глава 10
Вечер медленно стекал в ночь. За окном редкий дождь тихо барабанил по подоконнику, словно кто-то лениво перебирал пальцами клавиши пианино. В комнате было тепло, но всё равно хотелось завернуться в одеяло, спрятаться от всего, что гудело в голове.
Саша сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и задумчиво крутила в руках кружку с остывшим чаем. Я устроилась напротив, на своей кровати, с подогнутыми ногами и чуть взъерошенными волосами, которые так и не поправила после возвращения.
— Ну? — Саша первой нарушила тишину. — Ты так и не рассказала, что там у Евы… я всё жду.
Я глубоко вдохнула.
— Там… тяжело всё. Она… держится, но я вижу, как это её ломает.
И я начала пересказывать. Медленно, подробно, как будто сама ещё раз переживала услышанное: как Ева встретила Максима в лабиринтах университета, как он помог ей найти дорогу, как они начали пересекаться случайно, а потом это стало уже чем-то больше. О том, как он писал письма, извинялся, признавался, боялся потерять, и о том четвёртом письме — самом тяжёлом, о его раздумьях уехать.
Саша слушала молча, лишь иногда слегка кивая.
— А потом, — продолжила я, — после пятого письма, которое она так и не открыла… он погиб.
Саша опустила голову.
— И это всё она несёт в себе… одна.
— Да, — тихо сказала я. — И, понимаешь, это ведь не просто чужая история. Когда она говорила, я чувствовала… будто это что-то, чего я сама боюсь.
Саша подняла взгляд.
— Боишься потерять?
Я замолчала на секунду, потом кивнула.
— Да. Особенно… Глеба.
Саша слегка улыбнулась краем губ, но взгляд у неё остался серьёзным.
— Ну-ка, расскажи про него. Я уже столько намёков слышала, а внятной истории — нет.
Я немного поёрзала, потом, как будто сдалась, начала рассказывать. Сначала — об нашей встрече. О том, как мы оказались под дождём, как бежали, смеялись, как он первый раз поцеловал меня, когда волосы были мокрыми, а губы — холодными, но горячими от его прикосновения. О том, как мне тогда казалось, что я наконец нашла кого-то, кто может стать её местом силы.
Саша слушала, не перебивая, но в её глазах было столько тепла, что мне становилось чуть легче говорить.
— Он… — я замялась, — он не такой, как остальные. В нём есть эта… странная смесь спокойствия и огня. С ним можно молчать часами, и это будет комфортно. И в то же время он может сорваться с места и потащить тебя в какое-то сумасшедшее приключение.
— И ты боишься, что можешь потерять его, как Ева потеряла Максима, — тихо закончила Саша.
Я кивнула.
— Иногда мне кажется, что всё слишком хрупко. Что в любой момент всё может оборваться. И эта история Евы… она только усилила этот страх.
Саша поставила кружку на тумбочку, перешла ко мне и села рядом.
— Али… знаешь, что я думаю? Мы не можем застраховать себя от боли. Но можем проживать каждый момент так, чтобы потом не жалеть, что мы чего-то не сказали или не сделали.
Я вздохнула.
— Звучит правильно, но… это трудно.
— Конечно, трудно, — мягко сказала Саша. — Но если будешь всё время ждать, что всё закончится, ты так и не сможешь по-настоящему радоваться, что это есть.
Мы замолчали. Слышно было только, как капли дождя сползают по стеклу, и где-то в коридоре щёлкнула дверь.
Я впервые за весь день почувствовала, что могу дышать чуть свободнее. Саша умела слушать так, что слова переставали быть тяжёлым грузом — они просто находили своё место.
— Спасибо, что выслушала, — тихо сказала я.
Саша улыбнулась.
— Ну, для этого и нужны ночные разговоры в общаге.
Мы ещё долго сидели рядом, и разговор постепенно перетёк в лёгкие темы, но где-то глубоко внутри я знала: именно эта ночь останется в памяти как та, когда я смогла чуть отпустить страх.
Саша ненадолго замолчала, словно решала, стоит ли мне продолжать. Её пальцы машинально тёрли шов на одеяле, а взгляд упал куда-то в сторону.
— Знаешь… — сказала она наконец. — Я понимаю Еву. И понимаю тебя. Потому что у меня тоже был человек, которого я боялась потерять… и потеряла.
Я подняла на неё глаза, удивлённо, но мягко.
— Ты никогда не рассказывала.
— И не хотела, — Саша тихо усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. — Это было ещё в школе. Его звали Артём. Мы сидели за одной партой последние два года. Он был… как будто всегда на шаг впереди всех. Знал, куда идёт, и тянул меня за собой. А я — просто шла. Не спрашивала, куда, не боялась.
Она вздохнула и опустила плечи.
— Мы не были парой. Не называли это отношениями. Но… он был моим человеком. Тем, кому я могла всё рассказать.
Я не перебивала, слушала, ловя каждое слово.
— За месяц до выпускного он уехал к родственникам в другой город, — продолжила Саша. — Сказал, что скоро вернётся. И вернулся… но только на пару дней. Он тогда много молчал, я чувствовала, что что-то не так. А потом — просто перестал отвечать на сообщения. Я писала, звонила… тишина.
— Что случилось? — осторожно спросила я.
Саша посмотрела на меня прямо, и в её глазах блеснуло что-то тяжёлое.
— Через полгода я узнала, что он погиб в аварии. Его семья переехала, никто мне не сказал. Я узнала случайно… от бывшей одноклассницы.
Я даже не знала, что сказать. Я тихо коснулась руки Саши, и та слегка сжала мои пальцы.
— Я… долго винила себя, — продолжила Саша. — Думала, что могла что-то сделать, могла заметить, что он тогда хотел сказать. А потом поняла — нельзя всё контролировать. Иногда всё, что мы можем, — это быть рядом, пока можем.
В комнате снова повисла тишина. Но на этот раз она была не тяжёлой, а какой-то… связующей.
— Наверное, поэтому я и сказала тебе, Али, — береги моменты. Потому что потом их уже не вернёшь, — Саша чуть улыбнулась. — Даже если страшно.
Я кивнула.
— Я понимаю. Спасибо, что рассказала.
Саша пожала плечами.
— Спасибо, что выслушала.
Мы ещё долго сидели, делясь маленькими кусочками своих жизней, пока за окном дождь не превратился в лёгкий туман. Я чувствовала: теперь между нами есть что-то большее, чем просто соседство по комнате.
После ночного разговора с Сашей в моей голове всё время вертелись две фразы:
«Береги моменты» и «Потом их уже не вернёшь».
Они звучали так, будто стали новой мерой, по которой она теперь невольно измеряла каждый день.
На следующий день Глеб написал короткое:
— Выходи. Погода хорошая.
Обычно я бы отшутилась или сослалась на дела, но в этот раз просто ответила:
— Через пять минут буду.
Мы встретились у старого парка, где дорожки были усыпаны жёлтыми листьями, а в воздухе витал запах холодной земли. Глеб держал в руках два стаканчика кофе, один протянул мне.
— Ты сегодня какая-то другая, — заметил он, когда они пошли вглубь аллеи.
— Может быть, — ответила я. — Просто решила, что не хочу откладывать встречи «на потом».
Он усмехнулся.
— Хорошее решение.
Мы шли медленно, болтая о пустяках, но я ловила каждую мелочь: как он иногда отбрасывает голову, смеясь; как в его голосе появляются мягкие интонации, когда он произносит мое имя; как его пальцы чуть задевают мою руку, когда мы идем рядом.
В какой-то момент мы остановились у старой кованой беседки. Листья падали с веток прямо на их плечи. Глеб снял с моих волос один кленовый лист и вдруг задержал ладонь у моей щеки.
— Так лучше, — сказал он тихо.
Я почувствовала, как сердце гулко ударило в груди. Раньше я бы, возможно, отступила, пошутила, перевела тему. Но теперь я просто смотрела на него, не прячась.
— Глеб, — сказала я, — я хочу, чтобы ты знал… я ценю, что ты рядом.
Он чуть удивился, но в его глазах появилось что-то тёплое.
— Я тоже ценю тебя, Али.
Мы так и стояли под медленным дождём из листьев, и я поняла: я больше не хочет ждать, откладывать слова или чувства. Я хочет жить в этом моменте, пока он есть.
Глеб всё ещё стоял близко, его ладонь легко касалась моей щеки, и я ощущала тепло его пальцев, словно через них проходило всё то, что он не говорил вслух. В воздухе пахло кофе, влажными листьями и чем-то ещё — его запахом, чуть пряным, чуть тёплым.
Я не отводила взгляда. И вдруг он медленно провёл большим пальцем по линии моей скулы, опускаясь к подбородку. Это было едва заметное движение, но мое сердце вздрогнуло так, что, казалось, его услышат прохожие.
— Ты сейчас… — он слегка наклонил голову, — слишком красивая, чтобы просто стоять и молчать.
Его голос прозвучал тихо, но в нём было то напряжение, которое делает слова почти прикосновением.
Он наклонился ближе. Я почувствовала, как между нами исчезает то маленькое расстояние, за которым ещё можно было притвориться, что ничего не происходит. Моё дыхание стало короче, взгляд сам собой опустился на его губы, и в тот же момент его губы коснулись моих.
Поцелуй был мягким, осторожным — как будто он боялся спугнуть меня, но в этой осторожности чувствовалась сдержанная сила, будто он держал в себе слишком многое. Его рука скользнула к моему затылку, пальцы легко запутались в волосах, притягивая меня чуть ближе.
Я положила ладони на его грудь, чувствуя, как ровно и сильно бьётся его сердце. Сначала я отвечала медленно, почти неуверенно, но тепло его губ, этот тихий ритм его дыхания сделали своё — и , почувствовала, что растворяюсь в этом моменте.
Когда мы отстранились, Глеб не отпустил меня. Его руки обняли меня за талию, крепко, но бережно, словно он хотел запомнить, как я чувствуюсь в его объятиях. Он прижал меня к себе, и я слышала, как в его груди гулко звучат удары сердца.
— Вот теперь я точно не отпущу, — сказал он тихо, почти в мои волосы.
Я улыбнулась, закрыв глаза, и просто стояла, впитывая тепло его тела, его запах, его присутствие. В этот момент мир перестал быть большим и непонятным — он сузился до двух людей, стоящих в старой беседке под дождём из листьев.
Мы вышли из парка и долго шли по тихим улочкам, где старые дома стояли вплотную друг к другу, а окна тёпло светились изнутри. Листья под ногами мягко шуршали, и от этого прогулка казалась почти беззвучной — только их шаги и дыхание.
Глеб, держа меня за руку, молчал, как будто что-то обдумывал. И вдруг, почти будничным тоном, сказал:
— Знаешь… я скоро переезжаю.
Я подняла взгляд.
— Куда?
— В свою квартиру. Ну… почти свою. Небольшая, но с окнами на запад. Там закаты шикарные. — Он чуть улыбнулся. — Я давно этого хотел.
Я почувствовала лёгкое, странное смешение эмоций. Радость за него — и где-то глубоко в груди маленький укол: переезд — это всегда перемены.
— И когда?
— Через пару недель. — Он посмотрел на меня. — Хочу, чтобы ты была первой, кто туда зайдёт.
Моё сердце как будто перепутало ритм.
— Правда?
— Конечно. — Он пожал плечами, словно это было очевидно. — А ещё… я хочу кое-что сделать.
Он остановился посреди улицы, достал из рюкзака старенький плёночный фотоаппарат.
— Давно тебя хотел поснимать.
Я слегка смутилась, но в его глазах не было ни капли насмешки — только интерес и что-то тёплое, почти нежное.
— Сейчас?
— А почему нет? — он поднял камеру. — Ты красивая именно такая, какая ты сейчас.
Я чуть отстранилась, но он сделал первый снимок, и щёлчок камеры прозвучал неожиданно громко в тихом вечернем воздухе.
— Эй, я не готова была! — засмеялась я.
— В этом и смысл, — ответил он, подходя ближе. — Настоящие кадры всегда случайные.
Он фотографировал меня на фоне старых дверей, под уличным фонарём, когда ветер чуть трепал мои волосы, и даже тогда, когда я закрывала лицо руками.
И в этот момент капля упала мне на щёку. Потом ещё одна.
— Кажется, дождь, — сказала я, но в моём голосе не было недовольства.
— Отлично, — усмехнулся Глеб и щёлкнул ещё один кадр.
Дождь усиливался, превращаясь из редких капель в мягкий, но плотный поток. В свете фонаря капли казались золотыми, и Глеб всё снимал, не останавливаясь. Я смеялась, прячась от объектива, но потом, наоборот, нарочно оборачивалась к нему, подставляя лицо под дождь.
В какой-то момент он убрал камеру и, подойдя вплотную, обнял меня за талию.
— Знаешь, что самое классное в дожде?
— Что? — спросила я, улыбаясь.
— Он делает всё настоящим. — И он закружил меня прямо посреди улицы, пока дождь стекал по их лицам и одежде.
Я смеялась так, как давно не смеялась, чувствуя, что эта ночь впечатается в память навсегда. Мы бежали по пустой улице, прячась от потоков воды в подворотнях, а потом снова выскакивали на открытое место, позволяя дождю намочить нас до нитки.
В какой-то момент мы остановились, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга. Глеб провёл рукой по момм мокрым волосам, прижал к себе крепче, а потом поцеловал — на этот раз без осторожности, с тем смехом и теплом, которые только что разделили.
Дождь падал на наши лица, смешивался с теплом их губ, и в этот момент всё остальное перестало существовать.
— Вот ради этого и нужны фотографии, — сказал он, когда мы, смеясь, отошли под навес. — Чтобы потом вспомнить, что это было на самом деле.
Я смотрела на него и думала: может, правда, надо просто беречь моменты, пока они есть.
Когда дождь стал ещё сильнее, Глеб посмотрел на меня и сказал:
— Пошли ко мне. Промокнем ещё чуть-чуть, и всё — заболеешь.
Мы бежали до его квартиры через две улицы, смеялись и цеплялись друг за друга, потому что скользкие лужи пытались нас разделить. Лестница в подъезде была тихой, с запахом старого дерева и чуть влажных стен.
Войдя в квартиру, Глеб быстро снял с меня мокрую куртку и повесил её сушиться.
— Иди, садись на диван, сейчас принесу полотенце.
Я послушно прошла в комнату. Там было уютно: тёплый свет настольной лампы, стопка книг на подоконнике, тёмное одеяло, небрежно брошенное на кресло. Я сразу почувствовала себя как дома, хотя была здесь впервые.
Глеб вернулся с двумя большими мягкими полотенцами. Одно он набросил на мои плечи, а вторым стал вытирать мои волосы. Его руки были тёплыми, и от этого по телу прокатилась волна расслабления.
— Ты как-то слишком хорошо это умеешь, — сказала я, пряча улыбку.
— У меня просто практика, — хмыкнул он. — Я часто попадаю под дождь.
— Один? — с намёком спросила я.
Он чуть задержал руки на моих волосах, посмотрел в глаза.
— До тебя — да.
Мое сердце на мгновение замерло. Глеб, словно почувствовав это, сел рядом и накрыл мои ноги краем одеяла.
— Замёрзла?
— Уже нет, — тихо ответила я.
Он принес две кружки чая — одна пахла мятой, другая жасмином. Мы сидели на диване, укрывшись одним одеялом, и разговаривали вполголоса. Иногда он снова брал в руки камеру и снимал меня прямо так — с мокрыми, чуть взъерошенными волосами, в большом полотенце и с кружкой в руках.
— Зачем тебе так много моих фото? — спросила я.
— Чтобы потом, если вдруг станет тихо и пусто, я мог вспомнить, какая ты сейчас, — ответил он без шутки.
Я не знала, что сказать, поэтому просто положила голову ему на плечо. Он обнял меня, прижимая ближе, и какое-то время мы сидели молча, слушая, как дождь барабанит по подоконнику.
Я чувствовала, как ровно и спокойно он дышит, и думала: если бы можно было сохранить этот момент в банке, я бы сделала это.
Глеб вдруг наклонился и поцеловал меня в висок.
— Знаешь, Али… я рад, что мы промокли.
— Почему? — спросила я, приподнявшись.
— Потому что теперь мы здесь. И мне кажется, это лучшее место, где можно быть.
Я улыбнулась и снова прижалась к нему, а за окном дождь постепенно превращался в тихой шёпот.