Домовой комитет
Она мчится, разрезая густеющие, но уже светлые, как невыдержанный смородиновый джем, весенние сумерки. Адрес нового, недавно сформированного Домового комитета она узнаёт легко: пригождается брошюрка, которую она на скаку вытащила из глубокого кармана шинельки прыщавого солдата — тот и не заметил.
На развороте из тонкой газетной бумаги напечатана карта города. Чёрными кружками поверх улиц и домов нанесены новые органы власти: ДК — Домовой комитет, ПУ — Патрульное управление, ЦПБ — Центр приёма беженцев, ЦЭЭБ — Центр экспорта и эскорта беженцев, СУ — Судебное управление и так далее, и до бесконечности, до окраины Москвы.
«Не слишком-то опытный картограф, — думает Ася. — А верстальщик ещё более плохонький. Освоил Фотошоп или Индизайн на коленке, накалякал оперативно, выслужился...»
Она фыркает и водит по маркой чёрно-белой карте пальцем, как навигатор, прокладывая маршрут к Домкому. К счастью, оказывается не так далеко: час пешей ходьбы, и она на месте. К тому же дорога смутно знакома: Домком — бывшее здание элитной мальчишечьей гимназии. Они вместе с мамой водили сюда Серёжку — на вступительный экзамен.
Брат в то утро изгрыз все ногти, изъегозился, достал мать, а её саму довёл до дрожи в коленях, когда вырвал свою руку и помчался к крыльцу наперерез въезжающему жёлтому автобусу. Пока он решал задачки и писал диктант, они с матерью слонялись по школьному парку, разглядывая голые мартовские деревья, топтали усыпанные скользким гравием дорожки и глазели на розовое четырёхэтажное здание с сетчатыми окнами, похожими на тюремные амбразуры.
Надо сказать, брата туда так и не взяли — налажал с английским.
А теперь эта гимназия, значит, Домком, место, где перераспределяют жилищное имущество после инспекций.
Ася проглатывает кислые воспоминания об инспекторах и идёт по раскисшей тропке к чёрному забору. Толкает калитку, проскальзывает во двор, шарит глазами в поисках вывески или указателя. Ничего такого, только приоткрытая (видно, ради сквозняка) парадная дверь под широким тёмным навесом.
Чем-то дом напоминает ей частный институтик в Лилле, где она «подтягивала французский».
Шаг внутрь — и она уже в хвосте жужжащей очереди. По ушам бьёт неровный, трепыхающийся, как кардиограмма, казённо-офисный гул: хлопнула дверь, клацнул степлер, зашуршал принтер, щёлкнул фанерный ящик, кто-то чихнул... Опять дверь, степлер, ящик, и всё сначала.
С потолка льёт резкий белый свет плоских ламп. Слезятся глаза. Но язык не отказывает Асе никогда, поэтому, не успев привыкнуть к шуму, резкости и букету запахов (полушкольных — кеды, слойки в столовой, хлорка в уборных; полуказённых — нагретый пластик сканеров, растворимый кофе, снова хлорка), она уже спрашивает у соседки:
— Как пройти к главному?
Соседка — пожилая женщина в грязном белом свитере, накинутой поверх шали и просторных брюках, — отвечает: главный уехал обедать, но к нему всё равно не попасть. Очередь одна — к управляющему жилфондом.
Ася ещё не в той степени ярости, чтобы лезть напролом. К тому же в этом помещении, пропитанном запахами пота и сладкого чая из автомата, набитом просителями и недовольными, душном и влажном, на неё накатывает что-то вроде страха. Адреналин, подпитывавший её с тех пор, как она сбежала от матери, перекрывает вонью сигарет, шепотками, охами, шлёпаньем всесильной печати там, за дверью, где сидит управляющий. Ася медленно поддаётся натиску бюрократической атмосферы.
Она вязнет в тревожной дрёме, когда толпа, чинная, мирная, ютящаяся на пуфиках и диванах, жмущаяся вдоль стен, внезапно откатывает от кабинета и вздрагивает, идёт крупной рябью. Люди вскакивают, шипят, отшатываются: из кабинета вылетает девушка с заплаканными глазами и кровью на лице.
— Что с ней? — спрашивает Ася оцепенело. Никто, разумеется, не отвечает; никто её и не слышит.
Девушка проносится сквозь толпу, как окровавленный метеор, хлопает дверью; с одного конца коридора доносятся её всхлипы, с другого — выплёскивается ругань управляющего. Две волны летят навстречу друг другу; Ася сжимается в ожидании взрыва; ругань поглощает плач.
— Что с ней, что с ней, что с ней, — монотонно повторяет женщина в белом рядом с Асей. Ася трясёт головой. Картины меняются слишком быстро, происходящее вообще движется на какой-то не той, не привычной скорости. Совсем не такого она ожидала, прячась, пока родители загружали мелких и багаж в такси до Шереметьево.
Начинает болеть голова. Начинает хотеться есть.
***
У управляющего «Перерыв 15 мин.», очередь ропщет, но что ему до того! Из кабинета доносится писк микроволновки. Сквозь щель под дверью очередь соблазняет запах подогретого мяса и гренок на масле. Просители и недовольные сглатывают слюну. Ася покусывает язык и ногтями впивается в ладонь, чтобы позабыть о чарующем запахе и сосредоточиться на цели: доказать, объяснить, потребовать... Добиться, чтобы дом вернули семье. Тогда уж можно будет найти где-нибудь сотовую связь или стационарный телефон и дозвониться родителям.
Правда, захотят ли они вернуться сюда?.. Что им делать тут теперь, даже если дом оставят? Ещё вчера город был другим, всё было иначе...
«...Когда ты вернёшься, всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга,
Когда ты вернешься, а я не жена и даже не подруга...»
Ася яростно трёт лоб, выгоняя мелодию и строчки. Ей нужен ясный разум. Она и так не подумала слишком о многом.
Жмётся в комочек на жёстком стуле, натягивает рукава на пальцы, старается упорядочить хаос в голове. Если согласиться с доводами разума, получается, что она сбежала совершенно зря и, как всегда, всё только испортила. Оказалась не самой смелой и находчивой, а самой бестолковой.
— Да-да-да, — поддакивает бабка, правда, но в голосе — оттенок тревоги.
Ладно. Если им вернут дом, его можно будет как-нибудь продать. Это деньги. Это лучше, чем ничего. Это хоть какое-то оправдание, зачем она, такая самонадеянная, сбежала от родителей. Хотела дом отстоять... Как бы не так...
Но Ася всё ещё почти полна решимости, даже когда выясняется, что перед ней в очереди занимал ещё один мужчина — господин средних лет, вывалившийся из каких-то девяностых годов девятнадцатого века. Он отходил куда-то на четверть часа, и теперь очередь готова лезть на него со вздорными замечаниями и едва ли не кулаками, оттесняя от двери, но он смотрит так, что в последний момент у Аси язык отказывается ругаться.
Слово за слово получается разговор. Выясняется, что у Ильи Репнина («Да-да, почти тёзка!») тоже отняли дом («Особнячок в Николоворобьинском; знаете, его ещё немцы строили полтора века назад...»). Но в Домком он явился не с такой радикальной целью, как Ася («Что вы, барышня! Поберегитесь, не лезьте к ним с этим!»), а с просьбой гораздо скромнее: забрать из комнат вещи...
— Так пойдите и заберите! — пожимает плечами Ася. Ей жаль этого старичка, но его беспомощность и покорность непонятны и выводят из себя.
— Но ведь дом опечатан, — вздыхает он, складывая руки на набалдашнике трости. — Ах, девушка, как всё запросто в вашем мире... Конечно, сейчас они изъяли столько домов, что на всех патрулей не хватит. Но кто знает, вдруг именно за моим следят. Как я попаду туда без разрешения? Меня расстреляют!
— Полно вам, — взмахивает рукой Ася, не верящая ни в слежку, ни в патрули у домов. Всё это изъятие кажется ей какой-то фикцией, бюрократической акцией, чтобы заставить понервничать владельцев крупной недвижимости в центре столицы. У них постоянно бывали такие встряски — что-то с кадастром, что-то с землёй, что-то с этажностью постройки... И всё приходилось подтверждать, утверждать, собирать бумаги. Отцу с его работой было не до того, а мать в конце концов намаялась и наняла агента, который прекрасно утрясал подобные вопросы.
«Где-то вы сейчас, Андрей Казимирович?» — задумывается Ася. В эту минуту распахивается дверь в кабинет управляющего, оттуда неловким строевым шагом выходят двое в шинелях, а затем зычный голос выкликает И. Репнина.
Асин собеседник вскакивает, подхватывает очки и платок, трость катится по полу, грохоча набалдашником, он запинается об неё и пинает ровно в открытые двери. Ася вздрагивает. Репнин расправляет плечи и обречённого шагает в белую пасть кабинета.
Ася ждёт.
Ася очень ждёт, когда он выйдет. Прежде чем зайти в кабинет самой, она обязательно, хоть в одну фразу, выведает, чем кончилось его дело.
Ася ждёт.
Ася ждёт.
Ася ждёт бесконечно долго; очередь раздваивается: открыли второй кабинет. Очередь редеет. Очередь жмётся и устало сипит.
Ася ждёт.
Открывается дверь. Она привстаёт со стула, к которому, кажется, успела приклеиться, и тянет шею навстречу выходящим.
Но это не И. Репнин. Это солдат. Следом управляющий, одной рукой прижимает к уху телефон («Так есть всё-таки связь!»), другой ловит рукав своего пальто. Следом ещё один солдат. Они маршируют мимо, и Ася выхватывает:
— Алло! Алло, Вадим Валентиныч! Проблема со школой патрульного командования, считайте, решена. Да, нашёл здание! Очень удобное, в Николоворобьинском... Да, да, рад стараться, Вадим Валентиныч! Вечерком вам наберу, как закончу приём...
Все трое скрываются за парадной дверью бывшей гимназии; растворяются в холодной снежной улице.
Секретарша управляющего выскакивает из кабинета и шлёпает табличку «Перерыв 25 мин.» Репнина как не бывало.
У Аси трясутся руки; где-то за зданием пыхтит грузовик; в кузове, под синим тентом, скорчилась фигурка с тростью. Ася ловит рукав своей шубы и удирает из гимназии, совсем как тогда, с мамой и братом, когда Серёжа случайно опрокинул в холле громадный аквариум после неудачного теста по неправильным английским глаголам.
Зоя Ященко «Белая Гвардия».