Особняк на Никитском
Ася входит в пыльный и затхлый дом. Мир вокруг расплывается белёсым кудрявым облаком. В ногах слабость. Под мышкой она сжимает жёлтую папку.
— Так это обман, — в пустоту, объясняюще-спокойно, произносит она. Кладёт папку на стол, хлопает по ней ладонью, щёлкает пальцем, но тотчас отдёргивает руку, как будто совершила что-то крамольное.
Перелистывает в памяти случившееся. Перечитывает встающие перед глазами газетные заголовки. Вздыхает.
Надо с чего-то начинать приводить всё в порядок. Может быть, с кофе. Зёрна есть на верхней полке буфета, в бархатном мешочке, перетянутом джутовой нитью. Где бы взять воду? Водопровод снова не в строю...
Пока она набирает по дворе снег почище, пока разводит огонь и топит смешанный со льдом белый холодный комок, не перестаёт думать, что дом Лыжиных похож на волшебный ларь, полный сюрпризов, утаек и заначек.
Брезгливо ополаскивает кофейник снежной водой; желание выпить кофе пересиливает мысли о микробах и бациллах, гнездящихся в снеге.
Через несколько минут запах созревшего кофе наконец прочищает мозги. Горький, с перчинкой и фруктовой нотой, с кислецой, с духом ржаного хлеба, дыма и обожжённых корочек.
Ася глотает, обжигаясь, забывая про ритуал прежде ощутить тепло стакана и лишь потом пробовать на вкус.
Папка лежит рядом. Она старается не обращать на неё внимания.
В доме холодно. В голове хаотично сгрудилось всё, что произошло в последнее время. Этот бабкин будуар — это правда? Точно правда? Там она верила в это полностью, несмотря на несуразицу. А вернулась — и снова всё кажется бредом...
Бабка? Яков, её ухажёр? Карантин? Прошлое? Живые мертвецы?
— Шо, забываешь уже обо мне? — лопочет, тут как тут, бабка. Язык заплетается, голос тихий, слабый, будто в полуобмороке.
Ася вздрагивает, и словно в первый раз: жжёт над переносицей, и давит, давит...
— Уйди, — просит Ася. — Оставь меня.
— Да куда мне, — кряхтит бабка, и впервые в её голосе старческий дребезг и немощь.
Но Асе уже всё равно. На ней словно корочка льда образовалась — так холодно в доме.
— Не мешай хотя бы, — просит она. И вперёд, и вверх, и прячется в мансарде, чтобы выследить оттуда, с высоты, когда явится Антон.
Уж больше она его не упустит.
***
Весенние тучи плывут набухшими, раскормленными жёлтыми бегемотами, пахнет мокрой землёй, пасмурно, но в воздухе висит концентрированное обещание весеннего солнца.
Ася липнет к пыльному окну мансарды, щекой стирая с него мельчайшую белую крошку неясного происхождения. Дом не так уж высок, но Ася чувствует себя, как принцесса в заколдованной башне слоновой кости: высоко, далеко, никто не достанет, никого не достать...
Дороги прямыми шагами расходятся во все стороны, сходятся, разворачиваются и уступают друг другу путь. Тропинки суетливей, они бегут по диагонали, огибают усыпанные опилками и коричневым старым снегом газоны, выворачивают через сугробные преграды в самых неожиданных местах. Узкие тропки и того непредсказуемей: где начинаются — непонятно, где заканчиваются — кто их знает...
— В поход, беспечный пешеход, уйду, избыв печаль, — спешит дорога от ворот в заманчивую даль, свивая тысячу путей в один, бурливый, как река, хотя, куда мне плыть по ней, не знаю я пока! — напевает Ася, чтобы разогнать думы и дрёму.
Людей внизу совсем мало: раз в минуту мелькнёт спичка на ножках и скроется. Ася разглядывает голые чёрные ветви сирени, растопыренные, как ведьмины пальцы, разглядывает небелёные в этом году, закручинившиеся стволы яблонь, колючие даже зимой заросли шиповника, которые скоро-скоро, уже в июне, набухнут оранжевыми продолговатыми капельками крови, замашут розовыми шёлковыми лепестками с лиловыми прожилками и чёрной бархатной сердцевиной...
«Скоро-скоро» — а что ещё случится до тех пор? Цветы и ягоды будут здесь, но где-то будет к этому времени она, Ася?
— Гречневым зёрнышком дай прорасти, прости, я улетаю домой. И что будет после меня? — бормочет она.
И вдруг видит его: в тёмной шинели, прорванной на плече — так, что болтается рукав, — в заляпанных сапожищах лохматого, в каких-то громоздких очках, похожих на стимпанковские консервы. Ася щурится и пальцами оттягивает уголки глаз, чтобы видеть чётче. И видит на лице Антона брызги шиповника. То есть крови.
— В боях истерзан весь Париж, но жив ещё Гаврош! — победно, но не слишком-то радостно цитирует Александра.
Он бежит по дорожке к дому, срезает угол через клумбы, перешагивает низкий забор и чуть не падает; громадные сапоги заплетаются.
Ася зажимает рот рукой. Нельзя кричать; можно спугнуть; можно привлечь недоброе...
Где он был? Здоров? Цел?
— Чем жив — известно лишь ему, где спит — его забота, — вздыхает бабка.
— Он никому, да, никому не отдаёт отчёта, — механически подхватывает Ася, воюя с упёртой щеколдой. Антон идёт сюда, она уверена, но почему-то ей так хочется окликнуть его с высоты, из мансарды... Он уже почти у крыльца, вот-вот — и скат крыши скроет его от Асиных глаз...
— Антон!!
Она наконец распахивает окно, стекло с чпоканьем вылупляется из векового гнезда рамы, и в затхлый воздух мансарды врывается дух весны: талая вода, сгнившие листья, влажная пыль, сажа, подснежники...
— Антон!
Весна разливается широкой волной, течёт по Асиным венам, как сок под задубевшей корой, она широко раскрывает глаза, кричит изо всех сил, лёгкие наполняет свежий, прохладный, весенний воздух, в груди гудит зелёный шум.
Она широко распахивает глаза; Антон задирает голову на её голос, но Ася уже не смотрит на чёрное, с мякотью шиповника, пятнышко шинели.
Она смотрит дальше. Туда, где за крышами, за осторожным весенним солнцем, за антеннами, трубами, за грязным пятнистым шифером и крикливыми голубями, разоравшимися по теплу, движется тяжёлая тёмная гусеница, изнывающая на солнце в своих суконных, потных, мощных плащах. В звонких серебряных лучах блестят металлические, неразличимые ещё «э» на погонах.
Охает бабка.
Солдаты идут к дому.
***
Ася слышит, как он скрипит гравием у заднего крыльца, потом половицами ступеней. Под сапогами хрустят забившиеся камешки и последние катышки нестаявшего бело-коричневого снега, как сахар в кофе.
Он вбегает в гостиную с грохотом, тяжело дыша, держась за сердце.
— Бедненький, — жалостливо шепчет бабка, шурша платьем впереди Аси.
Ася влетает в гостиную в противоположную полукруглую витражную дверь и молча бросается ему навстречу.
Антон обхватывает её одной рукой — пахнет от него бензином, нагретым металлом, влажной шерстью («Как от Валерки...»), — смотрит поверх головы, выпаливает:
— Они всё взорвут здесь, Ася. Будут строить Никитский полигон. Уже сегодня! Сейчас!
Ася задирает голову, чтобы увидеть его глаза, но видит только заросший щетиной подбородок и красную шею, выглядывающую из чёрного воротника. Антон сглатывает, стараясь восстановить дыхание; Ася видит, как вздымается и опускается под шинелью его грудь.
— Надо уходить, — сбивчиво просит он. — У тебя есть, что взять? Надо уходить, быстрее!
Ася застывает, теряясь под потоком вопросов. Что с Лилей? Какой полигон? Куда бежать?
— Ты давно пришла? — спрашивает Антон, и она с удивлением понимает: кричит. Видимо, он повторяет вопрос не в первый раз, он раздражён, зол, испуган. «Он в панике!» — понимает Ася и, стараясь успокоить, ласково и не в тему говорит:
— Всё будет хорошо, Антоша.
— Да ты не понимаешь! — орёт он; шея краснеет ещё сильнее, Ася отдёргивает от него руки, как будто обжёгшись. — Дом заминирован!
— Как? Когда?.. — бормочет она, вклиниваясь в реальность. Бабка соображает раньше, бросается к Якову: советоваться, как выручать внуков.
Снаружи прилетают первые вестники безумия: выкрики команд и высокие визги сирен.
— Ася! — яростно шепчет Антон, хватает её за плечи и тащит к дверям.
Поздно; в пяти метрах от парадного входа три крупных чёрных машины, кузов грузовика затянут тентом цвета хаки. На миг Ася видит вспыхнувшие на болотной ткани буквы: «опоздала».
Опоздала — что? Куда? К кому?
Всюду сразу.
— Есть ход через сарайчик, — оттягивая Антона от стеклянных дверей, судорожно шепчет она. Горло перехватывает спазмом; в последние дни было многое, но это, этот тент и чёрные колёса в комьях земли, эти тяжёлые шинели и разгоняющееся весеннее солнце, и сердце, выстукивающее джигу в груди, и гул, окутывающий, словно дым, — это страшнее всего, это не пассивная мистика, не галлюциногенный реализм — это явь, и Асе становится дурно. Она шевелит губами на автомате: — Мы можем убежать...
— Куда? — вдруг устало и совершенно спокойно спрашивает Антон, сбрасывает Асины руки и садится на диван, подбирая полы шинели. — Опоздали.
— Почему?! Есть ход через сарайчик... Мы уйдём...
— Они окружили дом, Ася, — терпеливо, как маленькой, объясняет Антон. Если мы выйдем... Ну, может быть, они не станут стрелять... Но скажи мне, ты встала на учёт раскулаченных?
— К-какой учёт?..
Почему-то Асе чудятся розовато-зелёные, тонкие лепестки миндаля. Она даже на языке чувствует их лёгкий, приятный привкус.
— Такой, — грубовато отвечает Антон. — Не встала... значит, ты вне закона. А про Лилю узнали, так что я — тоже. Что с нами сделают? Схватят. Отправят в тюрьму. Нам конец, Аська.
Она внимательно смотрит в светлые серые глаза с коричневыми крапинками. Мыль распускается слабеньким бутоном раннего тюльпана.
Солнце проваливается в тучи, и комнату резко затапливают густые пасмурные волны уныния. Они окатывают Асю, но словно разбиваются об образовавшийся вокруг неё кокон. Внутри вдруг запевает песню светлячок, зажигается какая-то искристая лампочка, включается песня:
«В день, когда свет перестанет жечь, сможем тихо лечь на дно под океан.
Если ты поймёшь, что мы как огни, крепких, острых игл в небе где-то там.
Всё прошлое — лишь глупые наивное-детские попытки выбраться
В те линии, где мы — вечные, сидим на радуге, играем спичками
С тобой, серое небо летит на нас с тобой. Тысячи метров глубина. Живой
голос сквозь все бетонные. Как можно двигаться дальше?
Нам верить в прошлое. Прощай, прощай — всего хорошего!
Снег ложится, умирает, под тёплыми пальцами. И мы танцуем с тобой».
Ася дожидается, пока закончится песня. И спокойно кивает:
— Значит, остаёмся здесь. Остаёмся здесь, Антош... Только, пожалуйста, когда окажешься там... — она неясно машет на потолок и светло смеётся, — подожди меня. Не знаю, в какое время меня занесёт. Но я тебя отыщу, если что. Ты просто подожди. И мы с тобой навсегда останемся в Москве.
«Вы остаётесь зимовать, мы остаёмся насовсем. Оркестр играет сразу всем» — играет в голове неподвластно времени.
— Ася? — Антон берёт Асю за руку и нервно сжимает белые тонкие пальцы. Ему не нравится, что она зовёт его Антошей. Люди замкнутые, люди-Аси, называют ласково, только когда впереди распоследнее.
— Антоша, — повторяет она, склонив голову к левому плечу. Кружевной воротник и платье в клеточку, как будто из прежних гимназических времён. И тёмная прядь падает на глаза. Она так трогательна в этот миг, что Антону чудится исходящее от неё свечение, ласковое золото. Ася улыбается и ответно сжимает его руку.
— Готов? — тихо спрашивает она, глядя куда-то в окно, поверх крыш, голых веток, нагромождения грузовиков и воплей мегафона. Всё вокруг, подчиняясь её тону, становится тихим-тихим, и зима выдаёт порцию снега из самого тайного серебряного загашника. Он высыпается на крыши, дома и дороги и почти заглушает взрыв.
Сокрушающей волной Асю вырывает из его рук. Его отталкивает к высокому окну с видом на Никитский, её отбрасывает за диван. Белая вспышка оставляет позади них тишину, а впереди открывает грандиозный эркер без стёкол в счастливую столицу, где уже никто не причинит никому зла.
***
Из тумана медленно выплывают клубы дыма и полотна черепицы.
Трубы, шпили антенн, сухой шиповник вдоль изгородей.
Антон вертит головой.
За его спиной дымится то, что осталось от дома. Чёрные дыры окон, изрезанный фундамент и свежая, алая, как сухая кровь, кирпичная крошка.
— Ася?
— Я тут.
Её голос звенит откуда-то сверху. Антон задирает голову, но видит только набухшие весенние облака, похожие на вату, на почки вербы, на коробочки хлопка.
— Я тут, — повторяет Ася и вдруг оказывается рядом. А потом, глядя ему в глаза, тихонько декламирует:
— Слава прабабушек томных, домики старой Москвы, из переулочков скромных всё исчезаете вы...
Всё здесь тихо: её голос, ветер, их шаги по мокрой каше стаявших снежинок.
— Где все? — спрашивает Антон.
— Остались там. В 2025-м.
— А мы?
— А мы теперь вне времени, — смеётся Ася, но глаза остаются серьёзными — светло-серые, с солнечными жёлтыми крапинками, точь-в-точь как у её кузины.
— В смысле?
— Мы умерли, — произносит Ася будничным тоном. Мы теперь здесь навсегда — здесь и назад, насколько захочешь. Познакомишься со своими предками, с прапра... я запуталась, как всегда... с предком-дедушкой, короче. Помнишь Якова Велимовича? Это, кстати, он написал вальс.
— Что за Яков Велимович? Какой вальс?
У Антона в голове сумбур, побаливает рука и ломит виски. А Ася плетёт что-то совершенно невразумительное, мелет какую-то чушь, что теперь им можно будет бродить по старым улочкам вечно, вместе, и никакая ба...кузина не помешает..
— Ася! — Антон хватает её за руки, встряхивает за плечи. — Ася! Где мы?
— Мы умерли, — повторяет она. — И заморожены. Карантин длится две недели, в это время тела ещё материальны, хочется есть, спать... Жалко, что мы очутились прямо здесь, а не где-нибудь у твоей или моей родни. Хотя, наверное, так и бывает. Пойдём внутрь. Поищем что-нибудь перекусить. А через две недели сможем поискать твоих, например. Я никого из них не знаю, кроме Якова Велимовича.
— Я тоже твоих не знаю, — медленно говорит Антон. Ему кажется, Ася сошла с ума. Но вокруг и вправду ни души. Много снега. И очень тихо.
Как будто они в параллельной вселенной.
— Ты знаешь мою бабушку, — отвечает Ася. — Пять раз пра. Александру.
— Алю?
— Её самую, — Ася хмурится, потирает лоб. — Не хочу пока об этом. Это всё из-за неё. Пойдём в дом, — и увлекает Антона внутрь развалин, где, к его удивлению, царит вовсе не разруха, а...
— Надо же! — счастливо восклицает Ася, бросаясь в натопленную сияющую гостиную, — всё как раньше!
Она садится в старое кресло, накрытое пухлым, белым, в чёрную клетку пледом. Стягивает с этажерки какую-то книгу, раскрывает её и тут же откладывает. Откидывается на спинку и смотрит в потолок: там пересекаются круги света от напольной лампы-лилии. Отсветы каминного пламени ложатся сверху, на удивление симметрично и так причудливо, что кажется, будто кто-то рисует по линейке-спирографу.
Ася потягивается, закрывает глаза. Просит:
— Антон.
— А?
— Поищи что-нибудь, поесть, пожалуйста.
И в эту секунду он видит на стеклянном столе блестящую пачку гематогена. Рядом — пакетики чаем, цветные конвертики с сахаром, сухие галеты и запаянная в плёнку нарезка копчёной колбасы.
— Чайник в буфете, — не открывая глаз, говорит Ася.
Сдавшись, окунаясь в дежавю, Антон ставит чайник. Заваривает мелкую лапшу в маленькой жёлтой банке, ставит её перед Асей, а в руки ей суёт тёплую фарфоровую чашку, найденную в буфете. Чашка разрисована сиреневыми бабочками и цветами, внутри — горячий походный чай с сахаром и сухим чабрецом.
Ася открывает глаза и делает глоток.
— Не сердись, Антон, — просит она. — Я знаю, ты переживаешь за семью... Я тоже переживаю. Но мы сможем увидеть их через две недели. Я уверена.
Антон не верит ей; теперь он понимает — это просто нелепый, приятный сон. Здесь славно: тепло, и непривычное каминное пламя, и запах кофе, который Ася попросит заварить полчаса спустя...
Здесь нет никого, кроме них, никто не плачет и не визжит, здесь нет машин, шинелей и реклам.
Здесь Ася держит его за руку и засыпает, склонив голову ему на плечо.
Откуда-то издалека доносится негромкий мелодичный перестук: клавиши суть молотки, а не струны. Постепенно он становится всё тише, уступая место обыкновенным нотам.
Гамма, до мажор, ля минор, несколько трезвучий... Антон засыпает следом за Асей под первые неуверенные аккорды. В соседней комнате, в ожидании, пока кончится карантин, Яков Велимович наигрывает для своей Александры «Алечкин вальс» и напевает срывающимся тенорком:
Снег скрывает прошлое, снег скрывает пришлое, снег скрывает павшее.
Ты моя хорошая, ты моя любившая, ты моя пропащая...
КОНЕЦ
Дж. Р.Р. Толкин «Властелин колец».
Е.Гопенко «Что будет после меня».
В. Суслова «Гаврош».
В. Суслова «Гаврош».
В. Суслова «Гаврош».
К. Маев «Тысячи метров с тобой».
А. Васильев «Оркестр».
М. Цветаева «Домики старой Москвы».
Д. Арбенина «Брамс».