осколки на снегу

Осколки на снегу
3.Тени прошлого.

Кабинет Феликса был настолько строгим и холодным, что Маринетт почувствовала себя неуютно, как только открыла дверь. Всё вокруг — от идеально выровненных бумаг на его столе до строгого минималистичного интерьера — кричало о том, что здесь нет места теплу и эмоциям. Феликс сидел за своим рабочим столом, сосредоточенно просматривая документы. Его взгляд был направлен в бумаги, а длинные пальцы отрывисто перебирали страницы. — Ты без стука? — сухо бросил он, даже не поднимая головы, когда услышал шаги.

— Тебе бы хоть иногда говорить «добро пожаловать», — не сдержалась Маринетт, подойдя ближе. Она несла в руках планшет с эскизами. Феликс наконец поднял глаза. Его взгляд был усталым, но сосредоточенным. — Если ты снова пришла защищать свои детские идеи о семейном празднике, можешь сразу разворачиваться. — А если я пришла предложить компромисс? — парировала Маринетт, бросив планшет на его стол. Феликс приподнял одну бровь и с подозрением посмотрел на неё. — Компромисс от тебя? Это что-то новенькое. — Ну, видишь, я учусь, — с сарказмом сказала она, садясь на стул напротив. Она включила планшет и показала один из своих эскизов. На нём был изображён зал, украшенный гирляндами и ёлочными игрушками, с длинными столами, где могли бы собраться люди разного возраста, и уютным камином в углу. — Мы можем сохранить твою идею с аукционом, — начала Маринетт, — но сделать это более человечным. Например, пусть часть средств уйдёт на организацию праздника для детей из приютов. А сам аукцион будет проходить в зале, где люди смогут чувствовать себя комфортно, а не как на показе мод. Феликс внимательно разглядывал эскиз, но его лицо оставалось непроницаемым. — Ты хочешь, чтобы элита тусовалась в окружении печенья и рождественских огоньков? — наконец спросил он. — Да, Феликс, — ответила она, перекрестив руки на груди. — Иногда нужно напоминать элите, что они тоже люди. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки за головой. — Интересно. Ты правда думаешь, что они захотят это поддержать? — Я не думаю. Я знаю, — уверенно сказала Маринетт. Феликс молчал несколько секунд, прежде чем вновь выпрямился и склонился над планшетом. — Хорошо, — сказал он наконец. — Мы попробуем. Но только при одном условии. — Каком? — настороженно спросила она. — Ты сама убедишь людей поддержать эту идею. Мне не хочется терять время на уговоры. — Договорились, — ответила Маринетт, почувствовав удовлетворение от его согласия.

— Значит смотри, – Феликс положил перед девушкой папку с документами, начав поочерёдно их перебирать. — тебе нужно подписать здесь, здесь и здесь. — А на лбу тебе не надо ничего подписать? – Маринетт невинно улыбнулась. — Просто оставь в этих злосчастных клеточках свои «автографы». — Хорошо. – Маринетт поспешила разрядить обстановку, заметив лёгкое раздражение на лице Феликса. – Не хочешь горячего шоколада? Рядом открылась новая кафешка... — Я не пью сладкие напитки. – Феликс перебил её. — А как же тогда, на катке... — Это бывает только в исключительных случаях. – Маринетт уже второй раз подряд была перебита. Едва Феликс вышел из кабинета, Маринетт сразу схватила телефон. Первый день как они сотрудничают, а Дюпен Чен уже вся как на иголках. — Алья, я сейчас откинусь. – Маринетт решила обойтись без приветствия. — Да ну Аль, с ним работать просто невозможно! Я ему «будешь горячий шоколад», а он мне «я не пью сладкие напитки» бе-бе-бе. – девушка в порыве эмоций несколько раз махнула рукой в воздухе. — Марине... – Феликс застыл в дверном проёме. Он всё слышал. И кажется, его не заметили. Отойдя немного в бок, скрывшись за уголом, блондин прислушался. — Ты опять за своё?! – Маринетт вымученно прикрыла глаза. — Я ведь уже говорила. Девушка резко обернулась. — Я т-тебе перезвоню... Феликс вышел из-за угла, скрестив руки на груди. Он начал медленно подходить ближе. — Подслушивать чужие разговоры - не прилично! – Маринетт встала из-за стола. — Обсуждать коллег - тоже. Феликс оказался слишком близко. Запредельно близко. На каком-то запретном для него расстоянии. — Ты подписала бумаги? – Феликс был так близко, что буквально произнёс это Маринетт в губы.

Феликс снова взял в руки документы и, казалось, полностью погрузился в работу. Маринетт уже собиралась уходить, как его голос заставил её остановиться. — Знаешь, почему мне не нравятся твои «уютные» идеи? Она обернулась, удивлённая тем, что он продолжил разговор. — Почему? Феликс отвёл взгляд, словно не был уверен, стоит ли продолжать. — Они напоминают мне о том, чего у меня никогда не было, — тихо сказал он. Эти слова, сказанные почти шёпотом, застали Маринетт врасплох. Она замерла, не зная, что ответить. — Феликс… — Забудь, — резко перебил он, снова погружаясь в бумаги. — У тебя есть дела. Она постояла ещё пару секунд, прежде чем кивнуть и тихо выйти из кабинета. В её голове крутились его слова, которые вдруг открыли ей другую сторону этого сложного человека. За дверью она вздохнула. «Он совсем не такой, каким хочет казаться», — подумала она, прижимаясь спиной стеной к стенке.

Воспоминания Феликса,о Рождественском вечере. Феликс смотрел на закрывшуюся дверь, но взгляд его был уже далеко от этого момента. Её слова, её эскизы, её упрямая вера в человечность — всё это внезапно всколыхнуло то, что он давно прятал глубоко внутри.

Его сознание перенеслось в один из дней детства. Канун Рождества. Ему было лет восемь, может, чуть больше. Адриану — на пару лет меньше. В доме стояла тишина, такая ледяная, что даже блестящие ёлочные игрушки на искусственной ёлке казались частью этой замороженной атмосферы. Амели была где-то наверху, занятая подготовкой подарков или заказами для ужина, пытаясь создать хотя бы иллюзию праздника. Но Габриэль был здесь — в своём кабинете. Его строгий профиль, очерченный светом настольной лампы, казался высеченным из камня. Феликс тихо открыл дверь и заглянул внутрь. В руках он держал нарисованную им открытку — детский рисунок, где вся их семья была изображена вместе: Амели держала детей за руки, а Габриэль стоял позади, едва заметно улыбаясь. Это была единственная улыбка, которую Феликс мог представить на лице отца. — Папа, — тихо позвал он, подходя ближе. Габриэль не поднял глаз. — Я занят. — Но… я хотел показать тебе кое-что, — наивно продолжил Феликс, протягивая открытку. Габриэль всё-таки поднял взгляд, но его глаза были холодными, почти оценивающими, как у критика, а не у отца. — Рисунки? — сухо спросил он. — Ты теряешь время, Феликс. В твоём возрасте ты должен развиваться, а не заниматься этим… пустяком. Слова были произнесены спокойно, но их острота больно ранила. Феликс не сказал ни слова, просто опустил руки с открыткой и молча вышел из кабинета, крепко сжимая бумагу, которую он ещё недавно считал особенной. В ту ночь он долго сидел рядом с Адрианом, который радовался подаркам и рассказывал, как ждет, что папа тоже присоединится к ужину. Но Феликс уже знал, что этого не случится. Габриэль всегда был там — в своём холодном кабинете, за стопками документов, где ни один праздник не мог достучаться до него.

Возвращаясь в реальность, Феликс резко моргнул. Он отвёл взгляд от документов, который притворялся сосредоточенным, и попытался вернуть себе прежнюю маску. «Тёплые семейные вечера, уют, радость…» — с горечью подумал он. — «У меня этого никогда не было, и никогда не будет».

Но в глубине души он знал, что не сможет забыть этот рисунок. Или её эскизы. Потому что они заставляли его чувствовать.

Воспоминания Маринетт,о Рождественском вечере. Маринетт стояла у двери кабинета Феликса, глубоко вдохнув. Его слова задели её больше, чем она ожидала. Воспоминания о Рождестве, которые всегда были для неё источником тепла, неожиданно всплыли, словно напоминая, что её детство было совсем другим.
Это был один из тех зимних вечеров, когда за окном падал снег, покрывая крыши Парижа мягким белым одеялом. В доме пахло свежими круассанами, шоколадом и немного корицей — мама только что достала из духовки свои фирменные рождественские пироги. Витражи пекарни, украшенные разноцветными гирляндами, мягко мерцали, добавляя ещё больше уюта. Маринетт сидела на полу рядом с огромной коробкой с украшениями. Отец уже достал с чердака искусственную ёлку, которая год за годом становилась частью их семейного ритуала. Он пытался установить её ровно, но каждый раз что-то шло не так, и ёлка слегка кренилась. — Ох, вот почему в следующий раз я куплю новую подставку! — воскликнул Том, расставляя ёлку в очередной раз. — В следующий раз? Ты говоришь это уже третий год, — засмеялась Сабина, протягивая ему кружку горячего шоколада. Маринетт хихикала, развязывая ленты и доставая старые игрушки. Каждая из них хранила свою историю. Вот красный шар, который она случайно уронила в пять лет, и папа склеивал его весь вечер, сказав, что игрушки с трещинами самые особенные. Вот маленький деревянный ангел, которого ей подарила бабушка, сказав, что он принесёт удачу. — Мам, пап, а когда я была маленькой, я хорошо помогала с украшением ёлки? — спросила она, ловко закрепляя гирлянду. — Конечно, ты всегда старалась, — ответила Сабина, улыбаясь. — Правда, однажды ты умудрилась обмотать гирляндой самого папу. — Это была стратегическая ошибка, — рассмеялся Том, вспоминая, как он весь вечер распутывался. Когда ёлка была украшена, семья уселась за стол. Сабина зажгла свечи, добавив в вечер нотку волшебства, а Том начал резать пирог. Маринетт сидела между родителями, чувствуя, как тепло их любви окутывает её, словно самый мягкий плед. — Ты знаешь, что в этом году ты звезда нашей семьи? — сказал Том, подмигнув дочке. — Я? Почему? — удивилась она. — Потому что ты сделала этот вечер ещё лучше, — ответила Сабина, поцеловав её в макушку. Это был простой момент, без больших подарков или роскошных украшений. Но в нём было всё, что значило для Маринетт Рождество: уют, смех, семья и ощущение, что ты нужен и любим.

Вернувшись к настоящему, Маринетт прижала руки к груди, как будто пытаясь сохранить это тепло внутри. «Может, он просто никогда не знал, как это — чувствовать себя дома», — подумала она о Феликсе. Её взгляд стал мягче. «Если он не видел тепла, это не значит, что его нельзя подарить».