глава 2
Утро наступило не с громкими переменами, а как мягкое просветление — свет скользнул по стене, прошёл между рамками с вырезками и лёг на шкатулку с письмами. Я проснулась не от будильника, а от того, что едва слышно шуршала бумага: я уже несколько раз просматривала внутренности письма в полусне, будто пытаясь вытащить из него запах прошлого.
Я не спешила. Завтрак превратился в рутинную медитацию: тёплый хлеб, немного варенья, кружка чая, и блокнот на коленях. Письмо снова лежало на окне — на этот раз я не трогала его минут пять, просто смотрела на почерк, в котором было столько личного пространства, будто автор раскрыл часть себя и одновременно сохранил невидимые границы.
Когда я наконец развернула второе письмо, оно оказалось другим по настроению: в нём уже была лёгкая дрожь — не от страха, а от ожидания. Тон был такой, будто автор делал паузы, выбирая слова, и в этих паузах было что-то неясное, что подталкивало читателя оглядываться назад, к тому, что оставлено между строк.
> Ева,
я записал ту мелодию, что ты напевала. Смешно, но в ней есть что-то, что заставляет меня думать о поездах, которые уходят слишком рано.
Сегодня в мастерской было холодно, и я поймал себя на мысли, что пишу проект не для конкурса, а для тебя — чтобы ты могла однажды открыть дверь и сказать: “Я здесь”.
Иногда я боюсь, что мы оба слишком молоды, чтобы держаться за друг друга, и слишком упрямы, чтобы отпустить.
Твой,
М.
Я провела пальцем по буквам, как будто могла ощутить вибрацию тех звуков — мелодию, которая была слишком личной, чтобы принадлежать одному. Я закрыла глаза и представила: как звучит эта мелодия, кто та Ева, что напевала её, и почему тот, кто пишет, говорит про уходящие поезда.
Я удерживала письмо пару минут, затем, не спеша, открыла третье. Оно было плотнее по содержанию, в нём чувствовалось напряжение: тон менялся, не становясь резко тёмным, но появлялось ощущение трещины.
> Ева,
я не хотел кричать. Знаю, что у меня получилось иначе, но слова иногда вырываются, как вода из треснувшей чашки — некрасиво и с шумом.
Просто, когда ты говоришь, что мы должны “подумать о будущем”, я слышу в этом “пора заканчивать”. И я боюсь, что однажды проснусь, а тебя рядом не будет.
Мне кажется, я слишком много строю планов вокруг тебя, а ты — вокруг своей свободы. Но, может быть, мы можем построить что-то общее?
Прости.
М.
Я прикусила нижнюю губу. Это письмо не было обвинением — скорее болезненным признанием, и в нём сжималось пространство между двумя людьми, которые не знали, как одновременно быть собой и быть рядом.
Я понимала, что читаю не просто воспоминания, а откровения, которые не предназначались для посторонних. Точно так же, как когда кто-то доверяет рассказ о ранении, не спрашивая, можно не знать, как залечить — можно лишь держать рядом.
Звонок в коридоре — смех и хлопки дверей — напомнил мне, что жизнь идёт дальше. Я спрятала письма под блокнотом, закрыла его, но оставила на столе карандаш, будто намеренно сделав паузу между прошлым и сегодняшним днём.
Чтобы не застревать в одиночестве мыслей, я вышла из комнаты: солнечный день был слабым, но свежим, и коридор, по сравнению с уютной камерностью её комнаты, казался широким и обнажённым. Я спустилась по лестнице, миновала столовую с запахом жареного лука, и вышла во двор. Там, у старого платана, группировались студенты: кто-то готовился к паре, кто-то сидел с наушниками, кто-то рисовал наброски.
Я присела на скамейку, достала блокнот — не для письма, а просто чтобы смотреть, как падает свет на страницы. Мое внимание привлёк парень, который сидел на соседней скамейке: высокий, в худи, с наушниками на шее, с камерой на коленях. Он фотографировал архитектурный угол — старую арку, где плющ обвивал камень, и время будто собиралось в складки этого кадра.
Когда он поднял взгляд, наши глаза встретились — не слишком долго, не сразу, но достаточно, чтобы в моей груди чуть-чуть зазвучало то новое, опасно приятное чувство: кто-то рядом — и он смотрит не мимо, а как будто на линию, которую я не замечала до этого. Он слегка кивнул в знак признания, и я ответила улыбкой, почти невнятной, потому что не хотела показывать, что это ощущение — как тонкая нить, натянутая в комнате.
Парень встал, подошёл ближе, не навязываясь.
— Ты вроде из филфака, да? — спросил он, оценивая блокнот и лёгкий беспорядок в моих руках. Голос был спокойный, без излишней самоуверенности.
— Да, — ответила я, пряча за спиной ту страницу, где белела пустота. — А ты... архитектурный?
Он улыбнулся, и в уголках глаз появилось лёгкое удивление, что кто-то догадался сразу.
— Так и есть. Я Глеб. А ты — Алина, да? Саша говорила, что новая соседка с блокнотом — значит, точно из филфака.
— Такая уж я, — сказала я. — Иногда куски слов живут в тетрадках дольше, чем я сама.
Он сел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы не было ощущения, что между нами ведутся переговоры. Небольшая пауза — я коротко смотрела на его руки, потом на его профиль.
— Ты часто здесь работаешь? — спросил он.
— Не знаю, — призналась я. — Кажется, только начинаю искать место. А ты — любишь фотографировать старые арки?
— Люблю замечать, как что-то держит время, — сказал он. — Особенно когда этот «что-то» пытается выглядеть так, будто его никто не трогает.
Я улыбнулась. Мне хотелось спросить, почему он не просто фотографирует, а как будто собирает детали, как будто в каждом углу есть история, которую он боится потерять. Но вместо этого сказала:
— А ты... часто возвращаешься к тем, кого уже не надо пересматривать?
Он слегка нахмурился, но не так, чтобы это показалось резким — скорее задумался.
— Смотря кто. Иногда лучше оставить как есть. Иногда — посмотреть ещё раз и увидеть, что выглядело не так, как мы думали.
Я не стала уточнять, о чём именно он говорит. Мой внутренний фильтр мягко сработал: «не лезь». Но в моей голове всплыло имя, которое кто-то упоминал в пустом месте на стене в её комнате — имя, которое она ещё не знала.
Мы провели ещё минут десять в разговоре — о курсах, о том, как тяжело начинать, о любимых местах в городе, о том, как иногда хочется всё бросить и уехать в маленький город с книжным магазинчиком. Глеб говорил мало, но когда говорил, было ощущение, что он даёт точные кирпичики — не много, не мало, чтобы можно было построить что-то, глядя глазом.
Когда я встала, чтобы уйти, он как будто случайно посмотрел на мое запястье, где под рукавом слегка выступала линия, нарисованная пастелью — еле заметный символ, который я давно не показывала никому.
— Это что-то своё? — спросил он.
— Наверное, — сказала я и быстро спрятала руку. «Ты заметил слишком много» — подумала я про себя и в то же время удивилась.
— Тогда береги, — произнёс он, и в голосе был лёгкий оттенок того, что можно назвать заботой — без требования.
Я пошла обратно в общежитие, ощущая, что между нами осталась некая невидимая линия: ровная, не обрывающаяся, натянутая так, что можно было следить за вибрациями, когда кто-то проходил.
В комнате было тихо. Саша вышла на перемену, и я осталась одна с шкатулкой. Я села за стол, открыла четвёртое письмо — и почувствовала, как из него выходит новый оттенок. В нём было:
> Ева,
мне предложили уехать. Это шанс, который бывает один раз. Но всё, что я вижу — это твоё лицо, когда я скажу об этом.
Я думаю, что ты бы отпустила меня. Не потому, что не любишь, а потому что умеешь быть сильной за двоих.
Если мы расстанемся, пусть это будет не как в кино — с дождём и драмой, а тихо, с чашкой чая, и словами “я благодарен”.
Но я ещё не решил.
М.
Я поднесла письмо к губам, будто оно могло передать запах того, кто писал. Мои пальцы чуть дрожали. В этом письме были не просто сомнения — в нём сидел выбор. Это был первый раз, когда я почувствовала, что между писавшим и тем, к кому писали, может быть не просто расстояние, а осознанный разграничитель, и что кто-то ещё стоит на перепутье.
Я не знала, где в этой истории начало, и где — точка, которая изменит всё. Но одно было ясно: если продолжать тянуть за нитки, то они могут не просто привести к тому, что было, а к тому, что ещё не завершено.
Я припрятала письма, снова спрятала их под блокнотом, но не закрыла. В углу окна свет стал мягким, и я позволила себе на секунду посмотреть в сторону, где внизу сидели те же студенты, смеялись, обсуждали планы. Среди них — Глеб, который сейчас поправлял объектив на камере и смотрел не в сторону, а как будто внутрь.
Я села, открыла блокнот и написала:
«Линии не всегда видны сразу. Иногда они приходят в виде взгляда, в виде письма, в виде выбора, от которого пахнет дождём».
Я не знала, получится ли у у меня когда-нибудь рассказать самому себе — или кому-то другому — как началось всё это. Но я знала: теперь моя история переплетается с чьей-то чужой, и — как тонкая нитка в тёмном комнате — она начинает светиться.