Глава IV «Их становится больше, или арифметическая прогрессия»
«То, что нас не убивает, делает нас сильнее» - © Фридрих Вильгельм Ницше
Окна, расписанные узорными инеем, завывание морозного ветра, хруст снега под увесистыми унтами прохожих...бурные рвотные императивы Александра. Вот зараза, испортил-таки поэтичный настрой. М-да, у кого-то праздник очень удался. Как я обожала превосходную слышимость в хрущёвке, позволявшую с точностью определить количество и консистенцию рвоты Александра, перепившего дешёвой палёной водки. Запах блюющего хряка, смешанный с полусгнившими соседскими мандаринами, – отрада для обоняния.
Впервые моё новогоднее желание отличалось от стандартного «мир во всём мире». В этот раз я возжелала свободы. «По щучьему велению, по моему хотению», «трахти-бидохти-бидох», «лети, лети, лепесток...», что ещё нужно было сказать, чтобы соседская каравелла причалила к другой гавани?
С прекращением лактации Елена, как и её муж, стала активно прикладываться к алкогольной продукции. Пила не в одиночку, а с подругой-поставщицей пятилитровых пивных кегов. Максимально залив глаза, они начинали травить байки про увядшую молодость и обсерать меня. А визжали и хохотали не хуже бабок-ёжек из мультфильма «Летучий корабль». По окончанию – на полу и столе липкие разводы прокисшего пива.
Александр, посчитав, что его жена чрезвычайно долго провела в праздной лени, присматривая за чадом, отправил её на работу в ларёк. Работала она посменно; с Никитой поначалу оставался отец. Возиться с сыном Александру быстро наскучило, и на помощь были призваны высиженные в том же инкубаторе, что Елена и Александр, до этого скрытые в тени члены клана.
Первым я лицезрела деда Никиты, полноватого седого мужчину с моржовыми усами до подбородка, вечно державшего большие пальцы рук за поясом, как ковбои Дикого Запада. Чем же он мне не угодил? В принципе, обычный среднестатистический дородный мужик, которому до сих пор не сообщили об изобретённом в конце девятнадцатого века дезодоранте. А кому может не понравиться гортанный гомерический хохот, сотрясающий стены аварийного монолита? Ещё дед раз по шесть за день ронял мою полку с обувью и обувь, соответственно, тоже. Ронял он, а поднимала я.
У сестры Елены, её менее одарённой в росте копии, были те же полупрозрачные глаза и снулая рыбья морда. Своим бунтарским поведением Алина поддерживала сестру в борьбе с плохой и вредной мной. Голосом, похожим на скрип несмазанных петель, Алина выясняла у черноволосой грымзы, как же ей, бедненькой, живётся с такой соседкой. Они вместе отправлялись на кухню, беря с собой Никиту в ходунках, стряпали истекающие жиром блюда, лакали пиво из вычурных литровых бокалов и обсуждали тяжбы рабы божией Елены.
Были и тётка с дядькой. Валентина, похожая на воздушный шарик, постоянно смахивающая часть краски в дверных проёмах роскошными боками и бёдрами, носила немодный баклажановый начёс, кричащий о высоком статусе его обладательницы. Её муж, Емельян, был низкорослым мужчиной с преждевременной лысиной и крохотными ручками. Складывалось ощущение, что эти двое только пожрать и приходили. Перед ними стоял выбор: потратить время на интеллектуальные занятия с внучатым племянником или опустошить по три ведра куриных ножек. Они всегда выбирали второе. Несправедливо, что обжирались они, а мусор и крошки собирала я.
Что не говори, а моей любимицей стала бабуля Никиты, которая имела талант вколачивать двери громче зятя. С первого взгляда, худенькая подвижная женщина показалась даже милой. Но громкой. Очень громкой. Вероника была ранней пташкой. Ещё петухи в деревнях спали, а она уже тарабанила в дверь. Когда Никита при ней стягивал растянутые трусы, являя свету свою гордость – обкаканную попу – та ему строго возражала.
- Ты нормальный-то? Чего делать-то вздумал? Зачем трусы стягиваешь, ты ж мужик! Это, по-твоему, нормально без трусов ходить-то?
В ответ – свойственный всем детям лепет.
- Что ты агакаешь? Я к тебе обращаюсь или к кому? Куда пополз-то, там кака, высунься из мусорного ведра, эй, ты меня слышишь-то?
Et cetera.
Иногда бабуля заявляла своему внуку, что он должен перестать ныть, что ему её не пронять и не разжалобить, и, если тот не прекратит, она оставит его на лестничной клетке на потеху людям.
Вероника категорически не признавала туалетные ёршики. А испражнялась будь здоров какими кучами. И нисколько её не напрягало, что после неё по унитазу оставались черкаши размером с конденсационный след. Я серьёзно: она постоянно обсерала туалет. Вдоль и поперёк, сверху и донизу.
Помимо родственных связей, неряшливости и глупости вышеупомянутую диаспору объединяла лютая неприязнь ко мне. Они веселились, эмоционально вредя мне. Они забавлялись, отравляя моё существование. Пороли бессердечный вздор, ни разу не задумавшись о последствиях или моих чувствах. Я осознавала, насколько жалкой и ничтожной выглядела в их глазах. Мне было обидно наблюдать, какое сильное удовольствие приносит им психологическая травля. Они поджидали, выслеживали и наносили удар; семеро человек во главе с Александром и Еленой были охотниками, а я – дичью. Но самое ужасное в той ситуации – это моё бездействие. Я в любую минуту могла поставить жирную точку и разорвать порочный круг. В любую минуту...
Мой невроз обострился, когда дед с бабкой подарили Никите поющий горшок на колёсиках. Так как ребёнок был к нему не приучен, да и, собственно, никто его приучать и не намеревался, вазон использовался не по назначению. Лена давала сыну в руки бутылочку, которую тот медленно опустошал в горшок, а когда песенка переставала играть, горшок опорожнялся на пол. И так до бесконечности. У меня выработался рефлекторный тик обоих глаз при первой же ноте песенки «В лесу родилась ёлочка...».
Вдобавок ко всему у соседей по лестничной площадке начался ремонт. Они с шести утра до одиннадцати вечера сверлили дрелью и колотили молотком по стене, смежной с моей. И всё это на протяжении трёх, сука, месяцев. Видимо, Вселенная очень верила в крепость моей нервной системы.
В начале марта пришли страшные паводки. Местная река безжалостно выходила из берегов и затапливала все прибрежные дома. Люди, привыкшие к такому безобразию, лениво собирали пожитки, наглухо забивали размякшую древесину и покидали Атлантиду на неопределённый срок. Почему-то они, из года в год обдаваемые катастрофическими неудобствами и материальным убытком, не допускали ни одной мысли о переезде. Хотя чья бы корова мычала.
Отголосок паводков дошёл и до центральных улиц: шесть дней уровень воды на дорогах и обочинах держался на уровне лодыжек. Ещё в самые первые сутки непогоды из-за затруднённой видимости я угодила левой ногой в яму, порвала ботинок и повредила ноготь на втором пальце. Будучи по щиколотку погружённой в речной поток, я каждый вечер возвращалась с насквозь вымокшими и разбухшими ногами. Конечно, я могла обуть резиновые сапоги, как делали все нормальные люди. Слово «нормальные» требует акцента. Я автоматически становилась перед выбором: либо целостные кожные покровы и носки, перепачканные мутной влагой, либо растёртые стопы и носки, перепачканные кровью, текущей из лопнувших мозолей.
В одну из мартовских суббот, я, как всегда, убирала квартиру. Внезапно ко мне подкрался Александр, зажав своей жирной тушей в угол. Его матёрый голос, неожиданно прозвучавший из-за спины, заставил меня вздрогнуть и подскочить на месте. Я испугалась. Он, одетый лишь в выцветшие трусы, грозно подбоченившись, нависал надо мной. Глядя мне в глаза и раздувая волосатые ноздри, он пытался застращать меня своими габаритами. Потом Александр жёстко наехал на меня.
- Ты почему, блядь, свет включила во всех комнатах? Счётчик, пиздец, как мотает. Я знаю, ты специально, чтобы вытрясти из моего кармана побольше денег! Типа убирает она, блядь!
Я беззвучно шевелила губами, не сумев вымолвить ни слова. Мне реально стало страшно. Я ожидала удара. И, вместо того, чтобы оттолкнуть обидчика или накричать на него, я, сжимая в руках пыльную тряпочку, судорожно втягивала воздух. С минуту, показавшуюся часом, Александр устрашающе пыхтел передо мной. Скорчив гримасу, продемонстрировал хук на допотопном холодильнике Эдуарда Николаевича. Нанеся удар и признав эксперимент по запугиванию успешным, сосед традиционно поскрёб зудящий немытый зад и поплёлся в комнату.
Зависая в прострации, я тихо закончила уборку. После я пошла гулять по вечернему городу, пытаясь изгнать из себя полученный стресс. Если раньше все соседские подставы были косвенными, обезличенными, то теперь на меня наехали напрямую. На меня надавил какой-то посторонний мужик, а я ничего не смогла сделать. Я вообще была не в состоянии за себя постоять. Боясь повторения или продолжения, я хотела на ночь снять номер в отеле, чтобы только не возвращаться в квартиру. Но решив сохранить хоть каплю достоинства в своих глазах, я вернулась. И запершись в своей комнате, полночи придумывала проклятья и казни, которые с радостью спустила бы на голову Александра. А ещё размышляла, как именно я должна была поступить в ситуации, произошедшей несколько часов назад. В мыслях я оказалась смелее и остроумнее, чем в реальности. Я была противна себе из-за испытанного страха, из-за слабости. Помимо чувства ничтожности меня одолевала иррациональная вина. Я всерьёз начала себя убеждать, что проблема во мне, что не надо было мне включать сраный свет сразу в нескольких комнатах! Моя психика была раздавлена. Ранее я думала, что моя гордость на самом дне, но затем раздался стук снизу.
Через неделю снова дежурство. Я, кое-как переборовшая фобию, включила свет во всех комнатах. И на этот раз специально. Схватив сковороду, приняла боевую стойку. Я стояла, сжавшись и не дыша, зато решительно. Я была готова отражать атаку. Но ничего не произошло. Облегчённо выдохнув, я продолжила миссию по очистке шлаковых залежей. Может, сорокалетний увалень понял, что был, ну очень неправ? Дай Бог. Но я все равно была довольна тем, что не смалодушничала. Я считала себя храброй. Даже уровень ненависти к себе слегка опустился.