Скрижали

Замедленный шаг, тягучий, шаркающий, словно сопротивлялся воздуху и целой вселенной. Некий змей укоризненно шипел над ухом: «Обернись, посмотри! Смотри, что ты сотворил!» Но я не желал видеть своего поражения и отрекался от всего, что оставил позади, зная прекрасно, что змей — жалкий внутричерепной червь, и воинственно рассекая мысли, умерщвлял всякие чувства и тревоги. Я убивал в себе сердце. То самое метафорическое сердце, способное любить, сострадать и верить, способное из монстра искусно вылепить святого — просто бездарно убивал в себе душу. Она мне больше не пригодится.

Это было началом конца — ни ангелы, ни саботаж природы, ни моя смерть — ничего из этого, но смерть духовная. Я буквально ощущал, как что-то внутри, глубже цепочки ДНК и сложных химических связей на атомарном уровне отторгает антитело. Разум ли брал верх, либо же я давно обезумел, — я не знал. Да и не желал понимать, всё это сиюминутно стало неважно. Стало чёрной ладьёй на мнимом поле мысленной демагогии. Самой опасной фигурой. Я был уверен, что однажды потерплю поражение именно от её хода. Однажды это случится.

Сейчас всё это казалось незначительным, или же я хотел, чтобы всё обесценилось, и просто следовал сумбурному плану: миновать коридор, подняться по лестнице, попытаться поспать хоть немного. Совершенно нереальный план, несбыточный, но чертовски желанный.

Ноги довели до лестничного пролёта второго этажа и намертво вросли в гранит. В отражении матового стекла дверей, я выглядел, пожалуй, чересчур спокойным, но где-то слишком глубоко в самом себе, или в поиске альтернативной вселенной внутри. В действительности, дико ненавидел себя в тот миг: несмываемое отвращение, и ни капли освобождения, всё сковало прочными цепями. Запереть, скрыть, навечно в подзамочный тайник памяти, — и больше никаких терзаний и мыслей об этом, просто предать анафеме душу, являя на обречённый свет того, которого я и сам не знал.

В дымчатом отражении осунувшиеся черты лица: густые тени, залёгшие под глазами, резко очерченные скулы; голова походила на иссохший череп, обтянутый кожей. Волосы отросли длинннее и подвильсь; убирая машинально чуть сальные волны волос от лица, я совсем потерял пик узнавания. Это был не я. Какой-то человек похожий на меня, но я...  И до того страшно становилось какое-то подспудное самобичевание, что сравнимо с натуральным актом экзорцизма, аж помутилось сознание. Я попросту себя не узнавал и, задавая вопрос: кто я?.. — совершенно не мог найти ответа. Кем я стал, уму непостижимо! И это не случилось сейчас, и даже не этажом ниже, я давно себя потерял. Просто не был готов к столь ужасающим переменам, не был готов столкнуться со смертью, лицом к лицу, не готов был и к безумным открытиям. Будто-то бы лжепророк, не являющийся даже тем, кто нужен, призванный вести на восток целую цивилизацию. Вид, — как часто я слышал это слово от ангелов. Вид, — словно они считали нас за каких-то зверей, неразумных животных, без каких-либо душевных качеств. И вообще-то так оно и было. Да, в сухом остатке так и было. Человек — зверь, — окультуренное, накрахмаленное животное. Взращенное и воспитанное для того, чтобы не стать разочарованием. Больше всего мы боялись именно этого: не оправдать на нас возложенных  надежд. Именно этого. Семья, друзья, начальство — бесконечная система кнута и пряника, бесконечная цепь стыда и оправданий. За что? За неповиновение. За то, что делать мы зачастую не хотим, но выполняем задание, потому что так надо. Кому, почему, зачем? Запуганные зверьки в цепях — вот кто мы. Но что станется, если оковы расщёлкнутся — тот ещё вопрос. Вопрос, ответ на который все мы очень скоро узнаем.

Я же совершенно не хотел становиться тем, кем якобы должен, я просто хотел выжить, уберечь сестру, найти отца, в конце концов! Вовсе не грезил играть в мессию, да и кого и куда я мог привести, если рай продан и поделен меж титанами добра и зла, а я сам не свой, будто пережил подлог личности и даже в отражении видел только чужака.

Кожу закололо на шее, затем иголки спустились на плечо, ниже; закатав рукав, увидел плывущие начертания, но в голове только шум стоял, словно помехи на линии.

Взор заслонил поток, не слёз, нет, просто громадный цунами нёсся прямо на меня. Кругом туман высотки, лица перепуганные добела. Но волна недвижимо застыла здоровенной мутной глыбой. Что за?..

Морок пал, возвращая меня в коридор, шум угомонился, начертания иссякли, а я кое-как смог сдвинуться с места.

Светало, и блёклые тени от плывущего густого тумана снаружи, ходили по сводам здания.
Вернувшись в свою опустевшую палату, сквозь сонное отделение, обнаружил на кровати бордовую книгу и, лежащий на переплёте, серебристый кинжал. Ангельское незримое присутствие ощущалось интуитивно, крайне ярко, словно потоки энергии омывали тело.

— Что это? — спросил я, буквально пустоту. — Вирус?

У окна проявилась фигура, коротко блеснув, как осколок зеркала в лучах палящего солнца. На широком подоконнике материализовалась Сэла. Понурив голову и свесив руки с колен, перебирая в пальцах, что-то слабо поблёскивающее, ангел казалась крайне мрачной и очень обеспокоенной — я чувствовал движения тока, движения энергии вокруг, и совершенно не понимал, как, однако наэлектризованный воздух ощущал очень остро. Взгляд поникшая небожительница устремляла мимо меня, словно на многие километры вдаль. Огромные белоснежные крылья прижимались к влажному от конденсата стеклу. Сэла покачала головой, тревожа ярко-медные локоны, и лишь спустя мгновение я различил в этом жесте ответ. И он неслабо озадачил.

— Нет... А что тогда? — мои руки разлетелись в стороны, от подступившего негодования. — И почему бы вам не помочь, раз уж вы знаете, что это такое?

— Мы не можем, — ответила ангел, и хрустальный голос звучал низкой менторской каденцией, — это необратимый процесс. Это своего рода... распад. Всё переживает тотальные перемены, это буквально переход из одного материального плана, со своими законами и измерениями, в другой. Кто-то меняется вместе с ним, кто-то — нет.

Последнее, я знал и так, и с лихвой мог понять законы действия этой «эволюции».

— Потомки, — кивнул, не отводя взора от Сэлы, хмуро смотрящей куда угодно только не на меня. — Мы — все кто выжили, — потомки нефилимов? Ваши потомки?

В каждом слоге тяжесть — я буквально выбивал ответ, хотя мог догадываться. Но, действительно, устал красться по догадкам, как по скользким камням через брод, мне требовались ответы. Правильные. Однозначные. Чёрт побери. Ответы.

— Ты можешь говорить открыто? Прямо! — повысил я тон, и инстинктивно оглянулся, проверяя, не привлёк ли излишнее внимание. — Раз уж я такой ценный экспонат, и способен что-либо изменить, то как я могу повлиять на то, что за гранью моего понимания? Так, да или нет?

Сэла и не шелохнулась, только медленно переведя на меня взгляд, и лазурный огонь на дне ангельских глаз плескался раскаленной вязкой лавой, подсвеченной из недр смертоносного вулкана.

— Да, — ответила она, наконец, и, видя мимолётную растерянность и очевидные мысли, несомненно отразившиеся на моём лице, безрадостно усмехнулась: — Не обольщайся. Это не даёт вам никаких особых привилегий и способностей. Кроме одной: ваши шансы на выживание значительно выше, — глубоко вздохнув, Сэла уронила голову на ладони. Потирая глаза, будто от дикой усталости, выпалила, сама не своя от раздражения и досады: — Мы уничтожили исполинов больше пяти тысячелетий назад, всех, подчистую! — сокрушалась рыжекудрая. — Так мы, по крайней мере, думали. Но оказалось, кого бы мы ни перебили, точно не тех, кого следовало. Или не следовало, — добавила Сэла, поднимая на меня взгляд.

Ох, чёрт, она где-то утратила свои ледяные доспехи, где-то в минувшем мгновении, и полностью облачилась в отчаяние, сродни обречённости загнанного зверя. Ангел реально выглядела измождённой, запутавшейся, и не старше моей сестры.

— Выходит, кто-то знал о том, кто есть кто, на самом деле, заранее? — спросил я, осторожно, вызвав резкий смешок у Сэлы.

— Да, — она соскочила с подоконника, и в пару выверенных шагов, оказавшись напротив, прочно-напрочно захватила мой взгляд. — Ты.

Я сумел только моргнуть, вообще не представляя, как реагировать на заявление. Просто оторопел.

— Не понимаешь? Хм, странные вы: в одно время знаете всё и обо всём, в иное — ничего. Да ты и открыл портал и, впустив нас в этот мир, сделал всё, чтобы генетическая цепочка от айринов не прервалась — всё для одной цели. И я более чем уверена, что знаю под чьим ты покровительством.

— Кто-то из вас? — предположил я несмело, пытаясь разложить по полочкам и усвоить всё, что она выдала.

— О, да, определённо кто-то из нас, — не без издёвки подтвердила Сэла, звуча жестоко и даже огорчённо. — Вот только имя ему Самаэль.

Не то, что укладывалось в голове. Слишком противоречиво. Просто отталкиваясь от утверждения, что я парил под дьявольским крылом...

— А, и поэтому он пытался меня порешить? — взялся я уточнить. — Занимательные у вас обычаи...

Сэла отрицательно закачала головой, не разрывая зрительного контакта, и в этом плавном движении таилось нечто замораживающее, гипнотическое... пугающее.

— Он не пытался убить тебя, — размеренно выговаривала ангел, — акура, да и не одна она, давно уже за тобой приглядывает. Фамильяр не пытался убить тебя, он пыталась убить нас — меня и Жнеца; следуя установке: защищать, — развенчала мои выводы Сэла. — Айрины для тёмных — враги номер один.

— Но до этого вы же спокойно вторгались в мою жизнь, — зачем-то принялся отстаивать точку зрения.

— Значит, мне не показалось, — небожительница отошла и небрежно сбросила на койку что-то блестящее. Хотел, было, подступить и рассмотреть что это такое, но Сэла, подцепив кинжал с фолианта, вытащила оружие из ножен и закрутила на тусклом свету, что меня несколько насторожило. В самом деле, чёрт ведь знает, что у неё на уме, вдруг передумала и  решила-таки привести давно обещанную кару в действие. — То, что ты пострадал при взрыве, как и сам взрыв — не случайность. Кто-то воздействовал на меня. Я бы никогда не приняла ипостась самовольно. Мне, как никому иному, известны все риски и последствия.

— И почему ты промолчала? — удивился я, помня прекрасно, упрёки Жнеца, и как ей здорово влетело от Михаила за тот оборот.

— Мне бы не поверили, — ответила Сэла, и ноты разочарования, в контраст расходились с гордым: — Никто не может воздействовать на нас.

Потребовалось лишь малое мгновение, чтобы сложить два плюс два в уме, и раскрыть загадку этого пугливого ангельского трепета пред мне подобными.

— Никто кроме Скарабеев?

— Это считается мифом, — отрезала Сэла, блуждая взором по бликующему лезвию ножа.

— Ангелов я тоже считал мифом, — пробубнил, раскручивая вереницу мыслей о перевале и пророчествах. — Что это значит, на самом деле, «Скарабей»?

— Всё дело в центре вашего сознания — оно уникально, позволяет не только воспринимать все измерения, но и созидать окружающей среде, сливаясь с информационными и энергетическими потоками эфира. 

Внушало серьёзное беспокойство. Даже звучало невероятно мощно. И если мы были похожи...

— Кто он такой этот Нинлил? — спросил я, обеспокоившись призрачной персоной. 

— Одни считали его сумасшедшим, другие — провидцем. По сути, такой же, как и ты. Но он мёртв. Уже очень давно.

— Атлант?

— Почти. Толтек, — уточнила Сэла, открывая книгу на главной странице с пентаграммой. — Вот их мифом считали мы.

— Вечная кровь, — припомнил я слова умершего атланта, оброненные за гранью. — Вы бессмертные?

Ангел долго смотрела мне в глаза неясным взглядом, но не торопилась с ответом. Поднеся нож к раскрытой ладони, она, лишь едва коснувшись кожи, прочертила линию. Первое, что меня потрясло, то чего прежде я никогда не замечал — отсутствие линий на ладони. У них не было линий на коже! Тех самых индивидуальных нитей плетущих паутину судьбы!

— Не стареем, но нас можно убить, — тихо, почти беззвучно ответила Сэла, и в подтверждение её слов, тонкая черта окрасилась алым. Струйка крови, медленно пересекая ладонь, упала на раскрытые страницы... Самая обычная, красная, живая кровь пала на титульный лист книги. Но главное, в том, что знаменовало это падение. Даже не знал, чему дивиться больше, отсутствию линий на ладонях или нечаянному открытию.

— Так ты...

— Не я, — перебила Сэла, пресекая мои догадки о её принадлежности к Скарабеям.

А тем временем, кровь из крохотной черты на ладони иссякла, и края ранки стали сужаться, очень медленно затягиваться, намекая, что, возможно, спустя полчаса от пореза не останется и следа. Но оставит отверстой ангельскую историю.

— И ты так спокойно выдаёшь мне это? — я действительно на краткую секунду усомнился в мотивах ангела, она этим порезом ко всему прочему самым натуральным образом открыла занавес таинства, знать которое смертельно опасно. Для них всех. — В чём подвох? — допытывался я, подступая ближе.

— А в чём разница между ангелом и демоном? — ответила Сэла вопросом на вопрос, оставляя кинжал на раскрытых страницах книги.

— В руководстве? — припомнил я, и тогда лишь разглядел, что она сбросила на койку. Меня, словно из тела вытряхнуло.

— Вот и рассуди.

В периферии зрения прошла короткая вспышка, а я не мог оторвать взгляда от серебряного кулона, лежащего на куцем покрывале.

***

«Грядёт нечто чудовищно страшное— вот он ответ, — думалось мне. — Нечто такое, что столкнёт в великой сече не только ангелов и демонов, нет. То, что заставит нас отстаивать право на существование, право на наш дом, право на мир, действуя по закону парабеллум».

Ощущал себя каким-то ферзём на шахматном поле, где не столько короли опасны, сколько пешки.

Стоило всерьёз пораскинуть мозгами, привыкнуть, чёрт, осознать всю важность и ответственность, валуном упавшую на мои плечи. Я должен был привести мир к рассвету. К новому рассвету, ещё такому чужому, призрачному, зримому лишь в перспективе, но такому жизненно необходимому, наполненному живительным воздухом, и всеми элементами, скорее, новыми, но вскоре совершенно обыденными и принятыми как должное.

Совершенно не оставалось времени ознакамливаться с ангельской историей, но другая возможность может выпасть нескоро. Впрочем, и по диагонали всё казалось чересчур странным, и никакие рамки континуума не могли стереть цепочку аберраций.
Ангелы вообще не являлись теми, кем их считали. Масса народов почитала их, нарекая божествами, а они не многим отличны были от прочих. Были. До перевала.

Нетленная утопия, под сводами законодательства — таковой прослыла картина их мира. Единственно, что-то пошло не так, и на иную плоскость существования ангелы взошли вне временных оков. Время просто остановилось для них, и, сдаётся мне, именно этот «подвиг» имел в виду Жнец, порицая своих собратьев. Хотя они навряд ли «братья». Никаких первозданных истоков, вереница религий и теорий происхождения. Династии по родам и чинам, духовенство, войны, политика, до молекул продуманная инфраструктура. Им просто больше отведено было времени на развитие, на изучение и подчинение энергии, частиц, материи — дрессура вселенной. Доигрались.

«Вы думаете, победили смерть? Вы жизнь победили!»

Да, это и впрямь абсолютная победа! Умирают, но не от старости. Родились, но не рождаются. Внутри вида. За его пределами продолжение рода зачастую оказывалось возможным, но запрещено законом. Живые, но словно ненастоящие. Все процессы замерли на нулях, и любое отклонение, будь то ранения и прочие травмы, стремятся к исходной — сверхрегенерация.

Даже крылья получены не совсем естественным путём. Ангелы испокон своих веков искали код молодости, код бессмертия, в потоке экспериментов над живой материей прибегая к различным ресурсам. В итоге перевал — кардинальное переустройство из одного плана в иной, — их и окрылил, то ли в поощрение за все потери, то ли в насмешку за попытки обрести власть над природой. Да они вообще раньше ничем от людей не отличались! Может, только ростом.

***

Держать путь на поверхности мы не могли, слишком непроглядная стояла поволока тумана, да и неизвестно какая опасность могла подстерегать в столь тёмные времена.

Выход оставался один: снова карты, схемы коммуникаций, подземелье акрополя. И компания еле-еле сплочённая, чьи детали, притянутые неисправными магнитами, в любое время могут ослабнуть.

Что держало нас вместе? Стадный инстинкт? Желание выжить? Гиена внутри каждого, подстерегающая удобный случай, дабы вгрызться в глотку слабейшему? Всё сразу?

Мы покинули лазарет всем скопом, поутру, так как через подвалы здания не удалось бы выйти к нужному маршруту, а вновь стену ломать у меня лично желания не наблюдалось.

Ксюха не задавала вопросов, только как-то болезненно взглянула на меня, когда поняла, что мама наши ряды не пополнит, что её больше нет. Стоическое молчание сестры угнетало.

Топор, спешно миновав ступени, тотчас же умчался куда-то в сторону, исчезая в тумане.

— Эй! — окликнул Грозный, и свистнул вслед. — Топор, растудыть твою налево! Ты куда пришпорил, я не понял?

Но ответа не последовало. Даже на  близком расстоянии, мы слабо видели друг друга сквозь мутную молочную пелену, но недоумение, уверен, отразилось на лице каждого.

Витёк вынырнул из тумана, прежде чем Грозный собрался его нагнать. В руке парень тащил мою винтовку. То, что его ствол оставался при нём всё это время, я ничуть не сомневался, но думал, винтовка так и осталась под руинами станции.

Отобрав у меня карты, Витёк молча всучил мне оружие.

— Вот ты жучара, — с изумлением усмехнулся Серый, — ты где её надыбал?

— Тебе расскажи, тоже захочется.

Но это сто процентов была именно моя винтовка Драгунова, как мне казалось. Пока я не приметил высеченные, явно остриём ножа, буквы на металле: «ВИННИ». Естественно, первое, что пришло в голову это мульт про Винни-Пуха. Никто этой насечки не заметил кроме Ксюхи, стоящей справа от меня. Малая вырвала винтовку из рук, с такой прытью, словно оружие ничего не весило, и буквально носом прилипла к надписи.

Лицо сестры приобрело такое выражение, будто неподалёку бродит киллер, и она об этом знает. Как и то, что палач явился по её душу.

— Ты где её взял? — набросилась Ксюха на Витька. Тот лишь угрюмо пробормотал, заглядывая в карты:

— Много будешь знать — раньше будут отпевать.

— Ой, да не стучи ты кадыком, а... — скривился Грозный. — Чего хрень всякую молотишь-то?

— Откуда винтовка? — не унималась Ксюха.

— Да это всё та же винтовка, — решил я взять слово, забирая у неё оружие, дабы угомонить уже сестру, что бы ей там не взбрело в голову, — что привязалась-то?

Топор вручил мне карты и уверено двинулся вперёд. Неуёмная Ксюха ускакала вслед за ним, неустанно требуя:

— Откуда, я спрашиваю?

— Потеряйся, — лениво отмахнулся Витёк от малой, как от докучной мухи, скрываясь в плотных облачных сгустках.

Поразмыслил буквально пару мгновений над странным поведением Ксюхи. А затем увидел его.

На крыльцо вышли трое солдат в камуфляже с автоматами на плечах. Они что-то обсуждали, просматривая еле виднеющиеся крыши домов.
Высокий темноволосый пацан жестами отмечал некие точки, подкрепляя их словами, до тех пор, пока его взгляд не наткнулся на меня. Он осекся молниеносно, и его взор вмиг скользнул мимо, и я знал в поисках кого — моей сестры.

Громов, чтоб его...
Там, в прежнем мире, до всех этих трагедий и катастроф, до часов Фишера, считающих ходы апокалипсического турнира, он неплохо общался с «тригадой», не то чтобы друзьями были, но и не врагами. Видимо связь сработала и в этом мире на пороге Конца Времён. Это была его винтовка.

Громов поймал мой взгляд, и расплывчатое от белёсой пелены лицо потемнело. Он покачал головой, заставляя туман, путавшийся в растрепанной каштановой копне распространяться дымкой. Я никак не мог взять в толк, какого чёрта, Андрей делает в рядах военных. Да, он проходил обучение в военном училище, но они же ровесники с Ксюхой, ему долбаные шестнадцать! Видимо критерии отбора кардинально изменились, и в ход шли любые силы, даже самые резервные. Но почему тогда для нас ряды остались сомкнуты?

Громов не хотел чтобы она знала — вот и всё, что означало это вербальное отрицание. Не хотел, чтобы Ксюха знала, что он близко, не хотел вверять надежду в обещания, которых выполнить не мог. Так же как и я когда-то.

Просто кивнув в ответ, я забросил винтовку на плечо и двинулся в путь, окликая всех, кто утопал за Топором в неверном, между прочим, направлении.

Спустя несколько шагов, почувствовал чрезмерную мягкость грунта под ногами, хотя вообще-то шёл по асфальту. Видимость оставляла желать лучшего сквозь туманную шаль, потому присев на корточки, прикоснулся к асфальту и утонул. Во-первых, рука действительно погрузилась в зернистую, как рис, субстанцию. А во-вторых, я и впрямь будто под лёд провалился... Я реально офигел, когда зачерпнул целую горсть чёрного, как шлак, крупного песка. Вроде бы всё тот же асфальт, но чёрт возьми, что-то с ним было, не просто не так, что-то крайне хреново было с этим асфальтом. Он рассыпался. Распадался.

«Это своего рода... распад».

Высыпав эту дрянь из руки, попытался сообразить, что конкретно меня так чертовски пугает. Всё обращалось прахом. Нас с лёгкостью могло завалить в городском лабиринте нор, погрести заживо. Но и так идти — не вариант, не видно же ни зги, дальше пяти шагов. Мне срочно требовался новый план, нужно было что-то решать немедленно, мы же просто заблудимся, если прежде не набредём, на что-нибудь инфернальное и смертоносное. А мы набредём — под чьим бы покровительством не держалась моя голова на плечах, апокалипсис никто не отменял.

— Стойте! — окликнул я, просто осев на зыбучий асфальт и сбросив карты на чёрный бисер.

— Ну, что ещё?

— Ты чё там мутишь опять, чудила?

Поднялся недовольный гомон, давящий мне на мозги и до одури мешающий сосредоточиться. Я долго держал это напряжение в глубинах, в путах, не допуская к эмоциям. Но цепи порвались. Коротнуло. Есть один действенный закон, которому научил меня отец,  больше походящий на иллюзию. И гласит он следующее: «Если ты держишься так, словно тебе всё по плечу, это сработает. Сделай вид, будто контролируешь ситуацию. И люди тебе поверят».

Я выпрямился во весь рост, вдохнув полную грудь воздуха.

— Так! А ну-ка успокоились все к чёртовой матери! — рявкнул я, нахмурившись, отчего реально все разом заткнулись, как минимум, не ожидав такого выпада. — Мне надо подумать. Если у кого-то проблемы, можете отвалить на хрен!

Грозный, ковыряя носком ботинка эбеновый рис под ногами прямо в участке стыка с белой разделительной полосой, немало удивился.

— Это чего такое? Песок что ли? А... — а далее белая полоса смешалась с опаловым зерном и речь десантника утратила цензурные рамки.

Фатальный тупик. Все осознавали, что нижний путь — отрезан, и нам придётся идти на крупный риск, шествуя поверху.

Призрачные тоннели из ведений не давали покоя, они виделись путями во спасение, что-то влекло меня в мрачные своды таинственного подземелья, больше путей я не видел, в принципе. Как вдруг ощутил циркуляцию в районе сердца. Потоки пронизывали меня иголками и протягивали свои нити, прошивая грудную клетку, но безболезненно, по ощущениям мелкие черви копошились в груди, распространяясь по венам... по всему телу. В голове зашумело, — уже привычный шорох, но в этот миг я понял нечто важное. Визуализируя целую, понятную мне картину в голове, я ощущал прилив сил и дикую тягу, словно был способен окунуться в изображение. Моргнув лишь раз, я утратил реальный мир перед взором и, распахнув глаза, уже стоял в пыльных сводах с клубящейся тьмой над головой.

Меня окружало беспросветное логово мрака в отрезке безвестного времени. Без каких-либо представлений, зачем я здесь оказался, но это много значило. Это было важно! Выходит, я мог бы вспомнить строения, ландшафт, мысленно представить любую территорию, где бывал прежде, и воспроизвести обрывки киноленты из воспоминаний. Спроецировать.

Чёрт, я видел просвет во мраке, мне на полном серьёзе представал сизый горизонт над военной частью, прямо перед глазами! Словно некая проекция, и я мог бы ступить туда. Но мог ли всех провести за собой, сквозь время и пространство? Одно движение, всего лишь занесённый шаг — и морок развеялся, оставаясь зиять темнотой сводов и разочарованием. Казалось, я совершенно беспомощен, сжимая в руках невероятную по своей мощи силу — время.

Я вовсе не правил балом. Не знал ни партий, ни монологов, не видел даже сценария, ничего не видел, просто с повязкой на глазах, завладел спутанными веревочками, естественно, без какого-либо прока. Проклятый кукловод, оказался слаб и слеп, а спектаклю грозил сокрушительный провал.

«Говорят, вам подвластно время...»

«Он же может изменить... всё».

«Чем старше скарабей, тем он могущественнее».

«Он слишком юн...»

Мириады слов, непрерывным потоком информации проносились в уме скорыми кадрами, а я просто стоял в сердце тьмы, не представляя, как со всем этим статься. Так бы и стоял дальше, если бы не знакомый до боли голос. 

— Почему именно Ситри? — донеслось издалека, и я содрогнулся от звука собственного голоса троящегося эхом, отчего было совершенно неясно откуда он исходил, из какого ответвления. К тому же, тьма держалась непроницаемая, не давая разглядеть каменные коридоры дальше своего носа. 

— Потому что он один в своё время нашёл управу на Нинлила, — вот этот глас я надолго запомню, он выделялся своей размеренностью, и принадлежал златокрылому ангелу Гавриилу. — Многие пытались убрать его с пути, но удалось только Ситри. Можно пересчитать все ступени иерархической лестницы вниз, сотни раз стучать в двери дьявола, но ничего не изменит того, что он — архайрин с весьма занимательными талантами.

— Наследник Аббадона? — спросил «я», с лёгкой усмешкой.

— Единственный, — ответил некто третий, властно и вполне по-княжески. То был Михаил, почти не сомневался в этом. А вот «меня» в одном из ответвлений этих нор, явно терзали сомнения.

— Это вряд ли... — шепнул «я» себе под нос. — А сам Аббадон?

— У него нет интереса в этом деле, — опроверг златокрылый.

— Так кто же будет носителем в период перевала?

Образовалась крупная пауза, очень зловещая и неуютная. Такая, что обрывается в один поворот. По правилам дерьмового ужастика, ты просто оборачиваешься в этой замогильной тишине, и лицом к лицу сталкиваешься с Костлявой. Жутко.

— По подсчётам — Самаэль, — развеял Михаил гнетущую тишь, задумчиво рассуждая: — Что не так уж и важно, так или иначе, Нинлил останется на вершине пантеона.

— Дьявол? — с сомнением уточнил «я», и Гавриил издав шумный вздох, нехотя проговорил, как по бумажке:

— От носителя к носителю. По циклу, по кругу, из века в век. Носители меняются, гибнут или приходят новые. Дьявол — неизменен.

— Метафора?

— Реинкарнация, — в один голос опровергли архангелы.

— Гэб, я точно ничего не нарушу, если приведу её?

— Ты должен был рассчитать — не мы, — ответил златокрылый.

— А Ситри? Он согласится?

— А у него не будет выбора, — слегка зловредно заявил Гавриил. — Уж можешь мне поверить.

— Логично.

Что «мне» было логично — неизвестно. Сам я практически не понял о чем речь. Практически. По сути, прекрасно помнил эдакий ультиматум Ситри, косвенно допотопной девы и нашего перевала. Как это взаимосвязанно, чёрт бы кто разобрал, но что-то упрямо крутилось в голове на сей счёт.

Четыре, четыре, четыре...
Ангелов предречено четверо.
Если бы Ситри, будучи в рядах Григори, не взял в жёны ту девушку, не подвергся бы ссылке в жаркое местечко. Впрочем, не она, появилась бы другая. Наверное. 

Одно стало ясно: не в деве вся соль, а в самом Ситри. Он должен оказаться в ангельских рядах, и видимо других путей возврата нет.  Вопрос даже не в том, почему нет иного способа, в том вопрос, зачем вообще нужен Ситри. Что это за талант у него такой? Впрочем, припоминая его манипуляции со мной ещё в том февральском вечере, не трудно догадаться. Он явно прослыл асом по части дезинсекции. По крайней мере, Скарабея прихлопнуть ему ни черта не стоило.

Что до Аббадона... Династия? Я видел это в фолианте, ангельская родословная, у них очень многое зависит от корней, от крови, даже смешения между классами, или чинами, всегда было строго запрещено. Аббадон — демон, ангел смерти, не знаю с каких пор и как давно, но Ситри по ходу дела из его рода, как минимум.  Как максимум, наследник — единственный сын и заинтересованный в этой игре на арене Армагеддона. Не он мне взялся подсобить, это просто взаимовыгодное сотрудничество. Причем он при содействии получал двойную выгоду — и прежний ранг, и отнятую жизнь. Вот почему он согласился. А я бы согласился? Я бы согласился. Вообще не раздумывая.

У меня почти появился план, как поступить. Я не мог пойти этим путём, но мог вернуться и избрать другой. Схемы, устьями рек скользили в уме, мне по идее следовало найти лишь оптимальный момент, как всё повернуть, но всё это не укладывалось в голове. Что-то ускользало: упущения, пробелы, терялись важные факторы... это не представлялось возможным продумать. Долбаный абсурд. Я мог вернуться куда угодно, но совершенно не знал куда.

Внезапно ощутил сильное натяжение, словно рёбра поймали на крюк в районе солнечного сплетения, и потянули. И вибрацию. Чувство острой опасности распознавалось интуитивно, я знал, что это такое, просто уже испытывал это и не раз. Не смотря ни на что, ни на отношения, ни на разницу в возрасте, всегда чуял, если моя бедовая сеструха вляпалась в неприятности. Но здесь это ощущалось отчего-то особо остро.

Открыв глаза, обнаружил себя всё так же сидящего на зыбком асфальте, схватившись за голову. И на меня обескураженно глазели. Время не тронулось с места, я просто немного ушёл в себя. Так я думал, по крайней мере. Но здесь царствовала тишь, никакой явной угрозы. Ксюха, вскинув бровь, пялилась на меня так, словно у меня вторая голова отросла.

— Где ты был? — раздался любопытный, тоненький, как колокольчик, голосок из-за спины Жида.

Все разом переключили внимание на маленькую девчушку, которая прячась за брата, лишь едва выглядывала. И смотрела она на меня, да и вопрос явно мне был адресован. Но я не мог пропасть, вроде же давным-давно сформировал представления об этих странствиях, и точно ушёл только сознанием, но тело оставалось здесь. Даже время не должно было тронуться с места.

— Тут... — ответил я, хотя уверенности поубавилось, и поправил очки за дужку.

— Нет. Тебя не было, — стояла на своём девчушка, не обращая внимания на озадаченные взгляды.

— Настюш, ты чего? — подсуетилась Ксюха, присаживаясь на корточки перед девчонкой. — Ты это о чём вообще, а? Ну-ка, посмотри на меня.

Голос сестры звучал мягко, как никогда, но несколько тревожно. Понятия не имею, как она относилась к детям, но видимо подумала, что ребёнок плохо всё это перенёс и немного не в себе.

А вот мне вдруг вспомнился тот мальчишка, когда шли с Юлей вдоль проспекта в Валентинов день. Ребёнок что-то видел, то, что не заметил никто. Мелкий, походу, видел, как я исчез, хотя для всеобщего взора оставался зримым, и плотью по всем признакам находился рядом с девушкой, тогда как сознание швырнуло в допотопные времена. Однако... Дети, чёрт. Они что-то видели, что-то много большее взрослых. Почему?

Нежданный толчок из-под земли моментом всех заставил встрепенуться. Затем ещё один, ловя волну от первого. Глухие толчки с безумно краткими паузами, и определенно сейсмически опасные.

Где-то проснулся громовержец, я не представлял что это, но звуки не из приятных. Поднялся сильный грохот, будто тысячи тонких листов стали пародировали раскаты грома. А когда накренилось одно из строений в семь этажей, стало кристально ясно, что дела наши совсем плохи.

Все разом бросились наутёк, подальше от падающей «свечки». Мне же в этом виделось больше. Воздух отяжелел, туман осел, и здание падало неестественно, лишь немного отклоняясь, оно словно уменьшалось, как будто... проваливаясь. 

На весь свой страх и риск, направился к эпицентру, и с каждым шагом по содрогающейся земле, убеждался в выводах. Знание проваливалось, не оставляя никаких клубов пыли от разрушенного основания, ни обломком, ничего, просто свечка тонула в стакане с молоком.
У подножия зияла линия темноты.
Когда я подступил к краю, то просто замер. Что-то очень сильно давило, будто атмосферное давление спятило, но чёрт, это я спятил, потому что такого не бывает. Так не бывает!
Я смотрел в обрыв, по меньшей мере, в три десятка метров длинной и примерно столько же шириной. Огромный провал, шок, и чернильно-лиловое зарево, усыпанное искорками. Космос. Будто иллюзия, галлюцинация, плод воображения, ложный, как плод маклюры. Но нет же, я стоял на грёбаном краю мира, пока здоровенную буквально астрономическую дыру затягивала чернь, словно миллиарды пауков плели тончайшую антрацитовую паутину в режиме ускоренного времени.

— Клим! Да чёрт!..

Отшатнулся от ямы во вне, постепенно заметающей следы своего коварного явления, и пошёл на заливистый голос Ксюхи. Чёрт, она испугалась и, по-видимому, потеряла меня.

— Землетрясение? — первым делом спросил Лёлик, стоило мне вынырнуть из тумана. Сквозь шум и суету, слышался топот и почти синхронный взвод затворов. — Что дальше? Потоп, мать его?!

— Точняк, — отрывисто вырвалось у Витька, пока он воровато озирался вокруг, явно слыша распределение военной силы в округе. Дома шли ходуном от мощи, бьющей из недр.  А в моей голове забурлил далёкий водопад, вот только шум воды услышали все, и эти звуки всех к чертям заморозили. Всех кроме Ксюхи, крутившейся на месте, как юла. Увидев меня, она тотчас же бросилась на встречу.
Притянул малую к себе, а сам думал: «Что вы, какое землетрясение? Конвульсия подыхающей цивилизации. Всё! Можете со спокойной душой попрощаться с моральным благолепием. Грядёт новая эра — время смут, насилия и крови. Эра Смерти. Это ли не Царствие Зверя? Вот только никакой он ни дьявол, ни Сатана, и ни Антихрист. Зверь этот испокон веков наречён человеком».

Вдруг, — проекция исказила пространство, чёрт знает, каким образом, я знал наверняка, что это моих рук дело, но не моей воли. Словно моё видение вышло за границы разума, — и распростёрся иллюзион по туманному простору, подменяя испарения дымом. Редкие огни во тьме, и совершенно иной пейзаж: горящие костры из тел, далёкие крики. Серый град...

— Народ... — оторопело пробормотал Серый, успев заметить перемены. Жид уже шарил взглядом по местности, подавляя растущий ужас. Я крепче прижал за плечи, дрожащую от страха, Ксюха и поцеловал в макушку.

— Ничего не бойся, — сказал я сестре, хотя её огромные глаза, наполнялись слезами от страха.

— Полагаю, обойдёмся без истерических надрывов и самобичевания себя в грудь — это не поможет, — уверенно констатировал я, твердо стоя на ногах. — Увидимся по ту сторону.

Тишина образовалась такая, что уши, будто заложило. Морок отступил, рябя от тёмной огненно-чёрной гаммы к светлой и туманной, но постепенно пришло в норму. В отличие от элементов нашей коалиции выживания.

Шум воды нарастал многогранным всплеском, со скрежетом и громом, приближался, пока, наконец, я не увидел огромный белёсый вал поверх высоток. Спасаться не было смысла, я мог бы повторить трюк с проекцией, однако иллюзия помогла бы лишь ослепить реальность, но не исправить. Потому попросту замер истуканом, крепко-накрепко сжимая Ксюху. И не было никаких гарантий на успех, как и не было больше времени, только кратчайшая секунда в вечность длинной. «Но поток остановится, — убеждал я себя. — Он остановится, должен остановиться», — затаив дыхание, я просто читал мантру неизвестности со смутной идиотской надеждой в предречённый коллапс.