорил с тем, что закадычными друзьями им с брюнетом не стать, но допускал, что было бы не так уж и ужасно, если бы они чуть поладили. На земле нет и не будет больше человека, что знал бы его всю свою жизнь и при этом которого Узумаки бы знал столько же. Дураске в этом плане, так сказать, особенный. Они вместе на протяжении всего пути, пусть и кажется, что на деле врозь.

_______________

Набросок портрета сам собой получился как-то… симпатично: ни демонических причуд, ни высмеивающей гадкий характер карикатурности, ни кривизны в линиях. Штриховка, что не придерёшься, ровненько всё, плавно, утончённо, чёрт подери. И рожа спящего ничего так прорисована. Аж не по себе. Сам Узумаки, в лице жёлтой фигуры, с листа испарился. Дураске занял собой всё, но его не то чтобы хотелось стереть. Отчего-то омеге подумалось, что этому результату вдохновения не место средь прочих в домашней инсталляции. Стыдновато. Но страницу из скетчбука он всё ж не вырвал.

Добавить бы заключительных деталей, да грифель затупился.

— Зараза, точилка… — той, увы, не обнаружилось.

Наруто досадливо схлопнул блокнот, закинув его с карандашами в ранец. Кончилось развлечение. Ещё с начала отключки Учихи он уповал на появление возмущенных тем, что один человек внаглую занял целый диванчик. С ними бы «досуг скрасился». Но за два с копейками часа никто не объявился. Телефон же блондин не трогал с целью сохранить зарядку, да и бдительность гаджет ослаблял бы.

От нечего делать Узумаки уставился на «не чужого». Он внешность и пропорции того наизусть зазубрил и рисовал не подсматривая, отчего не сразу заметил некое противоречие: Учиха определённо спал, но расслабленным при этом он не выглядел. Глаза его суетливо плавали под трясущейся плёнкой век, брови сводились к переносице, немые звуки лихорадочно умирали на потресканных от сухости губах, мелко подрагивали кончики пальцев. Кошмар снится? При свете ламп кожа блестела проступившей испариной, от которой слепливались пряди в чёлке. Опасаясь, как бы «приятель» не простыл, парнишка встал и прислонил ладонь к влажному лбу.

— Холодный… — с  облегчением обнаружил он.

— Руку убрал…

От внезапного хрипа Узумаки аж шарахнулся:

— Тьфу, ты! Любишь же ты резко в себя приходить! — шикнул он. Сторожить блондину более никого не требовалось, потому он встал, а затем потянулся, разминая уставшие от скудной подвижности конечности. — Кстати, ты голоден? У тебя кроме обеда ничего не было.

Лежащий парень мотнул головой, мол, нет, набираясь сил сесть. Ощущение, словно бодрость крошечными каплями рассредоточилась по всему телу, и теперь её нужно постепенно извлекать из клеток, собирая в полноценный источник. Медленный глубокий вдох и такой же выдох. Держась за спинку дивана и отталкиваясь от сидения, Саске нерасторопно приподнялся.

— У нас уговор, что ты перестанешь воротить нос от еды, — однако из-за неважного вида Учихи Наруто был не прочь сделать скидку на отсутствие у того аппетита. — Но насильно впихивать в тебя я ничего не буду. Не хватало, чтоб тебя тут стошнило. Если не лжёшь, то условия договора не нарушены.

— Не хочу, — фыркнул Саске. 

Его сварливость растоптала надежду парнишки на то, что после отдыха настроение у того улучшится.

— Я тоже, — невзначай сказал Узумаки, будто бы «приятеля» заботили его потребности. — Надо воды купить, чтоб ты таблетки запил. Обязательно, — акцентировал он. — Так, значит… Приём был дома, второй щас и третий перед сном…

— Гений математики.

Подсчитав часы между приёмами лекарств, Наруто пришёл к озадачивающему выводу:

— Меньше нормы… — но и пропустить по инструкции нельзя. Курс всё-таки штука важная. Во всей этой лечебной ерундистике омега не разбирался: в аптечке он бы различил йод с зелёной, аспирин с нурофеном и порошок какой от кашля. Набор Учихи же куда серьёзнее. — Ты, блин, профукал утром, и весь график сбился, — скорее с замаскированной тревогой, чем с обвинением, произнёс паренёк. — Скажешь, если поплохеет.

— Конечно.

— Не выёживайся. Скажешь, усёк?

Безгласность автоматически сочлась Узумаки за согласие

— На нижнем этаже есть…

Наруто что-то говорил, но Саске утратил интерес и более не слушал. Всё его естество сосредоточилось на неотвратимости возвращения домой, в комнату, где наверняка поджидает ночной кошмар. Тот неконтролируемый страх, вгоняющий в ледяной пот, потихоньку крался. Куда ни беги, куда ни прячься… Впрочем, он и так этого не мог. Тело парня предательски оторопевало перед чем-то, чего нет и быть не могло. На него накатил такой концентрат боязни опять столкнуться с этим, что желанию разрыдаться от безысходности препятствовала разве что гордость.

Но вымышленная дрянь — не самое ужасное. Эпизодами она меркнет и пропадает, оправдываясь своей фальшивостью. Она — ложь. Но шаркающие подошвой тапок шаги, сиплые всхлипы за дверью, звон бутылок в целлофановом пакете, лопнувшие от соли глазные сосуды, впитавшийся в одежду запах сигарет, кружка с остатками валерьянки, мятая салфетка в исхудалой женской руке — правда, что не развеется по щелчку пальцев. Ни она, ни грёбаные таблетки, ни грёбаная немощь, ни грёбаное кресло, ни грёбаная жалость не увядают в реальности, потому что они и есть эта грёбаная реальность.

Опустошающее уныние мерзостно щекотало нёбо тысячей коготков, размером с игольное ушко. Слабое головокружение, пищащий звон в ушах. От усталости, что, кажется, стала уже хронической, Учиху еле-еле пошатывало. При мыслях обо все, что ожидало его дома, сердце ускоряло темп. Кровь растекалась по телу, всё больше и больше разоряя запасы кислорода, вынуждая чаще дышать. Вместе с тем горло плотно стянуло незримым поясом. Трёп придурка-Узумаки, назойливая новогодняя песня, шум толпы, собственное паникующее биение сердца, вкупе с прочими звуками, тонули в прозрачной тягучей массе, что заменила собой воздух.

_______________

Для надёжности Наруто повторно нажал на кнопку вызова лифта. Тот достигать их этажа явно не торопился — видать, занят. И всё-таки чересчур долго…

— Что за хрень? Тут же не высотка какая!.. — сетовал омега. Вселенский сговор, не иначе! Сегодня всё проверяло его нервы на прочность: и дурацкий сенсорный кран, и лифт, и вреднючий Саске.

Последний из сего списка нелюдимо откатил к соседствующему с лифтом эскалатору, провожая волны жужжащих ступеней. Могло показаться, что он со скуки таращится на суету первого этажа: наблюдает за такими же зимними гуляками в цветастых куртках, как за тропическими рыбками в аквариуме. Но в сущности никакого интереса в нём не было. Безжизненный взгляд направлен куда-то вглубь, сквозь всё и вся, отчего создавалось впечатление, будто там, внизу, глянцевый пол разошёлся по швам, образовав пропасть, дно которой Учиха так старался в подробностях рассмотреть. Белёсый, точно фарфоровый. В парке оставить — за статую примут! Аж жутко.

— Нам лифт нужен, — подойдя к нему, с той же нейтральной аккуратностью, с короткой взрослые ведут беседу с потерявшимися детьми, напомнил парнишка.

Сидящий парень не шелохнулся. Он всё так же, не отвлекаясь, тупил в одну точку. Наруто привык, что ответ того периодически представляет из себя неподкупное молчание, но сейчас было до мурашек неуютно. При обычном игноре он не сомневался, что всё равно говорит с упрямцем-Саске, как бы тот ни притворялся глухонемым, но когда альфу вот так переклинивало, невольно думалось, что в кресле сидит человеческая оболочка: кожа, мясо да кости без души и разума. От трупа его отличало наличие пульса с дыханием, но и тех без внимательности не засечь.

Пока Узумаки дожидался хоть какой-нибудь реакции от Учихи, за спиной звякнуло — лифт любезно осведомил о своём прибытии. Металлические створки, шурша, плавно разъехались, и из кабины выбежала шкодливая свора мальчишек, которым: «Надоело кататься». Вероятно, они причастны к неторопливости перемещающегося «шкафчика».

— Узумаки… столкни меня, — не обернувшись, ровно пробормотал Саске с непринуждённой чёткостью, будто это самая обыкновенная просьба, не страннее просьбы подать стакан воды. Наплевать на последствия.

Наруто впал в ступор. Так и застыл с фирменной ухмылочкой подле кресла. Улыбка, правда, скривилась.

— Что?.. — спросил парнишка, будто ослышавшись. От замешательства недоумение по-нелепому перекочевало в обескураженный смешок.

Способность здраво соображать у Узумаки выветрилась из внезапно потяжелевший головы. С приливом осознания улыбка поэтапно сползала, обращаясь приоткрытой в шоке щёлкой. Окантованные дугой бровей глаза непроизвольно расширились. Дураске не говорил на иностранном языке, но Наруто не понимал…

— Ты чё мелешь?..

Его заторможенность вспыхивает яростью. Импульсивность всегда крутилась где-то рядом с Узумаки, и порой его «переключало».  Мгновение — и в хищном рывке парнишка нависает над альфой. Вцепившись в основание тёмно-синего капюшона, ближе к груди, он подтаскивает того к себе, едва приподнимая с сидушки.

Тон Узумаки походил на рычащий скрежет:

— У тебя мозги совсем раскисли?! Прекращай пороть херню, пока я не врезал тебе! — пальцы до скрипа в костяшках сжимают ткань.

Саске глянул на него всё с той же рассеянной флегматичностью. Его не взбудоражили ни агрессивная интонация, ни душащие прикосновения, ни чрезмерное вторжение в личное пространство. Он не норовил высвободиться, не огрызался в отместку, не брыкался.

— Бей. Хуже не будет.

Отрешённое подначивание подчистую выбило почву из-под ног. Омега держал подстрекателя и скалился, понятия не имея, как поступить.

Видя его смятение, Учиха прибавляет:

— Давай, — уже не с просьбой, а с требованием.

Он, как никто другой, знает, насколько нутро Узумаки жаждет это удара: до нестерпимого нытья в костяшках, до скулежа. В нём дикости на несколько альф хватит, оттого в школе все и шугаются. Его садистские наклонности ни для кого не тайна. Саске был уверен, что все мечты парнишки  были о том, как превратить его ненавистную морду в фарш, и предоставленная возможность искушает…   Подпитывать агрессию Узумаки - плёвое дело.

Наруто туго сглатывает, возвышая над «приятелем» кулак. Кисть дрожит от напряжения. Жилы, разветвляющиеся от запястья корнями дерева, рельефно выпирают, мелко-мелко дёргаясь. Столкновение будет молниеносным.

— Давай же, бей! — приказно выпалил Учиха.

Но Узумаки не двинулся. И людская толпа, косящаяся, но безучастная, ни при чём.

Бесхребетный слабак. Саске читал его поведение, как строки из книжки для младшеклассников, написанной в стишках, — быстро и без запинок.

— Ты не ударишь… — он довольствовался и одновременно разочаровывался верностью предположения. — Из-за жалости, — с язвительным осознанием Учиха недобро закивал, уводя глаза к полу. А затем он хмыкнул и осклабился. Гаденько… неадекватно. — Боже, — истерически посмеиваясь, парень запрокинул голову, закрывая пятернёй верхнюю половину лица, — я даже для твоего удара не гожусь.

Онемевший язык блокировал позывы Узумаки возразить. Хотя, признаться честно, он не представлял, что сказать. Он абсолютно не был готов к тому, что его станут подталкивать к убийству. И кто? Тот, кого он обязывался «вытащить на берег». Не секрет, что Учиха — тот ещё пессимист, но это… Впервые на уме дурашливого у блондина так тихо. Казалось, что все рубильники по подаче информации в мозг разом отключились. Тотальный застой. Команда разжать ладонь достигает ту с опозданием. Конечность отпускает пуховик, и «не чужой» послушно плюхается в кресло.

— Я всё исправлю, — только и получается выжать из себя. Наруто не мог определить точно, в кого пробовал вселить уверенность: в себя или же в Учиху.

— Как? Наколдуешь мне здоровье? Вернёшься в прошлое? Да что ты вообще можешь?

Внутри сыр-бор из парада нечленораздельных эмоций и неозвученных, позабытых в оцепенении слов. Колкие вопросы «друга» отнюдь не наводили порядка, усугубляя положение, и перед ними паренёк почувствовал себя обезоруженным. Весь доспех из лихой строптивости разваливался, оставляя его беззащитным.

— Что-нибудь…

Саске с безошибочной ловкостью выуживал на поверхность то, о чём Наруто не прекращал спрашивать себя, будь то на мосту, дома или где-либо ещё, — а чем он может помочь? Он не мог не сомневаться в том, что делает. В каждом шаге, в каждом слове у него не было стойкой уверенности. Роли «поддержки» и «спасателя» по определению не его. Он хулиган, он привык ломать, а не чинить. Однако, несмотря на это, он громогласно лепетал с беззаботной лыбой от уха до уха: эдакий дурачок, убеждённый в непременно счастливом финале. Дурачок, которому пасмурным дождливым днём светит солнце. Это принцип. Усомнился в своём пути — проиграл, и никакое оправдание не утешит. Сомнения травят душу, напитывая её злостью и тоской. А когда звонко горланишь, перекрикивая завывания опасений, и улыбаешься во все тридцать два, страх отступает на задний план. Сладкий самообман, не избавляющий от терзаний, а маскирующий их. С ним проще двигаться вперёд.

Для Саске речи Узумаки о неугасающем шансе были всего-навсего раздражающей сказкой, которую тот сам и придумал. Так наивно, что аж злит. Не всё потеряно? Бред. Он пытался, вопреки запретам врачей и слёзным мольбам матери, вопреки парализующей боли и струящейся по подбородку крови. Его вера рухнула под гнётом полосы провалов, и теперь уж ничего не хочется… Всё, что он имел, тем злополучным днём утратилось в той или иной степени. И он тоже… умер в той аварии. Не телом, а чем-то гораздо ценнее.

— За твоей болтовнёй ничего нет. Помощник… — с саркастичной презрительностью фыркнул брюнет. — Всего-то мальчик на побегушках

Как ты собрался кому-то помогать? Ты с собой-то справиться не в можешь.

Остолбеневший Узумаки вдруг источил суровость, что не постеснялась бы соперничать с Фугаковской.  Взгляд его налился хладнокровием, ступор в котором сгинул бесследно, велев Учихе умолкнуть. Всякое терпение невечно.

— А в чём твоя полезность? — с долей высокомерия и укоризной, не повышая тона,  произнёс Узумаки. — Вместо того чтоб ко мне придираться и ныть, взял бы себя наконец в руки, — с хрипотцой добавил он, однако было слышно,  что Учихе таки удалось его задеть.

Сняв рюкзак с ручки кресла, понурый парнишка развернулся и побрёл прочь. В какой-то момент Саске почти поверил, что «приятель» правда уйдёт, но тот остановился у колонны, метрах в тридцати, облокотился о ту спиной и сполз на пол. О том, что его выбило из равновесия, свидетельствовала чередующаяся жестикуляция, похожая на нервный ритуал: Узумаки безотчетно пощипывал сложенную на коленях ветровку, теребил язычок от молнии, отщёлкивал и защёлкивал клепки на карманах. После он переключался на шнур капюшона, наматывая тот на пальцы. Далее гладяще проходился ладонью от щеки к волосам. Возвращался к ветровке, и цикл возобновлялся заново.

Подошва кроссовок туго елозила по плитке, постукивая носком. Подогретое Учиховскими капризами  жжение всё никак не могло улечься в человеческом теле. Наруто и не представлял, что общение с «другом» способно настолько изматывать морально. После разговоров с ним в душе оставалось тягучее опустошение, и весь запал куда-то пропадал. Хотелось плюнуть, бросить все, лечь и не делать абсолютно ничего. Раньше Дураске просто злил, а сейчас вытрясявал из него все силы. У Наруто было ощущение, что он кружкам хлебал яд при каждой встрече с ним, и ему становилось дурно. Он напоминал себе, что Учиха не здоров. Помимо того, что он сам по себе козел, он еще и не в себе. Ему хреново, вот он и срывается на нем. Он расстроен, зол, может, напуган - чёрт его разберёт, да и мало ли, что в голове у него перевернулось, перечеркнулось после аварии. Но все равно было тяжко.

Учиха периодически бросал на Узумаки короткие надменные взгляды, и ему было по-злому смешно. Т-ц, неженка нашёлся. Детский сад. А кто виноват? Блондин сам выбрал себе занятие — ошиваться возле него преданной псиной. Никто не звал его и не заставлял маяться этой дурью. Учихе не было совестно. С какой стати? Он не просил, чтобы его кто-то «спасал». Узумаки сам виноват, что припёрся в его комнату с «мотивирующими» воплями и долбаной рацией. И дураку ясно, что изначально его авантюра бесперспективная и идиотская. Его ж ежесуточно гнали взашей, а он, болван, упорствовал. Пусть теперь наслаждается итогами своей упрямости. Может, допрёт в кой-то веке, что «спасать» нечего. Он зря старается. Кроме скорби и ненависти в Учихе ничего не уцелело. Ничего выдающегося, ничего хорошего, ничего светлого. Саске ведь и не утаивал этого. Не только в кошмарах, но и в реальности он тонет в болоте, неизбежно утягивая на дно вместе с собой всех, кто его окружал. Быть с ним — равносильно саморазрушению. И отец, и матушка, и брат уже попали в эту ловушку. Да, Наруто — орешек покрепче, потому что закоренелый идиот, но и он расколется. Уже есть трещины.

Стоило ожидать, что Узумаки, настрадавшись хернёй, вернётся как миленький. И когда он таки поднялся с пола, Учиха ехидно хмыкнул. Каков дурень. Напористости ему не занимать. Сильное качество? Брехня. Из-за неё-то он становился рабом обстоятельств, подстраиваясь под вымышленные собою же рамки. Для него нет варианта отказаться от своих слов, пусть ради их воплощения в жизнь придётся идти на жертвы, ограничивать себя, терпеть унижения и позволять собою пользоваться. Как верная шавка: его пнут, а он назад приплетётся, дабы служить центральному объекту своей цели. И сейчас эти объекты — Саске и его благополучие. Простодушный болван дал слово, что будет с ним до конца. Естественно, он всегда придёт к нему. Бормочущий ругательства, но придёт.

Подошедший Наруто не выглядел ни рассерженным, скорее уставшим. Он заставил себя собраться, потому что надо что-то дальше делать. Внутри все также саднило, но нет проку с того, что он нюни распустит. Главное - не забывать, что Дураске болен, пожалуй, во всех смыслах. Необходимы поблажки со стороны парнишки, а то они как два барана упрутся друг в друга, и все - тупик. Уступать Наруто не любил и не умел, но тут уж придётся через «не могу» и «не хочу».

— Пошли, воду купим.

Учиха проигнорировал. Вздохнув, Узумаки зрительно оценил его состояние. Тот сидел с безразличной харей. Бледноватый и не выспавшийся, но его уже не штормит, и взгляд незамутнённый. Без истерик, посмеиваний и отбитых требований. Кукуха встала на место малехость? Славно.  Мысленно Наруто наделся, что у него хватит нервов и терпения вывезти всю эту херь.

______________

Учиха с детства воротил нос от всего сладкого,  что значительно сокращало выбор напитков из всего ассортимента стеллажа. Оно и в плюс — меньше игр в угадайку предпочтений.  Хоть время сэкономят, а то им без того предстояло увлекательное участие в километровой очереди у кассы. Схватив с полки две бутылки по пол-литра, парнишка, легонько встряхнул те, дабы обратить внимание «не чужого» на себя.

— Тебе газированную или обычную?

Тот вновь увяз в своих мыслях, абстрагировавшись от событий извне. В бездумье Саске было тише и уютнее, чем снаружи: нет ни обступающих шагов отовсюду, ни какофонии голосов, ни мерзкой музыки, ни мерцаний гирлянд. В такие моменты его глаза стекленели, укрываясь веками, наплывающими до середины маслянистой склеры. Приятное истомное ничего.

Но дурацкий вопрос Узумаки внаглую рассекал заслонку, что разграничивала лично его мир и мир общий, реальный. Учиха раздражённо насупился. Вода есть вода: прозрачная и безвкусная. Зачем тревожить его ради такой ерунды?

— Без разницы, — заторможенно буркнул он.

От его апатичного занудства Наруто с неудовлетворённостью поджал губы.

— Да, блин, выбери и всё! — нетерпеливо прозвенел он. — Обязательно усложнять?

Поскольку собеседник так и не дал чёткого ответа, блондин выбрал за него, взяв бутылку простой воды. Сей вариант беспроигрышный — все её пьют. Кроме того, для запивания лекарств она наверняка подходит лучше газированной.

— Как думаешь, мне спички или зажигалку продадут?

Смутившись, Саске посмотрел на «друга» несколько настороженно. Лично он никогда бы не дал Узумаки в руки ни то, ни то, слишком уж это рискованно.

— Нахрен они тебе?

— Для бенгальских огней!

Учихи фыркнул, закатил глаза. Узумаки как всегда. Вот уж кто не взрослеет, оставаясь в розовых очках. Итоги года преотвратные, а ему искрящую палку подавай. Не кретин ли?

Поймав на себе критикующий взгляд, омега с искренним недоумением всколыхнулся:

— Да что? Праздник же!

— А ты всё лыбишься, — прозвучало сродни замечанию, и у упрекаемого Узумаки тут же активировалась защитная реакция, а именно борзость:

— А что, нельзя?

— Как торчок, — уточнил Учиха, на что парнишка приятельски хлопнул его ребром ладони по предплечью.

— Иди ты, а, — ребячливо фыркнул он. — Мне весело, вот и улыбаюсь. Чего пристал?

— Ты шутишь? Это должен быть твой худший Новый год, а ты… Ты ненормальный.

— А кто нормальный? Ты, что ли? — беззлобно дразнил омега. — Сам посуди, чем бы я тут без тебя занимался?

Чем занимался бы? Да много чем. Узумаки говорил так, будто они старые приятели, будто ранее не случалось разногласий, будто они представляют друг для друга какую-то ценность. Мечтательный дурак, но его слова стали для Саске неожиданностью, которую он не понимал.

Однако Наруто шустро развеял непомерно подозрительную дружелюбность, отвечая на свой же вопрос:

— Гулял бы вольно в своё удовольствие. Никакой ответственности и мороки. Никто бы не клевал мне мозг, не сворачивал кровь  и не ворчал под ухом.— выпалил он простодушно. Но перед тем, как Учиха, оскорбившись, плюнул бы в него ядом, бондин закончил свой посыл: — И поболтать тут мне было бы не с кем. В праздничную ночь я бы остался один. Смекаешь?

Учиха смекал, но логика Узумаки в корне не совпадала с его.

С незнакомыми или малознакомыми людьми Саске вёл себя прилично, скромно и учтиво в угоду воспитания и репутации. При необходимости он мог даже поддержать беседу, изображая вовлечённость, хотя по факту испытывал безразличие и желанием поскорее отделаться от навязчивых собеседников. Его мало интересовали посторонние, их проблемы и жизни, но своего невежества парень не демонстрировал, потому в глазах окружающих он выглядел лучше, чем есть на самом деле. И если б кто-то из них еще возжелал его компанию, это было нормально и логично. Но Узумаки ведь знал его более настоящего. И, невзирая на это, он предпочёл его одиночеству?  Кому-то явно не хватает общения. Ну и болван. Наверняка он еще и плюсы выделить для себя пытается. Узумаки был как раз из тех, кто старается во всём находить хорошее. Саске думал, что это либо признак скудности ума, либо дешёвый самообман, дабы в край не разочароваться в реальности. Он быть оптимистом не умел. Для него радоваться всякой ерунде, например солнечной погоде, — нелепо. Ну солнце. Светит и светит. Ещё б оно не светило. Этой звезде гореть ещё миллиарды лет.

— Ты несносный гад, и у меня кулаки чешутся отметелить тебя, — без сокрытия заявил Наруто. Что ж, честности и прямолинейности у него не отнять. — Но я всё же рад, что сегодня ты со мной.

— Глупо, — сухо прокомментировал альфа.

Парнишке осточертело выяснять с ним отношения. Хотелось наконец-то расслабиться и по-человечески провести вечер, без ругани и выяснений, кто прав, а кто нет. Праздник в конце концов. Потому он не стал дерзить в ответ, уступчиво пожав плечами:

— Такой уж я.

Что-то зажужжало в кармане. Наруто, достав телефон, прочитал имя контакта.

— О-о-о, — предвкушающая грядущие втык и подзатыльник, провыл он, — матушка обнаружила, что я не у вас дома. Щас будет ор, — для него любые порицания — обыденность, потому он по наитию нажал на дисплей, принимая звонок. — Мам? — с мизерной опаской окликнул он.

От пронизывающего матушкиного громогласия Наруто прищурил глаза, рефлекторно отстраняя мобильный от уха, чтоб не резануло. Сердитые причитания из динамиков доносились до Учихи, пускай с расстояния он и не мог их разобрать. Судя по тому, как блондин поджал губы,  не имея возможности и слова вклинить, его мать разошлась в неистовой ярости  за то, что сын нарушил домашний арест.  Что именно она говорила, Саске понятия не имел, но было очевидно, что дома «приятелю» каюк.

— Дай сюда, — требовательно он выставил перед ним ладонь.

Наруто вскользь отмахнулся, прошипев:

— Отстать ты, не до тебя.

— Дай мне телефон, — грубее настоял парень.

Узумаки нахмурился, не понимая, какого черта Дураске надо, но поняв, что тот не отцепится, он с неохотой передал ему мобильный.

— Здравствуйте, Кушина, —  вычурно вежливо поприветствовал Саске.

Резвое переобувание из психоватого злюки в пай-мальчика вынудило Узумаки уставиться на него глазами по пять копеек. Нет, конечно, со старшими они оба придерживались более сдержанной манеры общения, а Учиха так и вовсе  тот еще хитрый подлиза,  когда дело касается репутации, но на сей раз он прозвучал чересчур мягко и как будто жалобно.

— Наруто ни при чём, это мое предложение прогуляться. Он говорил, что наказан, но я очень просил. — искажая голос в робости, бесстыдно и умело играл Учиха. — ... Я не хотел запоминать этот Новый год так… Извините, — забито чуть ли не промяукал он, выглядя с перспективы Наруто ну очень странно.

Чем больше Узумаки слушал, тем выше в удивлении забирались его брови от такого представления. Учиха-то могёт, когда надо. Прямо-таки актёр без Оскара. Узумаки даже опасался, как бы «приятель» своим душераздирающими речами матушку на слезу не вывел. Ненадолго Саске стих, внимая ответ женщины, а после он с победными нотками пробормотал:

— Да, спасибо, и Вас с наступающим. До свидания, — попрощался он и сбросил вызов. —Ты помилован, —  завеса «бедного и несчастного» спала, и воротившийся колючий Саске вручил телефон владельцу. Узумаки своенравно хмыкнул:

— Я не боюсь наказаний. Мог бы и не заступаться.

— Мог бы быть благодарнее, — встречно огрызнулся парень. — Не нафантазируй себе слащавых бредней. Я отмазал тебя, потому что мне пока не охота возвращаться домой.

Н-да… В каждой бочке мёда есть ложка дёгтя. Но только не в случае Дураске! С ним наоборот: бочка дёгтя с… без ложки мёда!

____________________

Отыскав отдел с новогодней атрибутикой, где было всё, от моргающих гирлянд до сборных, пахнущих пластиком искусственных ёлок, Узумаки зашарил по полкам. Он, как любитель ярких и зачастую бесполезных побрякушек, терялся от многообразия пёстрых упаковок из-под расписных статуэток и переливающихся огоньков, напрочь забывая о первоначальной цели. Ребёнок ребёнком, не по возрасту любопытный. Ему всё надо посмотреть и повертеть в руках. Если свезёт, то он ничего не уронит.

Учиху же праздничный ассортимент не привлекал и точно уж не приводил в восхищение. Он лениво следил глазами за суетой заигравшегося  в детство «приятеля», не вмешиваясь и не подгоняя его. Примечательно, что его не раздражала ни возня блондина, ни приевшаяся музыка, ни интуитивные оглядки прохожих. Кажись, таблетки подействовали.  Несонливое умиротворение обвивало шею, подобно шёлковому шарфу: невесомо препятствуя удушающим волнениям. Более расслабленным, чем в те минуты, за прошедшие сутки он себя не ощущал. Эмоциональный вакуум, пустой, но едва тёплый. 

— Саске, — донеслось сквозь бархатный покров безмятежности, — почему тебе было так важно уйти из дома? — вопрос, выбивающийся из легкомысленного характера Узумаки. Слишком вдумчиво для того, кто секунды назад грёзно залипал на снежный шар. — Я вот, наверное, назло родителям улизнул. Не из-за нашей ссоры, а… Они неплохие, но… нам редко удаётся найти нить согласия. Дома я в ловушке, поэтому и сбежал.

Наруто не ждал, что «другу» есть до него дело, но всё ж решил поделиться. Каково же было его удивление, когда он заметил, что внимание Учихи обращено к нему. Настрой того стал несвойственно неконфликтным и понимающим, что ли.  Великая сила успокоительных возымела эффект, поди. У него с семьей тоже ныне не все гладко, может, поэтому и напросился в город. Ответа парнишка не получил, но он догадался и без пояснений. Им обоим хотелось вырваться из дома, чтобы проветрить голову. Причины разные, но желание одно.

— Ладно, забей, —  Наруто слабо улыбнулся, беря с полки приплюснутую коробочку с бенгальскими огнями.

______________

Когда Узумаки предложил пойти на площадь не по кратчайшему нудному пути, а по парку с аллеей, Учиха не воспротивился, толком не отреагировав. Вялое «ага» и на том точка. Как правило, безучастность компаньона досаждает, ведь какой толк в прогулке с кем-то, если этот кто-то настолько безынициативный, что его почти что и нет? Но Наруто эта пассивность была по душе. Это всяко лучше, чем если бы они спорили и обменивались оскорблениями. Кроме того, он любил быть ведущим, а не ведомым.  Свое лидерство в некоторых ситуациях паренёк был готов отстаивать с кулаками и кровью, если придётся. Но поскольку чаще его спутником было одиночество, конкурентов в чем-либо у него в основном не появлялось.

Что ж, Учихе по барабану на маршрут — тащи, куда душе угодно! Превосходно для парнишки, обожающего вольно побродить.

Морозная темень, растушёванная желтоватым светом фонарей, не рябяла суматошно вальсирующими снежными хлопьями. Парк как парк, ничего примечательного: строй скамеек через каждые метров сто, примостившиеся рядом с ними цилиндры урн, расчищенная дорожка аллеи, по бокам обрамлённая продольными горками снега, на месте которых в тёплую пору расстилались клумбы с расползающимся настилом цветов. Шум гудел в голове: с площади тянулось нарастающее эхо от музыки и многоголосья разношёрстной толпы, да и те люди, что вальяжно расхаживали чуть поодаль, не отличались немотой. Саске удавалось поймать вырванные из контекста, и потому не шибко понятные, кусочки диалога, пускай он и не старался подслушивать.

Парадоксально, но гиперактивный Узумаки не мчался обгонять прохожих, сбивая тех с ног под грозную брань. Он шёл неспешно и время от времени отходил от кресла,  вертя моськой туда-сюда и разглядывая мигающие гирлянды, коими были обмотаны стволы полысевших клёнов, фонарные столбы, а также тянущиеся от них провода. Ночной город в сверкающем разноцветном прикиде завораживал, и в придачу к сему новогодний антураж будил в парнишке приятные воспоминания из прошлого, такого родного и правильного. Забравшись на бордюр, он прикрыл глаза, впуская в лёгкие прохладу и на миг мысленно окунаясь в былые деньки, от блаженства выставляя руки по сторонам. Холод щекотал затылок, взъерошивая волосы на макушке без шапки. Ветровка нараспашку, а под ней домашняя, продуваемая ветром футболка. Кроссовки не по сезону на высокой скользкой подошве. Красноватые мочки ушей и кончик носа. Придурковатая ухмылка. Узумаки походил на подвыпившего, но в праздничную ночь сея эйфория простительна. Внимание озорно разбегалось по парку, и Наруто был близок к тому, чтобы напрочь увлечься.

— Парк украшают каждый год, а ты словно впервые увидел.

— А что в этом плохого? — повернувшись к Учихе, снисходительно вздохнул Наруто.— Потрясно ведь! — не изменяя себе, звонко и так несерьёзно аргументировал он.

Ледяной ветер остужал голову, да и новогодняя атмосфера, которой парнишка махом проникался, притупляла буйный нрав, отчего извечно хмурый «друг» переставал бесить. В груди кувыркалась ностальгическая радость, обволакивающая собой все остальные эмоции. Ссоры, огорчения, недопонимания — чёрт с ними! Ещё мальчишкой Узумаки влюбился в просторы улицы. Здесь была его разрядка, здесь пудовые мысли не ютились в четырёх стенах, густо наседая на темечко. Здесь все проблемы расщеплялись в несущественные пустяки.

Завитки беловатого пара клубились у человеческих лиц.

— Тормоз ты, Дураске, — с задиристостью ухмыльнулся Узумаки, но его интонация сразу смягчилась. — Даже самые обыденные вещи, которые нам надоедают, для меня, для тебя — для всех когда-нибудь исчезнут. Потому я хочу пользоваться возможностью чувствовать и пробовать, пока ещё могу.

Ишь, как загнул. Рассуждения о неизбежности смерти от Узумаки — это что-то новенькое. То, что он способен затрагивать такие взрослые, пусть и банальные, темы — новизна для Учихи, ибо, исходя из образа жизни «друга», тот, наоборот, мнил себя неуязвимым. А тут на тебе. Нетипично для него.

— Бессмыслица, — фыркнул альфа. — После смерти это не будет иметь значения. Всё в никуда.

— Возможно, а может, и нет, — вперевалочку, чуть не поскользнувшись, блондин доковылял по бетонной возвышенности до кресла и спрыгнул вниз. Нет, всё же он тот еще ребёнок. — Но я не хочу жалеть об упущенном.

_______________

Люди теснились на площади. Их голдение мешало разобрать, что там бухтит Узумаки, зажимающий меж зубов погрызенный пряник на палочке и безуспешно чиркающий спичками о зажигательную поверхность.

Учиха ядовито усмехнулся:

— Ты таки украл их?

— Эо не воосво! — кое-как выдал парнишка, однако невнятный результат  его не устроил, поэтому он убрал изо рта глазированную сладость, переместив деревянную шпажку в руку с упаковкой бенгальских огней, что также держала коробок. — Тьху! Это не воровство! Ну, технически… Я же оставил им сдачу, а там вровень на спички было. Я за них заплатил. И вообще, та тётка сама виновата! Я ей объяснял, что мне для бенгальских огней, а она всё нет да нет! С какого перепуга нет-то?! Что за закон такой? Где он прописан? Да, нет восемнадцати, ну и что? Я ж не курить собрался! Стерва старая!

Чирк, Наруто уже сбился, какой по счету, — и на торце наконец робко заплясал огонёк.

— О, шикоз! — триумфально Узумаки вытряхнул из пачки бенгальский огонь, затем поднес тот к языку пламени. С конца сероватого стержня посыпались стреляющие искры. Ух, чудо пиротехники! Малец протянул мини-фейерверк «не чужому» — На-ка.

— Не хочу, — хмуро отмахнулся Саске.

Но его так-то никто не спрашивал: юрко пленив ладонь ершистостого парня, Наруто всучил тому бенгальский огонь.

— На и не вредничай, — следом он зажёг второй для себя.

Брюнет мог бы выбросить, но… не стал. Чтоб придурок-Узумаки не разнылся. Непривычно. Все предыдущие праздники они от взаимной неприязни отгораживались друг от друга: занимали максимально отдалённые места за столом,  вынужденно перекидываясь парой-тройкой слов для старших. Ныне же он вместе на площади, добровольно, а не с родительского пинка. С Узумаки… С тем самым несносным пацаном из соседского дома. Кто б поверил?

Искрящие звёздочки скакали, не обжигая кисть, и парень завис, глядя на их чехарду. Над головой просвистело и громыхнуло, и небо вспыхнуло красным, синим, жёлтым. Плечи дрогнули.

— Эй, Дураске, — тот машинально глянул на ухмыляющегося Наруто, — с Новым годом.

________________