Пульс свободы

Тимур Зорин


Я знал, что разговор будет паршивым.
Просто не думал, что настолько.

Лина сидела за своим столом, в очках, с чашкой уже холодного кофе и лицом человека, которого лучше не трогать до третьей сигареты. Я постучал по косяку — для вида.

— Если ты пришёл сказать, что снова кто-то «не вписался», — не поднимая глаз сказала она, — разворачивайся сразу.

— Мне нужно поговорить, — ответил я.

Она подняла голову. Посмотрела внимательно. Слишком внимательно.

— О, — усмехнулась. — Значит, поговорить. Это хуже.

Я зашёл, закрыл дверь.

— Речь о Мике.

Лина резко выдохнула и откинулась на спинку стула.

— Даже не начинай.

— Лин.

— Нет, — отрезала она. — Вот прям сразу — нет. Я не буду её увольнять.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты пришёл именно за этим, — она ткнула пальцем в воздух. — У тебя лицо такое. Когда ты собираешься сделать хуйню «во благо».

Я сжал челюсть.

— Она собирается бросить учёбу, — сказал я прямо. — Ради студии. Ради меня, по сути.

Лина замолчала. На секунду.

— И ты решил, — медленно произнесла она, — что лучшее решение — выбросить её отсюда?

— Да.

— Ты ебанулся, — спокойно сказала она. — Окончательно.

— Лина.

— Нет, послушай меня теперь, — она встала. — Ты вообще помнишь, сколько людей ты сюда приводил и так же легко отпускал?

— Это не одно и то же.

— Это всегда одно и то же! — она повысила голос. — Ты держишь дистанцию, как будто люди — это временные проекты. Месяц. Два. Максимум. Они еле-еле держатся — не потому что слабые, а потому что ты рядом, но тебя нет!

Я сжал кулак.

— Она другая.

— Конечно другая, — фыркнула Лина. — Поэтому ты решил её сломать первым.

— Я не ломаю, — резко сказал я. — Я убираю себя.

— Ах вот как это теперь называется, — она рассмеялась без смеха. — «Я не бросаю, я стратегически исчезаю».

— Лина, если она останется здесь сейчас — она уйдёт из универа. Ты понимаешь, чем это для неё закончится?

— А ты понимаешь, чем закончится, если ты сейчас выбросишь единственное место, где она чувствует себя нужной?

Я шагнул ближе.

— Я прошу тебя. Уволь её.

— Не проси меня делать твою грязную работу, — отрезала она. — Хочешь исчезнуть — исчезай сам.

— Этого недостаточно.

Она замерла. Потом медленно посмотрела мне в глаза.

— Ты боишься, что она выберет тебя, — сказала она тихо. — И ты не сможешь с этим жить.

Попало.

Я выдохнул.

— Я боюсь, что она потом будет меня ненавидеть, — сказал я. — Или себя. А это хуже.

Лина долго молчала. Потом снова села. Потёрла виски.

— Ты хоть понимаешь, — сказала она устало, — что ты впервые за чёртовы годы позволил кому-то реально работать? Не «помогать», не «подсматривать», а быть частью студии.

— Понимаю.

— И всё равно готов это сжечь?

— Да.

Она посмотрела в окно. Потом на меня.

— Ты — мудак, — сказала она спокойно. — Принципиальный, честный, но мудак.

— Я знаю.

Тишина повисла тяжёлая.

— Ладно, — наконец сказала Лина. — Я уволю её.

Я вздрогнул, хотя ожидал.

— Но, — она подняла палец, — это будет выглядеть как моя инициатива. По правилам. Без драмы. Без «это ради тебя».

— Хорошо.

— И если она вернётся через год. Или два. Или три, — Лина посмотрела жёстко. — Ты не имеешь права снова быть тем, из-за кого люди ломаются.

— Если вернётся, — сказал я, — это будет её решение.

— Надеюсь, — усмехнулась Лина. — Потому что если нет — я уволю уже тебя.

Я кивнул.

У двери она сказала в спину:

— Ты понимаешь, что она тебя не простит сразу?

— Да.

— И всё равно делаешь это?

Я остановился.

— Если она доучится, — сказал я, не оборачиваясь, — значит, я всё сделал правильно.

Дверь закрылась.

А внутри стало пусто так, как бывает только после правильных решений.

Я вышел из кабинета и почти сразу врезался в Жеку.

Он стоял, прислонившись к стене, с кофе из автомата и видом человека, который всё слышал — даже то, что не должен был.

— Ну? — спросил он. — По глазам вижу — ты опять герой.

Я прошёл мимо, сделал пару шагов и только потом остановился.

— Она согласилась, — сказал я.

Жека хмыкнул. Потом резко поставил стакан на подоконник.

— Ты мудак, — спокойно сказал он. — Конченый.

— Началось, — выдохнул я.

— Нет, это не «началось», — он шагнул ко мне. — Это, блядь, логичное продолжение твоего цирка. Ты вообще слышишь себя?

— Я сделал то, что нужно.

— Кому?! — он почти заорал, но тут же сбавил тон, оглянувшись. — Кому, Тимур? Себе? Своему комплексу спасателя?

— Не начинай.

— Нет, я начну, — он ткнул пальцем мне в грудь. — Ты единственный человек, которого я знаю, кто решает проблемы, сжигая мосты, а потом стоит такой: «Ну, зато честно».

Я усмехнулся.

— Ты драматизируешь.

— Ты увольняешь девчонку, которая впервые за годы нормально держится в студии, — отчеканил он. — И говоришь мне, что я драматизирую?

Я отвернулся.

— Она собралась бросить учёбу.

— А ты решил, что лучший выход — выкинуть её нахуй из единственного места, где ей не давят? — Жека рассмеялся зло. — Гениально. Просто браво.

— Если я останусь рядом, — сказал я, — она выберет меня. И студию. И потом возненавидит.

— А сейчас она тебя, думаешь, полюбит? — резко спросил он.

Я промолчал.

— Вот именно, — кивнул Жека. — Ты просто выбираешь вариант, где ты страдаешь красиво. Молча. Благородно. Как ты любишь.

— Я выбираю вариант, где она не ломает себе жизнь.

— Да ты не бог, Тимур! — он всплеснул руками. — Ты не имеешь права решать, где она сломается, а где нет!

— Имею, — тихо сказал я. — Пока я — причина.

Жека посмотрел на меня долго. Потом устало потер лицо ладонями.

— Ты знаешь, в чём твоя главная проблема? — сказал он уже тише.

— В чём?

— Ты уверен, что если тебя убрать, всем станет лучше.
А иногда людям просто нужен ты. Не герой. Не наставник. А ты.

Слова застряли где-то под рёбрами.

— Она сильная, — сказал я. — Справится.

— Конечно справится, — кивнул Жека. — А потом, лет через пять, встретит тебя и скажет: «Знаешь, ты был прав».
Или не скажет.
Потому что пошлёт тебя нахуй.

— Я готов, — ответил я.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Ты никогда не готов, но всё равно лезешь.

Он взял свой кофе, сделал глоток и поморщился.

— Знаешь что, мудак ты принципиальный, — сказал он. — Если она после этого не сломается — я тебе первый руку пожму.

— А если сломается?

Жека посмотрел прямо.

— Тогда ты будешь жить с этим.
Без студии.
Без неё.
И без иллюзий, что сделал «правильно».

Он пошёл по коридору, потом обернулся:

— И да, — добавил он. — Если она спросит — я ей правду не скажу.
Но если она сама догадается — не вздумай делать вид, что ты тут ни при чём.

Он ушёл.

А я остался стоять в коридоре, где пахло краской, холодным кофе и решениями, которые уже нельзя отменить.

Милена Барсова

Утро было слишком обычным.

Я даже не почувствовала ничего странного, когда вошла в студию. Всё как всегда: запах антисептика, свет над креслом, тихий гул стерилизаторов. Я сняла пуховик, повесила на крючок, машинально проверила записи.

— Мик, — голос Лины прозвучал ровно. — Зайди ко мне на минуту.

Я кивнула. Без тревоги. Даже без мысли.

Её кабинет всегда был чуть теплее, чем остальная студия. Она закрыла дверь. Не резко. Просто закрыла.

Это было первым сигналом.

— Садись, — сказала она мягче, чем обычно.

Я села.

На столе лежала папка. Не толстая. Аккуратная.

Лина вздохнула, сняла очки, потерла переносицу.

— Я скажу сразу, чтобы без хождения вокруг, — начала она. — Мне придётся сократить твою ставку.

Я моргнула.

— Что?

— Не потому что ты плохо работаешь, — быстро добавила она. — И не потому что есть претензии. Претензий нет.

— Тогда... почему?

Лина открыла папку.

— У нас сейчас перераспределение нагрузки. Формально ты числишься как младший мастер на частичной занятости. По документам это временная позиция.

Я смотрела на бумаги, но буквы не складывались в смысл.

— И?

— И в рамках оптимизации расходов мне нужно закрыть временные ставки, — сказала она спокойно. — Оставить только тех, кто работает на полной нагрузке и официально закрывает объём.

— Я закрываю объём, — тихо сказала я.

— Ты — да, — кивнула Лина. — Но по документам — нет. У тебя учебная занятость, нестабильный график. Бухгалтерия не проведёт это дальше.

Сердце стало стучать громче.

— Это из-за того, что я брала меньше смен?

— Это из-за структуры штата, — ответила она твёрдо. — И из-за того, что ты официально оформлена как стажёр с расширенными обязанностями.

Я не понимала.

— То есть... меня увольняют?

Лина не отвела взгляд.

— Да.

Слово прозвучало сухо. Почти делово.

Я посмотрела на папку.

— Когда?

— Сегодня мы оформим заявление по соглашению сторон, — сказала она. — Это самое корректное и безопасное для тебя. Без записи о несоответствии, без негативных формулировок.

— По соглашению?.. — повторила я.

— Это стандартная формулировка. Статья 78 ТК. Нейтральная. В будущем не повлияет ни на что.

Я сглотнула.

— Я... я что-то сделала не так?

— Нет, — резко сказала Лина. — И даже не думай в эту сторону.

Тишина.

Я смотрела на неё и не могла уложить это в голове.

— Почему именно я? — спросила я уже тише.

Лина помолчала. Потом вздохнула.

— Потому что ты единственная, у кого это не разрушит карьеру. Ты учишься. У тебя есть база. Ты не зависишь от студии как от единственного дохода.

Это звучало логично. И от этого было ещё хуже.

— Мы можем обсудить рекомендательное письмо, — продолжила она деловым тоном. — Я подпишу без вопросов. И если через время появится возможность — вернуться будет не проблемой.

— Через время?.. — я усмехнулась слабо. — Это как?

Она посмотрела на меня уже не как руководитель.

— Мик, — сказала она мягко. — Иногда паузы нужны.

— Кому? — выдохнула я.

— Тебе.

Я резко встала.

— Я не просила паузы.

— Я знаю.

Мы стояли друг напротив друга.

— Это связано с тем, что я пропускала учёбу? — спросила я прямо.

— Нет, — ответила она без заминки. — Я не лезу в твою учёбу.

Я смотрела в её лицо, пытаясь найти трещину. Подтекст. Намёк.

— Ты правда считаешь, что это правильно? — спросила я.

Лина помолчала. Потом кивнула.

— Да.

Это «да» было не холодным. Тяжёлым.

Она подвинула ко мне бумаги.

— Здесь заявление по соглашению сторон. Дата сегодняшняя. Здесь приказ. Расчёт тебе переведут в течение трёх рабочих дней.

Руки дрожали, когда я взяла ручку.

— Если я не подпишу?

— Тогда будет уведомление о сокращении временной позиции, — спокойно сказала она. — С отработкой и формальностями. Это сложнее. И для тебя, и для нас.

Я смотрела на строку для подписи.

— Это из-за денег? — спросила я почти шёпотом.

Лина усмехнулась без радости.

— В этом бизнесе всегда из-за денег.

Я поставила подпись.

Чернила расплылись чуть сильнее, чем нужно.

Она аккуратно забрала бумаги.

— Мик.

Я подняла взгляд.

— Ты правда классная, — сказала она тихо. — И это не утешение.

Я кивнула. Слова застряли где-то в горле.

— Забери свои вещи сегодня. Но можешь попрощаться спокойно. Без спешки.

Я открыла дверь.

Студия выглядела так же, как утром.

Только я — уже нет.

Я закрыла за собой дверь кабинета и секунду просто стояла, глядя в пол.

В студии всё продолжало жить. Машинка жужжала в соседнем зале. Кто-то смеялся. Администратор что-то объясняла по телефону. Мир не остановился. Он даже не споткнулся.

Моё место было у стены, рядом с окном, где зимой всегда тянуло холодом. Небольшая тумба, верхняя полка, металлический ящик с замком.

Я села на корточки и вставила ключ.

Щелчок.

Внутри — аккуратный, почти смешной набор моего маленького существования здесь.

Чёрный фартук с засохшим пятнышком зелёного пигмента.
Перчатки — пачка вскрыта, половина использована.
Пакет с личными картриджами, которые я покупала «на свои, чтобы не брать общие».
Блокнот в мягкой обложке — мои эскизы, заметки клиентов, каракули на полях.
Маленький тюбик пантенола.
Резинка для волос.
И кружка. Белая, с трещинкой у ручки. Я её принесла из дома.

Я медленно сложила картриджи обратно в пакет. Они шуршали слишком громко. Перчатки — в сумку. Блокнот задержался в руках дольше. Я пролистала пару страниц — там были наброски, которые я собиралась доработать сегодня.

Сегодня.

Я закрыла блокнот.

Сняла со спинки стула фартук. Провела пальцами по ткани. Он пах смесью антисептика и краски. Почти родной запах.

— Мик... — тихо сказал Жека за спиной.

Я обернулась.

Он стоял, держа машинку в руке, без перчаток, смотрел на меня так, будто уже всё понял.

— Это правда? — спросил он.

Я кивнула.

— Сокращение.

Он выругался сквозь зубы.

— Бред.

Я пожала плечами. Если начну говорить — голос сорвётся.

Жека шагнул ближе.

— Ты же только разогналась.

— Видимо, слишком, — попыталась улыбнуться я.

Не вышло.

Он коротко обнял меня — неловко, одной рукой, чтобы не испачкать футболку. Это было быстро и очень по-настоящему.

— Если что — пиши, — сказал он. — И эскизы не забрасывай. Слышишь?

— Слышу.

Я закрыла ящик. Щелчок прозвучал окончательно.

Надела пуховик. Он оказался тяжелее, чем утром. Или это я стала легче — как будто внутри что-то вынули.

Лина стояла у стойки администратора, делала вид, что проверяет документы. Когда я подошла, она подняла взгляд.

Мы секунду смотрели друг на друга.

— Всё собрала? — спросила она спокойно.

— Да.

— Расчёт придёт в срок. Если будут вопросы — звони напрямую мне.

Я кивнула.

Пауза.

— И Мик... — она чуть смягчилась. — Это не точка.

Я не знала, верить или нет. Поэтому просто сказала:

— Спасибо.

Это было искренне. И за работу. И за то, что она говорила со мной честно, даже если не до конца.

Я повернулась к выходу.

И увидела Тимура.

Он стоял у дальней стены, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены. Лицо — привычно спокойное, почти холодное. Как будто ничего особенного не происходит.

Он смотрел на меня.

Я ждала. Не знаю чего. Слова. Жеста. Шага.

Он только кивнул.

Коротко. Почти делово.

Как всегда.

Слишком отстранённый. Слишком правильный.

В груди что-то неприятно сжалось.

Я тоже кивнула в ответ. Почти автоматически.

И всё.

Никаких «подожди». Никаких «поговорим». Никаких «это не так».

Я взялась за ручку двери. Металл был холодный.

— Пока, — сказала я уже в пространство.

— Пока, — отозвался Жека.

— Удачи, Мик, — тихо сказала Лина.

Тимур ничего не сказал.

Я вышла на улицу.

Холод ударил в лицо. Воздух был резкий, февральский. Машины ехали, люди шли, кто-то смеялся по телефону.

Я спустилась по ступенькам.

Не обернулась.

Потому что если обернусь — могу не уйти.

***

Кухня была завалена.

Тетради стопками — на столе, на подоконнике, даже на табуретке. Конспекты, распечатки, зачётки, какие-то методички с загнутыми углами. Я разложила всё это как будто собиралась штурмовать крепость.

Чай остыл ещё час назад. Я даже не помню, когда его налила.

Квартира была слишком тихой. Никакого жужжания машинки. Никаких голосов. Только холодильник периодически щёлкал реле, и батарея постукивала.

Я открыла одну тетрадь.

Формулы. Даты. Подчёркнутые маркером заголовки.

Я почти две недели не была на парах.

Почти две.

Пальцы сами нашли телефон.

Контакт: «Романыч».

Я смотрела на имя секунд десять. Потом нажала вызов.

Гудки.

Первый. Второй. Третий.

— Да? — голос сонный, но сразу собранный. — Мика?

Я проглотила ком в горле.

— Да. Это я.

Пауза.

— Что-то случилось?

Он не спрашивал «почему звонишь». Он сразу — «что случилось».

Я глубоко вдохнула.

— Я завтра приду.

Тишина.

— Куда? — осторожно уточнил он.

— На пары. С утра. И... — я сглотнула. — Я буду закрывать всё. Все долги.

С другой стороны стало очень тихо. Я даже подумала, что связь пропала.

— Ты сейчас серьёзно? — наконец спросил он.

— Да.

— Мика, время девять вечера. Ты понимаешь, что я уже морально готовился писать служебку?

Я слабо усмехнулась.

— Не надо служебку.

Он выдохнул в трубку. Длинно.

— Так. Подожди. Ты в порядке?

Я посмотрела на стол, на тетради.

— В процессе.

— Это что значит?

— Это значит, что завтра я прихожу к первой паре. И остаюсь до последней. И если нужно — после. И буду сдавать всё, что накопилось.

Он молчал секунду. Потом голос стал жёстче, привычно кураторский.

— У тебя три пропуска по моему предмету, два лабораторных не сданы и коллоквиум ты проигнорировала.

— Знаю.

— По сопромату — четыре.

— Знаю.

— По истории — вообще провал.

— Знаю, — повторила я.

Он вдруг резко сменил тон.

— Мика.

— М?

— Ты уверена, что это не на эмоциях?

Я уставилась в стену.

— Меня сегодня уволили.

Он резко вдохнул.

— Что?

— Сокращение. По соглашению сторон. Всё официально, всё красиво.

Пауза.

— Вот как.

В его голосе не было злорадства. Только тяжесть.

— И ты решила вернуться в реальность? — спросил он мягче.

— Я решила не разваливать вторую половину жизни.

Он тихо хмыкнул.

— Это уже звучит лучше.

Я провела пальцами по обложке тетради.

— Романыч... я правда буду закрывать всё. Мне просто нужно, чтобы вы... ну... не списывали меня раньше времени.

Он вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло.

— Я тебя уже два года не списал. Думаешь, сейчас начну?

У меня защипало глаза.

— Ты была отличницей, — продолжил он уже серьёзно. — И если ты думаешь, что я спокойно смотрю, как ты летишь в кювет, — ты плохо меня знаешь.

— Я знаю, — тихо сказала я.

— Значит так, — голос стал деловым. — Завтра приходишь к первой паре. После моей — остаёшься. Берёшь список долгов. Я тебе распишу график сдачи. Не «когда-нибудь», а конкретно: что и до какого числа.

Я автоматически кивнула, хотя он не видел.

— И Мика?

— Да.

— Если ты опять исчезнешь — я лично приеду к тебе домой.

Я фыркнула.

— Вы не знаете адрес.

— Узнаю, — спокойно ответил он.

Мы оба замолчали.

— Спасибо, — сказала я наконец.

— Не за что, — буркнул он. — Я ещё ничего не сделал.

Потом добавил, уже тише:

— Рад, что ты позвонила.

Это прозвучало очень просто. И очень по-настоящему.

— До завтра, Романыч.

— До завтра. И Мика...

— Что?

— Приходи вовремя. Не делай из этого драму.

Я улыбнулась впервые за день.

— Постараюсь.

Он отключился.

Я положила телефон на стол.

Тетради всё ещё лежали горами. Ничего не исчезло. Долги не растворились.

Но впервые за весь день мне не хотелось сбежать.

Я открыла первую тему.

И начала читать.

Майя Кострова

Балкон скрипит под нашими шагами — тихо, по-старому. Внизу двор живёт своей ночной жизнью: хлопает подъездная дверь, кто-то смеётся слишком громко, машина медленно сдаёт назад. А здесь — будто другой воздух. Прохладный. Честный.

Я облокачиваюсь на перила, ладони сразу холодеют. Чёрт. Знала же, что надо было взять что-то с длинным рукавом. Но я упрямая. Всегда была.

Рядом Вадим. Спокойный. Как будто ему вообще не бывает неловко. Он стоит чуть сбоку, чтобы не давить, не вторгаться. И в этом весь он — никогда не лезет, но всегда рядом.

Макс тогда смотрел на меня так, будто я слепая.

«Ты правда не видишь?» — спросил он.

Я тогда закатила глаза. Конечно, не вижу. Мы же просто дружим. Мы всегда дружили. Вадим — это про надёжность. Про «я довезу», «я подожду», «я не обижусь». Он никогда не требовал, не настаивал, не делал громких жестов. И я привыкла считать это... фоном.

Господи.

Я сейчас стою на этом балконе, и вдруг понимаю — фон так не смотрит.

Он молчит, но я чувствую его взгляд кожей. Не липкий, не тяжёлый. Тёплый. Как будто он проверяет — не замёрзла ли я, не устала ли, не слишком ли далеко ушла в свои мысли.

Холод пробирается под футболку, и я невольно передёргиваю плечами.

— Замёрзла, — спокойно констатирует он.

Не вопрос. Утверждение.

Я фыркаю:

— Нет.

Конечно, да.

И вот это происходит без пафоса, без предупреждения. Он просто снимает с себя кофту — серую, с чуть растянутыми манжетами — и накидывает мне на плечи.

Не суёт в руки.

Не говорит «держи».

Он подходит ближе. Настолько, что я чувствую тепло его тела за спиной, и аккуратно, почти осторожно, кладёт ткань мне на плечи. Его пальцы на секунду касаются моей шеи.

И всё.

Это длится меньше секунды.

Но в груди что-то щёлкает.

Я замираю. Потому что этот жест — он не дружеский. В нём нет суеты. Нет «да ладно тебе». В нём есть забота. Тихая, упрямая, взрослая.

Макс был прав.

Этот спокойный парень давно не просто друг.

Я медленно продеваю руки в рукава. Кофта пахнет им — чистым воздухом, чем-то древесным и едва уловимо его шампунем. И почему я раньше не замечала, как меня это успокаивает?

— Спасибо, — тихо говорю я.

Он пожимает плечами.

— Я не хочу, чтобы ты простыла.

Вот и всё.

Никаких признаний. Никаких драм.

Но я вдруг понимаю, что он всегда так. Всегда чуть больше, чем надо. Всегда чуть внимательнее, чем «просто друг». Всегда первый замечает, когда я злюсь, даже если я улыбаюсь. Первый пишет «дошла?». Первый молчит, когда мне нужно молчание.

И я... я всё это принимала как должное.

В груди появляется странное чувство — смесь тепла и вины.

— Вадим, — начинаю я и замолкаю.

Он поворачивает голову. Спокойный взгляд. Открытый. Без защиты.

Он не боится.

А я боюсь.

Потому что если признать это вслух, всё изменится. Нельзя будет притворяться, что мы просто друзья. Нельзя будет спрятаться за привычкой.

— Что? — мягко спрашивает он.

Я смотрю на его профиль — на линию скулы, на то, как ветер чуть треплет его волосы. Он всегда казался мне самым стабильным человеком в комнате. Каменной стеной.

А сейчас я вдруг понимаю — он не стена.

Он человек, который давно чувствует больше.

И, кажется, терпеливо ждал, пока я догоню.

— Макс был прав, — вырывается у меня.

Он слегка хмурится.

— В чём?

Я поворачиваюсь к нему полностью. Кофта сползает чуть ниже, и я инстинктивно придерживаю её на груди. Как будто это что-то интимное. Хотя это просто ткань.

— В тебе.

Тишина.

Он не делает резких движений. Не улыбается победно. Не спрашивает «наконец-то?».

Он просто смотрит.

И в этом взгляде столько осторожности, будто я хрупкая.

— И что он говорил? — тихо.

Я сглатываю.

— Что ты не просто друг.

Ветер сильнее. Или это у меня внутри шторм.

Он выдыхает. Медленно. И в этом выдохе — годы.

— А ты что думаешь? — спрашивает он.

Вот это самое страшное.

Потому что теперь нельзя соврать.

Я смотрю на его кофту на себе. На его руки, засунутые в карманы, чтобы, наверное, не тянуться ко мне. На то, как он чуть наклонён в мою сторону — всегда готов подхватить, если я вдруг сорвусь.

И я понимаю.

Я давно чувствую, просто боялась назвать.