Не открывайте окна, снаружи тролли

Разговоров, конечно, избежать не удалось. Когда Йонас заходил в столовую или в аудиторию, все беседы смолкали, и все смотрели на него. Они ждали. Чего? Что он спасет их от чудовища? Студент, появившийся в середине академического года.

Концепция избранного появилась довольно давно. И даже мы, гребаные академики, не могли полностью избавиться от этого нарратива. Недостаточно полететь в космос или научиться печатать органы на тридэ принтере, чтобы пережить пережитки (sic!).

Несколько раз я видел Йонаса и Бри вместе в столовой, в коридорах, в атриумах, и почему-то каждый раз мне становилось от этого грустно. Почему? Да кто бы знал.

А еще наша клепсидра работала со сбоями. Мы всегда знали, что время в универе и во внешнем мире идет не одинаково, но раньше разница колебалась от нескольких дней до недели максимум. Но мы думали, что сейчас февраль, когда Йонас сказал, что во внешнем мире вообще-то конец декабря. Вряд ли он врал. Зачем ему это?

Но символизм был очевиден. Когда люди в отчаянии, они начинают верить в символизм и прочую дичь вроде избранного, который должен победить чудовище. С другой стороны, появление Йонаса совпало с возвращением Гренделя. И вообще само наличие универа говорило о том, что непонятная дичь в мире все же существует. Вряд ли это магия или нечто сверхъестественное, скорее, технология неясного происхождения. Но как говорил главный любитель взрывать планеты, чтобы превращать их в солнца [1], достаточно развитая технология неотличима от магии. В магию здесь никто не верил. Ну, наверное, никто. Я не опрашивал каждого и каждую.

Многие думали, что в одном из миров, согласно Эверетту [2], в универе запустили квантовый компьютер, который создал собственную карманную вселенную. Эта теория импонировала мне тем, что остальные не импонировали вообще.

Например, мне не нравилась теория, что универ путешествует из будущего в прошлое, как какие-нибудь гробницы времени. Но почему тогда каждый новый студент попадал сюда не из нашего прошлого, а все же из будущего? Да, время в универе и во внешнем мире шло не равномерно, но оно шло в том же направлении.

Третьей основной теорией была симуляция. Куда ж без этого? И мы все просто живем искусственно созданной виртуальной среде. А мы то ли ее узники, то ли тоже части программы. Казалось бы, нормальная теория, но мне она почему-то не нравилась. Может, это было просто внутреннее сопротивление, прописанное в программе.

Когда я думаю о том, что все теории, кроме карманной вселенной, не импонируют мне вообще, я лукавлю. Четвертая теория кажется мне чертовски завораживающей. Если бы я мог замутить с теорией, то мой выбор пал бы именно на нее — на солипсизм [3].

Мы все просто находимся в чьей-то голове (или не в голове — мало ли что это за существо) и символизируем разные части ее/их/его личности. Хотел ли я, чтобы все было именно так? Не знаю. Наверное, меня это вообще не волновало. Когда я только попал сюда, то я был одержим загадкой университета, но проходили дни, недели, месяцы, и в какой-то момент я понял, что мне стало все равно. Чем (или кем) бы ни был университет, вряд ли мы это узнаем. И я решил положить этот вопрос на полку вопросов, которые не требуют ответов. Рядышком с вопросом, детерминирована Вселенная или нет.

Самое забавное, что я попал в университет после того, как полностью разочаровался в науке. Ну, или в себе как в ученом. Я не мог привнести ничего нового в область, в которой работал, мои статьи не печатали, меня одолевала депрессия. А потом я попал сюда. Если бы я верил в высшие силы, то решил бы, что у Вселенной довольно странное чувство юмора.

Конечно, были теории и про высшие силы. Например, посмертие. Мы все умерли и попали то в лимб, то ли в нечто подобное — я не был силен в религии и ее терминах.

... Йонас подсел ко мне, когда я сидел в библиотеке и пялился в окно. Пялился так долго, что перед глазами заплясали фосфеновые узоры, и мне пришлось проморгаться, чтобы снова сфокусироваться.

— Знаешь, что самое страшное в бездне, когда в нее вглядываешься? — спросил я.

— То, что бездна в тебя не вглядывается, — криво улыбнулся Йонас. — Ей плевать.

Если бы мы находились в библиотеке одни, то я бы разложил его прямо на этом столе. Но мы были не одни.

Он достал из своего рюкзака два чахлых лимона и положил на стол.

— Бри передала тебе. Сказала, что у тебя низкий уровень витамина С.

Я еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Вместо этого выдавил из себя улыбку:

— Цингой заболеть не должен. Но передай ей спасибо, — я убрал лимоны в сумку.

— Она мне все рассказала, — Йонас сконфуженно опустил глаза.

Конечно, рассказала. Об этой истории знали все. Новенький, конечно, тоже должен был узнать.

— Значит, ты здесь, чтобы сказать, как я был не прав?

Йонас покачал головой.

— Нет, вовсе нет. Но кажется, она и правда переживает. Просто я не люблю, когда на меня вываливают то, о чем я не просил. Блин, а теперь я на тебя вываливаю то, о чем ты не просил, — выпалил он и встал. — Прости, я пойду.

— Все в порядке. Хочешь сходить в мою лабораторию? А потом можно поужинать вместе.

— Омг, ты меня на свидание приглашаешь? — Йонас заулыбался.

Интересно, считался ли этот вопрос хорошим способом флирта? Когда-то где-то в прошлой жизни я прочитал, что главное во флирте — это неожиданные ответы. И каждый раз я не мог придумать ничего неожиданного.

— А чем ты занимаешься в своей лаборатории? — спросил он, не дождавшись от меня остроумного ответа.

— Мы пытаемся вырастить разные виды водорослей. Фосфоресцирующие, для медицинских целей и косметических целей, съедобные.

— Для мармеладок? — оживился Йонас.

— В том числе, — я кивнул.

— Мармелад — это прекрасно, но как же я скучаю по шоколаду.

Скажи он это пару лет назад, у меня началось бы слюноотделение похлеще, чем у собак Павлова, но сейчас я уже привык.

В лаборатории было оживленно. Каждый лаборант сидел за своим столом под яркой лампой — кто-то над лотками, в которых цвели новые водоросли, кто-то над микроскопами и чашками Петри.

Когда мы с Йонасом вошли, все сразу же с интересом уставились на нас. В основном, конечно, на него.

— У вас на кафедре всегда есть электричество? — удивленным шепотом спросил он.

— Восемь часов в сутки. Нам часто нужно проверять, как водоросль фотосинтезирует.

— Охренеть. А ты чем занимаешься?
— Не съедобными водорослями, увы, — я подошел к своему столу, на котором стоял лоток с цветущей мутной водой. Включил свет. — Здесь у нас фитопланктон.

— Чтобы производить кислород?

— В основном, чтобы поглощать углекислый газ. Осталось только подобрать оптимальные грибы, с которыми цианобактерии смогут создать симбиотический союз. А дальше лишайники можно будет высадить в коридорах и аудиториях.

— Хорошая деталь декора, — он хихикнул. — Везде цветы, а у нас лишайники.

Я улыбнулся, а Йонас подошел к моей магистрантке Каре, которая смотрела на дисплей своего микроскопа. Она искоса глянула на него, но ничего не сказала.

Небольшие зеленые хлоропласты двигались внутри клеток. Такие крошечные, они преобразовывали энергию света в кислород и глюкозу.

— Ты принес? — спросила Кара.

— Да, точно.

Я достал из сумки книгу, которую она просила. «Машина времени», «Война миров» и «Остров доктора Моро» Герберта Уэллса. Сама она говорила, что не любит фантастику, но любит расширять свои горизонты и пробовать что-то новое. Что ж, в универе она попробовала сделать пирсинг в носу, а татуировок у нее теперь было больше, чем у меня.

— Один раз в школе на уроке литературы меня попросили рассказать, о чем роман «Война и мир», — прошептал Йонас. — И я начал рассказывать о том, как пришельцы с Марса попытались захватить Землю.

Кара внезапно прыснула со смеху, а затем повернулась к нам к нам на своем крутящемся стуле.

— Новые истории из внешнего мира всегда очень освежают, — пояснила она. — Потому что истории старожилов мы уже все знаем.

Это была правда. Казалось бы, у одного человека сотни или тысячи историй, а нас здесь больше пятисот, так что историй должно хватать на долгие-долгие годы. Но увы, человек быстро все забывает. Внешний мир превращается в сон, зыбкий, блеклый, далекий.

Когда мы шли по коридору, я спросил Йонаса:

— Так что ты думаешь про универ? Что это?

— Не знаю. Искаженное карманное измерение? — он пожал плечами. — Было бы круто, если бы мы попадали сюда из параллельных вселенных.

— Возможно, мы и попадаем. В конце концов, есть же теория, что мы проживаем все возможные жизни одновременно.

— Да. Или мы — Больцмановский мозг [4].

— Это вообще законно? — спросил я.

— Что?

— Говорить вещи, после которых мне хочется прижать тебя к стенке и поцеловать.

Йонас заулыбался. Видимо, я все-таки сказал что-то неожиданное.

— Значит, прошло уже достаточно времени, чтобы мы зашли ко мне? — спросил он. — Кстати, я сдал все анализы и я полностью здоров. Так что...

Я бы сказал, что долго меня уговаривать не пришлось. Но меня не пришлось уговаривать вообще.

[1] Речь об Артуре Кларке, авторе «Песков Марса» и «Космической одиссеи 2010», в которых Фобос и Юпитер превращают в звезды, чтобы дать свет и тепло Марсу и Европе соответственно.

[2] Многомировая интерпретация или интерпретация Эверетта — интерпретация квантовой механики, которая предполагает существование, в некотором смысле, «параллельных вселенных», в каждой из которых действуют одни и те же законы природы и которым свойственны одни и те же мировые постоянные, но которые находятся в различных состояниях.

[3] Солипсизм обычно определяют как философскую позицию, при которой собственное индивидуальное сознание признается в качестве единственной и несомненной реальности. Проще говоря, существуете только вы сами, а мир вокруг — всего лишь проекция вашего беспокойного ума.

[4] Больцмановский мозг — это гипотетический объект, возникающий в результате флуктуаций в какой-либо системе и способный осознавать своё существование. Назван в честь Людвига Больцмана. Некоторые физики допускают, что Больцмановским мозгом может оказаться абсолютно любое существо во Вселенной, в том числе и мы с вами. Из-за того, что космос постоянно расширяется, приобретая все новые и новые свойства, бесконечность событий внутри него могут породить и некий отдельный разум внутри Вселенной.