Ливень

— «Холодно…» —

Рябь переливается мелкими волнами, что плавно покачивают худощавое тело. Под толщей воды ковром расправляются зеленоватые путы: тина, напоминающая копну волос, склизко задевает шею и оголённую спину. От её прикосновений охватывает легкой дрожью, но парень не спешит подняться. Само это место вселяет в него сонливость, притупляя желание пошевелиться. Подсаживает в черепную коробку безразличие, как какого-то паразита. Сыро, смрадно, тихо, противно, — ничего не колышет Учиху. Где он, что с ним — наплевать, будто всё происходит так, как и должно. Остывающая кровь медленно течёт по синеватым венам, просвечивающимся сквозь тонкую кожу. Дыхание редкое, цепляющее лёгкие, заставляющее те болезненно разлепляться. Перед глазами занавес из густого, неспешно плывущего тумана. По бокам видны лишь серые силуэты зарослей камыша и рогоза. Те еле трясутся на ветру, абсолютно беззвучно. Из таких травяных островков интуитивно ожидаешь услышать возглас какой-нибудь птахи или лягушачий трезвон. По крайне мере, в реальности, близ водоёмов, всегда раздавалось изобилие звуков. Но это… фальшивка. Саске прекрасно осознавал, что всё вокруг ненастоящее. Внезапный сон? Галлюцинация? Или же загробный мир? Всё равно. В груди не возникло ни крохи удивления или страха. Не хотелось вставать, озираться, бежать. Стоячее болото присваивало его разум, делая частью себя, потихоньку топя в трясине. Всё тут молчаливо дребезжало в едином ритме, как одно целое: вода, растительность, туман, а вместе с ними и брюнет. Вперёд-назад, без резкости и волнения. Юноша ощущал, как из него вытягивают душу, как силы покидают его, но не противился этому. Всё хорошо. Всё правильно. Так и надо. Просто поддайся.

Шаткие остатки сознания улавливают приближающиеся всплески и машинально сосредотачиваются на них. Звонкие, быстрые, выбивающиеся из неживого застоя. Совершенно чужие… шаги? Вяло Учиха размыкает веки. Чья-то протянутая ладонь рассекает слои спустившегося над болотом облака. Кто-то зазывает, предлагает встать на ноги. Нелепая улыбка, взъерошенные светлые пряди, ярко-оранжевая толстовка, смеющийся взгляд… Саске смотрит на нарушителя внушенного покоя, и равнодушие разбавляется примесью раздражения.

— «Мне не нужна твоя помощь». —

***

Игриво выгибаясь в спине, рыжий перекатывал по полу цилиндр скотча, то и дело подталкивая его за гладкие округлости. Нашёл игрушку, ишь! А к тряпичной мыши, набитой какой-то там специальной травой, от которой кошки, по словам консультанта зоомагазина, сходят с ума, не проявил и капли интереса. Глянув на это, Наруто цыкнул. После он обратно отвернулся и ещё разок прогладил прилепленный рисунок. Тот «заслужил» место на стене за особенное содержание. Рукопожатие после их с Дураске договора. Какое-никакое согласие с названным «другом», первое за всё время. Такое парнишка был обязан запечатлеть. И пускай по-прежнему карикатурного Дураске украшают рожки да клыки, эмоции при черкании этого наброска отличались от предыдущих. Не злость, не обида, не зависть, а… довольство, что ли. Как после примирения, вопреки тому, что Учиха не прекращает скалить зубы и дерзить. И всё ж рукопожатие… Кто знает, положит ли оно начало чему-то новому.

*** 

И когда придурок-Узумаки успел прийти? Учиха едва открыл глаза, а он уже тут: развалился на ковре, задрав ноги на стену, с карандашом и блокнотом в руках. Чудная поза, в которой Наруто умудрялся что-то рисовать, судя по высунутому кончику языка и звуку скрябанья грифеля по бумаге. Если прилипала здесь, значит, и кошак с ним.

Раздражающая парочка зачастила с визитами. Отец не захаживал с такой периодичностью, как они. Кстати, когда тот вообще навещал его? Саске запамятовал. Вроде дважды после выписки: молча и оставаясь в дверном проёме, точно отгораживаясь от происходящего. Ныне ему смотреть на сына невыносимо. Его лицо кривилось от жалости, безнадёги и разочарования. Да уж, удручающе, когда твой ребёнок, твои вложения и надежды теряют всякую ценность, удосуживаясь жалкой участи обречённо сгнивать на койке. Саске не отрицал того, что превратился в беспомощный, бесполезный кусок мяса, оттого и понимал отца. Но вместе с пониманием ютилась густая злоба, и она преобладала. От него отреклись. Променяли на бутылку коньяка. Уж за ним Фугаку прогуливался в ближайший магазин чаще и охотнее. Компания спиртного ему милее компании сына. При мысли об этом хотелось долго и громко смеяться. Фальшиво, натужно, но с широченной улыбкой во все тридцать два, пока скулы не сведёт, пока связки не откажут. Если даже член семьи отстранился от него, то о прочих и говорить нечего. Все, кого парень принимал за каких-никаких знакомых и друзей, чёрт их подери, испарились по щелчку пальцев. Все, кому он добровольно позволил войти в свою жизнь. Лжецы. Предатели. Каждый.

Абсурдно, что с ним остался  Узумаки, с которым они разделили общую неприязнь с самых ранних лет. Неожиданно, не внушающе никакого доверия. Они с детства стремились поскорее отделаться друг от друга, чему препятствовала дружба семей. Выдался шанс слинять, а он задержался... Ерунда, и мусолить нечего. Свалит в закат, как интерес пропадёт.

Скрежет по бумаге затих. Повернувшись в сторону кровати, Наруто столкнулся с уставшим, сердитым взглядом.

— Проснулся? — зачем-то спросил парнишка, и без того знающий ответ.

Ясен пень, что проснулся, ведь прежде за Учихой сна с открытыми глазами не замечалось. Блондин стопами оттолкнулся от стены и кувыркнулся назад, откинув блокнот с карандашом. Сей «трюк» растрепал и так взъерошенные волосы. Бормоча чего-то, словно это сохранило бы его равновесие, Узумаки приземлился на носки, пошатнувшись, но не завалившись, выставляя руки влево-вправо, балансируя. Гимнаст недоделанный.

— Опа!.. — победно сопроводив финал маневра, Наруто встал и в несколько шагов добрался до занавешенного окна.

Конец Учиховского сна для него равнозначен разрешению впустить в спальню свет. Паренёк сам сощурился, стоило отвести шторы по разным углам. Окинув взором подоконник, он отчего-то хмыкнул и отпрянул.

— Какую?

На его вопрос  Саске недоуменно, с каплей неясной злости нахмурился.

— Книгу. — уточнил Узумаки, останавливаясь напротив шкафа. — Какую тебе? — а в ответ всё тот же взгляд «друга». — У тебя с прошлого вечера на подоконнике одна лежит, и ты к ней не притронулся. Ни на миллиметр не сдвинул. Несвойственно для книжного червя, что чисто из принципа дочитывает даже то, что ему не нравится. С этой ты, поди, разобрался, — указав по направлению к окну, добавил паренёк. — Я ж тебя знаю. Ну, какую? — он ожидающе уставился на брюнета, слегка приподняв брови, как бы призывая к разговору.

Тот поупирался с пару секунд, но всё-таки не устоял перед искушением, проворчав:

— «Вендетта». Третий том.

Оценив громоздкий шкаф, включающий в себя штук сто книг, Наруто озадаченно закусил нижнюю губу, выискивая заветное название средь скопления букв. Расставлено всё, конечно, по алфавиту, но не многовато ли «В»?

Закатив глаза, Саске тяжело вздохнул.

— Четвёртая полка, шестая слева, — прозвучало из его уст утомленно. — Считать-то умеешь?

— Представь себе, — проведя ладонью по строю из картонных корешков, блондин таки нашел желаемое. — И считать, и читать, и писать. Всё я умею, — протягивая книгу, добавил он, старательно пропуская язвительные комментарии.

— Улитка расторопнее, — презрительно бросил Учиха, выхватывая чтиво. — Другого от прогульщика и не ожидалось.

Порой Наруто жалел, что вынудил Дураске не игнорировать и не прогонять себя путём издевки с рацией. Грубый, неблагодарный нахал! Впрочем, каким и был. Хотя бы что-то оставалось устойчивым и не меняется. 

— Не прогуливаю я! — выпалил омега. — Отчасти, — раздалось уже тише. — Матушка накрутила себя, вот и думает, что у меня это самое... эмоциональное потрясение, во! Или типа того, после… ну, ты знаешь.

— А ты пользуешься. И не стыдно перед матерью?

— Кто бы говорил, — усмехнулся Узумаки, пряча за улыбкой ехидство. Но в ту же секунду до него дошло, что он ляпнул. — Извини, — вернувшись к блокноту, виновато произнес паренёк.

— Исчезни.

— Неа, — Наруто не спеша качнул головой. — А если и уйду, то придётся вновь воспользоваться рацией. Тебе ж она не шибко нравится. — с хитрецой сказал он, видя, как при упоминании о говорливой игрушке «друг» поморщился. — Так что я буду  с тобой.

— Всегда? — голос Учихи насквозь пропитан саркастичной издёвкой.

— Ага, — как отрезал.

— Ведёшь себя, как влюблённый дурак из слащавой мелодрамы.  

— В твоих мечтах? — усмехнулся Наруто. — Обойдёшься. Я не романтик, и всю эту сопливую хрень не люблю, — сосредотачиваясь на наброске, невозмутимо добавил он. — Читай давай свою книженцию, червь.

___________

Штриховкой помечая тени, блондин задумывался о том, что на днях надо бы новым скетчбуком обзавестись, а то старый на последнем издыхании. Страничек шесть осталось, и тех хватит на дня три. Зачастил он с рисованием. Внушительную долю тонкого блокнота занимал... Дураске. Скетчи с ним отличались мрачностью и навеивали холод. То ли от преобладания синего карандаша такой эффект, то ли от личности самого нарисованного. Пожалуй, всё вместе. Как правило, Нару отображал на листе то, что приглянётся: что-то красочное, вызывающее в душе восторг и трепет. Это не тот случай. В Саске парнишка не выявлял для себя ничего притягательного. Внешность? Вряд ли. Её напрочь перебивал характер. Собственно, поэтому Саске получался карикатурно, без сокрытия истинной натуры. Наруто рисовал его не из-за восхищения, не из-за удовольствия процессом, просто ему верилось, что таким образом он научится понимать «неправильного» Учиху. Будто выведение линий, выбор оттенков, перенос на бумагу выражения лица и тощего телосложения помогут ему глубже узнать «друга». Сравнимо с собиранием паззлов, правда, на каждом кусочке своё изображение, что в сумме с другими создаёт полноценную картину о личности человека, о его мыслях, мотивациях. Да и это память, в конце концов, несмотря на то, что не все наброски удостоятся висеть на стене.

____________

Краем глаза Узумаки посматривал на Учиху. Тот полкнижищи победил, обалдеть. Скорочтец, блин. Видать, изголодался по любимому занятию.

Ненавязчивый стук в дверь отвлёк обоих. Придерживая за рукоять маленький столик, что напоминал сервировочную тележку, Микото неуверенно прошла в комнату. Здороваться с ней дважды Узумаки не стал, лишь приветствующе кивнул. Шаги женщины лишены твёрдости.

— Сынок, пора завтракать, — голос несколько осипший и сдавленный, точно Микото прилагала усилия, дабы подать его.

Она ни на что не надеялась, в очередной раз предлагая сыну поесть. Тот метнул взгляд ей за спину, где на ковре расселся блондин. Лицо того расплылось в коварной ухмылке.

— Спасибо, — еле слышно отозвался Саске, забирая со столика тарелку.

Микото ошеломлённо замерла, когда он, зачерпнув ложкой немного рисовой каши, без всяких уговоров отправил ту в рот. Паршивец-Узумаки, дразня, показал большой палец вверх. Он, небось, наслаждается зрелищем…

— Мам, — медленно-медленно жуя, окликнул её Саске. Наруто послышалось, или в голосе «не чужого» промелькнула растерянная робость? — Можно мне вернуть оконную ручку?

— Я… — Микото застопорилась, мешкая с ответом. — Я поговорю об этом с твоим отцом… — кое-как выговорила она.

Младший Учиха кратко зажмурился, пропустив через тело ощущение горькой пустоты. После он безмолвно отвёл глаза вниз. Выдох не принёс облегчения. Ладони крепче сжали бортики тарелки, которую Саске был бы не прочь отшвырнуть подальше, если б не уговор. В него не верят… даже она. Неужели самые близкие люди действительно думают, что иного выхода, кроме окна, у него нет?

— Милый… — мать аккуратно потянулась к щеке сына, однако тот резко отклонился вправо, не давая коснуться себя.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — сухо пробормотал он.

Микото чувствовала, как сердце болезненно поскуливает, а глаза стремительно мокреют. Ноги ватные и в мышцах слабость. Сын продолжал отдаляться, а она понятия не имела, как воспрепятствовать этому, словно была тому не матерью, а чужим человеком. В нужный момент ей не удавалось по-настоящему быть рядом... Та авария оборвала ниточку понимания между ними. Старшая Учиха не знала, как правильно вести с себя с собственным ребёнком, как поддержать, как помочь. Она не могла вернуть ему здоровье, не могла защитить… Из неё не вышло надёжной опоры.

— Уходи, — спокойно повторил парень. Дышать отчего-то стало труднее, и на грудь опустилась тяжесть,.

Женщина, сдержав всхлип, нежно провела рукой по плечу сына, стараясь передать через кончики пальцев всю свою любовь, что не удавалось выразить словами. Непроизвольно Саске содрогнулся, но не решился посмотреть на неё, игнорируя манящее родное тепло, будто боясь растаять. Послышалось отделяющееся шарканье и щелчок дверного замка.

Наруто окутывало неприятным холодом. Невольно он оказался свидетелем сцены, которую предпочёл бы не видеть и не слышать. Может, он и любитель повздорить, будучи острым на язык, но конфликты с дворовой шпаной, ничего не значащей для него, — одно, а внутри семьи — совсем другое. Первое приносит азарт и всплеск адреналина, а второе… недоступную взору рану, что болит похлеще ободранных костяшек или сломанной кости. Узумаки не являлся участником разборки, не имел к ней отношения, но:

— Зря. Тётушка же беспокоится. Сдалась тебе эта ручка, — парнишка нервно постукивая кончиком карандаша о бумагу.

И тишина. Саске так и продолжал сидеть вполоборота к окну. Длинные передние пряди закрывали лицо. Придурку-Узумаки не понять, что дело вовсе не в пластмасске.

— Ладно, — вздохнул Наруто.

Учиха не огрызнулся, не прыснул ядом, даже рассерженно не посмотрел. Невзирая на запущенные солнечные лучи, он напоминал одинокую тень. Слишком подавленную, чтобы быть агрессивной. Непривычно аж. Наверное, для него недостающая деталь впрямь важна. Хрен знает, зачем она ему. Объясняться «приятель» не планировал. Блондин нутром чуял, что попытка надавить на него обернётся ссорой. Саске слишком упрям: раз не желает изливать свою язвительную душонку, то из него и пыткой слово не вытянешь. Без он надобности ничем не делится, отвечая издёвками, сарказмом, а иногда не отвечая совсем. Уж в этом весь «друг». Всех держит на удобной дистанции, точно кольями отгораживаясь от неугодных. Он рассказывает исключительно то, что считает нужным. Колючий тип. Проще замять эту тему.

— Чего приуныл-то? Верну я тебе твою ручку!.. — ляпнул Узумаки, хотя пока что не представлял, как именно. Но про себя он решил, что кража не катит сто процентов.

Учиха глянул на него с сомнением, словно несмешную шутку услышал. После надменно цыкнул.

— Без вот этого вот! — звонко прозвучал парнишка.

Если бы Саске не принимал Узумаки за придурка и не был бы с ним знаком сто лет, то купился бы на воодушевлённую интонацию... Возможно.

— И вообще, что застыл? Ешь, пока горячее. У нас уговор, помнишь?

— Ага, — с неохотой промычал брюнет не особо разборчиво.

— Ты что, всё ещё первую ложку дожёвываешь? Прикалываешься? На это вечность уйдёт!

— Отвали, — скорее упёрто, нежели сердито буркнул Саске.

_____________

С горем пополам Учиха осилил тарелку. Узумаки впервые видел, чтобы кто-то так заторможенно ел. Пенсионеры беззубые и то шустрее! И чего там, в простой каше, жевать-то? Раз и всё! А этот сидит и перемалывает по зёрнышку. И вроде не похоже, чтобы стебался. Что ж, главное — свою часть уговора выполнил. Узумаки тоже: ничего не взболтнул, относя опустевшую тару на кухню, где застал Микото. Та безрезультатно пыталась отвлечься на какой-то заурядный сериал, сидя за столом со скомканной салфеткой и стаканом, на дне которого поблёскивала в свете лампы настойка валерьяны. Переглянувшись с ним, женщина вяло улыбнулась. На её веках и кончике носа выступало покраснение от продолжительного натирания бумажным полотенцем.

— Он поел, — единственное, что пришло Наруто на ум. Он надеялся, что эта информация принесёт тётушке мало-мальский покой. К своему сожалению, он не мог похвастаться прокаченным навыком поддержки других людей. Суть сострадания он осознавал, а вот с проявлением было проблематично. Нужные слова не шли на ум, ведь он не привык кого-то утешать.

Узумаки крутанул вентиль крана, переключая внимание на мытьё посуды. Руки сами потянулись к моющему средству, ища отвлечение от неловкой переглядки. От чуть всхлипывающего женского дыхания за спиной становилось не при себе. Набор разных голосов из телевизора, тиканье часов в гостиной, шум бегущей воды, стуканья стеклянного стакана о стол - казалось, ни что не в силах заглушить этот звук. ОЧувсвусебя некомфортно, Узумаки старался поспешить, так что движения губкой набирали обороты. По непонятной причине Узумаки вдруг почувствовал себя тонущим в трясине. Воздух лишался невесомости, не грех захлебнуться… Выветрить бы весь мрак сквозь открытые окна, да так просто не выйдет, покуда на втором этаже есть тот, кто его источает. Под гнётом тягучей тоски, что заполняла собой соседский дом подобно тому, как вода заполняет аквариум, Наруто драил посуду усерднее, чем под угрозой матушкиных подзатыльников. И за кем, спрашивается? За заклятым соперником детства! Сказал бы ему кто-то, что так будет, — ни за что бы не поверил.

______________  

Музыка по-волшебному способна влиять на человеческое настроение, ловко подстраивая то под себя. Эдакий способ в любой момент и в любом месте преисполниться радостью, испугом, волнением, смелостью, спокойствием — чем угодно. Всякая мелодия имеет свою атмосферу. Реальность под её воздействием делается податливой, изменчивой и контролируемой. Выбрал подходящий плейлист — и вуаля! Всё воспринимается по-другому. Без должного толчка возникают не менее правдивые эмоции. Благодаря песням вдохновение приходит охотнее, выручая тем самым многих творческих людей, позволяя им настроиться на работу. Потому-то большинство из них являются обладателями колонок и наушников. Наруто, привыкший к компании задорных ритмов, играющих во всю громкость, не был исключением. Оттого тишь «приятельской» комнаты, как ни странно, резала его слух. Умиротворение на грани скуки, прямо как хобби Учихи — немое чтение, которому сопутствовал только шелест перелистывающихся страниц. И что интересного? Зачем тратить время на вымышленные истории о таком же ненастоящем герое, когда можно испытать что-либо лично? Магии, конечно, нема, но и без неё жизнь полна острых ощущений! К тому же брюнет пренебрегает фантастикой, что в глаза Наруто окрашивает сие занятие в ещё более непривлекательные оттенки. Ну, на вкус и цвет, как говорится.

Когда чтиво в гладкой обложке выскользнуло из руки Учихи и скатилось по одеялу на свободную половину кровати, Узумаки счёл, что тому в кои-то веки надоело. А нет… Обрывистое пыхтение и короткое «Черт», смешанное со скулящим выдохом, открыто заявило об ошибочности предположения. Для себя Узумаки обозначил, что при «секретных приступах» за брюнетом сохраняется возможность говорить что-то кроме «Нет» и худо-бедно отвечать на вопросы. Так парнишка решил различать его припадки.  Снова обелевшие пальцы Учихи впивались в простынь, стремясь прогрызть заодно и матрас. Подрагивающее тело парня напряжено до последней мышцы — не позавидуешь.

Саске был довольно терпим к боли. То ли порог высокий, то ли просто выделывался, не подавая виду. Или воспитание Фугаку внесло свою лепту, ведь жалобы и нытье в их семье не приветствовались. В детстве Узумаки вместе с «другом» проходил медицинские осмотры для получения справок то в сад, то в школу, то для профилактики, — здоровьице проверить. И там, в больнице, проявлять слабость, плакать или трусить для младшего Учихи было табу. Для него это было чем-то позорным и неприемлемым. Сам ли он надумал и возвёл эту мысль в абсолют или подсказал кто постарше, — Наруто не знал, но даже самый противный укол, от которого и взрослый пустит слезу, не то что ребёнок, Саске переносил и глазом не моргнув. Удаление зубного нерва наверняка бы без анестезии пережил. В общем, сама невозмутимость. Однако же сейчас от неё и следа не осталось. Наруто с уверенностью мог сказать, что «не чужому» приходилось ой как несладко. И всё равно тот решил умалчивать, мазохист хренов. Насколько должно быть паршиво, чтобы даже такой крепкий орешек, как Дураске, корчился? Жуть.

— Эй, — шустро подползя к кровати, Наруто оглядел тумбочку, или, вернее сказать, многочисленные упаковки из-под таблеток.

Он догадывался, что Учиха будет зол как чёрт, если пристать к нему в столь неудачный момент. Однако в его списке желаний не прописывался пункт: лицезреть, как кто-то из не чужих ему людей корёжится от боли, и бездействовать. Не изверг же!

— Может, тебе какой-нибудь обезбол выпить, а? Чего мучиться-то?

— Отвали!.. — как и ожидалось, хило, но с распознаваемым раздражением процедил Учиха.

— Саске, — настойчивее прозвучал Наруто, — обезболивающие.

— Они не… помогают.

— Блин, —вороша затылок, буркнул Узумаки, растерянно оглядывая комнату, как будто бы ища другой выход из ситуации. — Я могу хотя бы что-то сделать?  

Саске слышал его чуть потерянный голос, но уши периодически закладывало, так что речь Узумаки в один миг глушилась, а в следующий возвращалась к норме , словно сам брюнет то погружался под воду, то выныривал на поверхность. И ощущения на коже такие же. Голова кругом. Или это потолок вертится? Нет, не бывает такого… Мерещится. Глаза парня непроизвольно закатывались от усталости, пока он старается не дёргаться. Запас сил исчерпывался с неимоверной скоростью, и терпеть новые волны приступа становилось всё сложнее. Быстрее свихнуться можно. Саске казалось, что он пойдет на всё ради того, чтобы почувствовать облегчение. Плевать… просто пусть боль прекратится.

— Ты тут, не??? — звонкий Узумаки развеивал пелену, на краткий миг выдёргивая брюнета из состояния чёртового овоща.

Присутствие в спальне постороннего крючками цепляло Учиху за реальность, не позволяя отключиться. А случись так… что было бы после? Возле уха раздаются щечки пальцами.

— Ну-ка, видишь, слышишь меня??? — Наруто самую малость запаниковал. Такими темпами уговор нарушится слишком рано…

Взгляд Саске мутно просиял крупицей осознанности. В сознании. Хорошо.

— Что мне сделать, чтобы помочь? Лучше бы тебе говорить.

Учиховская усмешка. Полудохлая, жалкая, но усмешка:

— Сопри бутылку у отца… — эта фраза вызвала недоумение у омеги. Тот не понимал, всерьёз ли это было сказано. Из-за дразнящей интонации больше походило на сарказм. Или «друг» бредит. — Докажешь… всё…

— Хер тебе, — не мешкая, ответил паренёк. Он может быть хулиганьем, драчливой шпаной, даже вандалом, что разрисовывает стены зданий, но у семьи не воровал! Да и то, что алкоголь унимает всякие раны, физические и душевные, — чистой воды брехня! Всего-навсего горький яд, а «приятель» и так уже еле живой. — Не буду я ничего доказывать.

Обязан быть и другой выход, исключающий воровство обжигающей жидкости. Чтобы такого сообразить… Досадливо Узумаки хлопнул по матрасу. Тот, как и полагается, отпружинил, и рукав кофты случайно задрался при махе. Оголившееся запястье отозвалось неприятными ощущениями тупой боли. Вчера Учиха хищно вцепился в него, аж удивительно, что синяк не образовался. И тут паренька осенило…

Саске ошарашенно шелохнулся, отталкиваясь к стене, заметив его приближение. Точно подстреленный дикий зверь, он не давал кому-либо трогать воспаленные, нездоровые участки своего тела. Это было слишком уязвимо. На Учиху накатила протестующая дрожь.

— Не смей прикасаться ко мне!.. — рыкнул он, разом израсходовав воздух.

— Не стану, — ровно ответил Узумаки, протягивая руку вперёд. — Ты сам. — на что Учиха с недоверием посмотрел и брезгливо фыркнул. — Не выёживайся. На, если тебе так легче. Ты тогда сказал: «Обычно дольше». Раз обезболивающие не помогают, и я ничего не могу сделать, то давай хотя бы так. Незачем терпеть в одиночку.

Ломота дурманила. Здравый рассудок подводил парня, а стрельба в позвонках достигала апогея. Чёрт с ними, с принципами… Посомневавшись, Учиха таки сжал запястье Узумаки. Тот сдержался, чтобы не сморщиться. Ух, неплохо сдавливает….очень даже. Но не только от этого парнишка дёрнулся в плечах. Ладонь брюнета была до мурашек ледяной, точно у покойника. Мёрзнет, что ль? Саске не выползал из-под одеяла ни на секунду, учитывая то, что на нём была надета хлопковая пижама тёмно-синего цвета, а жар от батареи отчётливо доносился с расстояния, прогревая спальню. Скорее всего, Учихе попросту не достает сил, дабы удерживать в себе тепло.

 ***

Горстка таблеток ютиться в ладони. Три белых, одна желтоватая и одна двухцветная капсула. Одинаково горькие, когда задержатся на языке. С безысходностью потупив голову, вглядываясь в ненавистные лекарства, Саске закинул те в рот, попытавшись разом сглотнуть. Риск подавиться его не остановил. Сомнительная затея аукнулась царапающим кашлем и мерзким привкусом. Приём лекарств парень считал бессмыслицей. Пустая трата денег. Что они способны исправить? Это не какая-то там простуда, что отступается от обыкновенного парацетамола. Его без толку лечить. Он спрашивал себя, зачем продолжает запихивать в желудок бесполезные таблетки по несколько раз на дню, соблюдаю дурацкий курс. А потом вспоминал, что виной всему обещание, без которого его бы из больнички вряд ли выпустили. Там справляться с лекарствами было попроще: ну, придёт медсестра, подсунет стаканчик с пилюлями, заставит запить водой, а дальше… А дальше два пальца в рот — вот и всё лечение. Родне пришлось забрать младшего, поскольку тот пообещал, что дома он перестанет сопротивляться лечению. Но его слов оказалось мало…

Бесшумно Микото прошла в комнату, прижимая к груди новый комплект одежды. В её тёмных глазах читалась расслабленность. Но это ложь. Парень знал, что матушка настроена выявить какой-нибудь подвох с его стороны. Временно отложив подготовленную пижаму на край кровати, она мягко придержала подбородок сына, без слов требуя открыть рот. Очередное добровольно-принудительная процедура, глубоко презираемое Саске. Однако он безмолвно подчинился, уводя отстранённый взгляд в левый нижний угол. Убедившись, что сын не прячет таблетки за щеками и под языком, женщина похвально кивнула. Но проверка на том не закончилась. Далее она осмотрела кровать, тумбочку, подоконник, карманы, ковёр, пол… Молча брюнет наблюдал, как мать кружит по спальне. Она ничего не найдёт. Ни в этот раз, ни в следующий, но всё равно не оставит ежедневный контроль. Гадкое чувство засело у Саске меж лёгких, ёрзая при всяком таком «ритуале». Ему не верили, и он поступал так же, когда родня или врачи говорили что-то в духе: «Всё будет хорошо». Идиотская фраза. Даже произносящие её сомневаются в подлинности собственных слов. Дешёвая уловка, дабы откупиться от убогого.

Мороз, как в суровом феврале, окатил схуднувшее тело, стоило Микото плавно откинуть одеяло. Хуже холода только последующее унижение, когда женские пальцы ловко цепляются за небольшие пуговички воротника, расстегивая одну за другой.   

— Мам, — Саске дёрнуто ухватился за материнские ладони, останавливая ту на третьей пуговице. — Я могу сам, — произносят он скорее с мольбой, чем с надеждой.

— Не нужно. Ты можешь навредить себе. Отдыхай.

Что-то внутри, потрескавшееся и покалеченное, упало вниз. Саске не знал, что конкретно. Кажется, само ощущение себя человеком. Живым — не фарфоровой куклой. Он был пленником, запертым в угасающем, разлагающемся теле. Оно умирало, приходило в негодность, неумолимо утягивая его за собой. К нему будто привязали груз и столкнули в бездонное озеро. Желание истерично завопить подступило к горлу. Саске  сглотнул. Руки непроизвольно расслабились, опустившись по швам. Третья пуговица, четвертая…

***