Глава 26
Тоня никогда не прогуливала. Поэтому, когда она не пришла на внеклассное занятие по истории, все удивились.
— Может ей резко поплохело? – предположила Марина, наблюдая за историком, который то и дело смотрел куда-то в стену.
— Или ее похитили инопланетяне. – Береза сделал бумажный самолетик и запустил в потолок.
— Или она просто прогуляла. – Влас забрал тетрадь у Федьки, чтобы тот больше не издевался над листами.
Иннокентьевич, Маринка и Федя посмотрели на Мажорика с таким видом, будто тот сказал какую-то глупость, граничащую с абсурдом. Так уж вышло, что им всем нужна была история: Маринке, чтобы исправить тройку в четверти, Березовскому, чтобы поступить, а Власу на всякий запасной случай.
— Нет, ее точно похитили инопланетяне. – самолетик Березовского упал на стол историка.
— Хватило же им наглости удрать с моего занятия. – сквозь зубы проговорил учитель. Он очень любил свой предмет. – Оскорбить меня решили. Вы поглядите.
— А я говорил, что все сороки падки на золото. – заявил Федя, прекрасно зная, что Тоню похитили вовсе не инопланетяне, а обычный Золотов.
Тоня неспешно следовала за Гришей, пытаясь унять дрожь в коленях. Нервничала она не из-за Золотова, а из-за того, что прогуляла историю. Она не хотела этого, но парень сделал вид, что ему плохо и попросил Сороку проводить его до дома, заверив, что отпросил ее у учителя, а когда они покинули территорию школы, то оказалось, что парень здоровее всех здоровых.
— Это подло. Ты соврал! – сотый раз повторяла Тонечка, наблюдая за довольным Гришкой.
— Да ладно тебе. Это внеучебная деятельность. Мы же не убежали посреди урока. К тому же, с историей у тебя все хорошо.
— Как раз потому, что я никогда не убегала! – парень протянул Тоне конфету, и девушка удивилась, забыв о своем негодовании. – Спасибо. Зачем ты вообще это устроил?
— Хотел провести с тобой время. – спокойно ответил парень, словно в этом не было ничего такого, что заставило душу Тони встрепенуться.
Просто Сорока наделила эти слова смыслом, а Гришка сказал так, как чувствовал. А чувствовал он то, что влюбляется в Тонечку. Да так, как больше никогда и ни в кого влюбиться не сможет.
Тоня смотрела на Золотова думая о том, как же сильно ей повезло, что она влюбилась именно в него.
— Гриш, вот скажи, как так получается: живешь-живешь и тебя все устраивает, а потом появляется человек, и ты уже не представляешь, как жил до этого. Тебе кажется, что все эти годы прошли впустую, в глупом ожидании вашей встречи. Ты думаешь, что должен был искать его, но ведь ты не знал о его существовании.
— Всему должно быть свое время. Кто знает, может встреться мы годом раньше или позже, то вовсе не заметили бы друг друга.
Сейчас Тоне было трудно представить, что они могли не заметить друг друга. Неужели такое возможно? Они пошли в самую глубь парка, где не было людей. Сели на скамью, гораздо ближе, чем могло показаться. Их мизинцы едва соприкасались, намекая, что это была самая настоящая правда, а не сон.
— Ты действительно будешь ждать меня? – голос Гришки дрогнул. Впервые в его спокойствии и безразличии Тонечка уловила нотки надежды.
— Да. Я всегда сдерживаю слово. – гордо заявила девушка. Это было ее признание. В том, что она никогда не бросит его. Ни слово, ни Гришку.
— А если не получается сдерживать обещание?
— Тогда я его не даю. – равнодушно ответила Тоня, повернувшись к Золотову. Ей казалось, что он спрашивает какие-то глупости. Как можно пообещать что-то и не выполнить? Как можно любить человека, а потом бросить? Такое невозможно.
Гришка громко втянул воздух, а затем посмотрел на Сороку, чьи теплые карие глаза блестели подобно драгоценным камням. Она говорила с такой искренностью, что невозможно было ей не верить. Невозможно было не влюбиться в нее.
А затем Тонечка улыбнулась. Той самой улыбкой, про которую ему говорил Федя.
Ветер самовольно играл с ее волосами, разбрасывая рыжие пряди по лицу, поглаживая рассыпчатые веснушки. Тоня была воплощением осени. Гришка не любил осень, но сейчас это было неважно. Видимо он ошибался, и осень была его любимым временем года.
Он порывисто обнял Тоню, не зная куда деть свои нахлынувшие чувства. Он никогда не чувствовал так много. Сорока пискнула, а через некоторое время, когда тепло Гришки согрело ее холодный нос, она обняла его в ответ. От него пахло хвоей и липой.
— Гриша, – шепот Тонечки коснулся шеи парня, отчего тот затаил дыхание. Ему нравилось, как она произносила его имя. – а ты до этого кого-нибудь любил?
Золотов отпрянул и поправил торчащую кудрявую прядь Сороки.
— Так, как сейчас, нет.
— А это как?
— Как будто навсегда. – прошептал Гриша, потому что чувствовал – это действительно так.
Тоня запрокинула голову и мечтательно улыбнулась. Ей понравился этот ответ. Она обязательно дождется Золотова, и они вместе построят их замечательное «навсегда».
— Тоня, а что ты подумала обо мне, когда впервые увидела? – Гришка тоже запрокинул голову, рассматривая осеннее небо.
— Что уже не будет как прежде. – словно завороженная ответила Тоня.
И она была права. Как прежде уже не будет. Сорока не сможет вновь испытать первую влюбленность, потому что ею стал Гришка, а Гришка уже не сможет полюбить кого-то также, как Тоню. Его Тонечку.
Они уже не смогут представить жизнь друг без друга, как делали это прежде.
Занятие прошло в сопровождении скверного настроения историка. Его задело, что Сорокина и Золотов так пренебрежительно отнеслись к его предмету.
Самым первым после урока ушел Федя, сказав, что его ждут дела. Какие именно Береза не ответил, а лишь уклончиво объяснил, что они появились из-за того, что он стал думать о себе.
Естественно, дел у Федьки не было, и он просто хотел уйти поскорее, чтобы вновь не влюбиться в Маринку. Хотя разлюбить ее он еще не успел.
Влас удрученно проводил друга взглядом, мысленно прикидывая, когда Березовский оставит эту тщетную попытку разлюбить Самойлову. Бегал Федя плохо: что на физкультуре, что от Маринки.
Князев тоже плохо бегал, но его спортивные данные были не при чем, потому что он бегал от себя. Мать актриса, отец прокурор. Мажорик же не хотел ни в актерское, ни в юридическое: к первому не было таланта, ко второму - желания. Родители с пониманием отнеслись к решению сына и дали ему свободу выбора. Вот только Влас не знал, что делать с этой свободой, поэтому бежал, боясь ошибиться. Он не хотел разочаровать родных. Он не хотел подвести себя. Князев восхищался Тоней, которая гордо заявляла, что станет следователем, поэтому он называл ее своей душой, потому что глубоко внутри мечтал, чтобы в нем был тот самый стержень уверенности.
— Он меня избегает. – Маринка поравнялась с Мажориком и подхватила его под руку. – Я была слишком прямолинейна? Как только Тонька умудряется всегда говорить правду. Это же так сложно. – девушка смотрела вдаль, словно надеясь увидеть бегущего к ним Федьку. Они всегда ходили домой вместе.
— Она говорит ее, потому что не может иначе, а ты сказала, потому что не видела другого выбора. Это разные вещи. – Влас тоже посмотрел вперед, надеясь увидеть Березовского. Без его смеха и шуток было слишком тихо.
— Я понимаю, что мне следует извиниться, но вдруг он воспримет это как надежду на второй шанс? – Самойлова прикусила губу, не зная, как поступить.
Этот день без внимания Феди ей дался тяжело. Она то и дело ждала, когда он посмотрит на нее, словно ничего не произошло. Странно получалось: она так хотела, чтобы он успокоился, а когда это случилось, почему-то расстроилась. Будто с равнодушием Березы Марине стало равнодушно все вокруг, потому что в этом всем не было Феди.
Такое бывает, когда привыкаешь к человеку и он занимает пространство, а потом, когда он исчезает из твоей жизни, это пространство остается пустым, и ты не знаешь, чем его заполнить.
— Он заслуживает второго шанса. – Влас полез в карманы и достал перчатки.
— Он и первого шанса заслуживал. Просто мы же друзья. Я никогда не рассматривала его как парня. – последнее слово Маринка произнесла чуть тише остальных. – Федя для меня замечательный друг, хороший человек, харизматичный малый, но парень... Я не думала, что моя правда так заденет его. Он же всегда так легко ко всему относился.
— Нет, Марин, к тебе он никогда легко не относился. – слова острием прошлись по Маринкиному сердцу.
— Тогда я вдвойне чувствую себя ужасным человеком. – девушка сжала пальто Власа и тот посмотрел на нее с долей сочувствия.
— А ты не думала, что он тебе тоже нравится? Ты настолько внушила себе мысль, что Федя для тебя исключительно друг, что в другое отказываешься верить. С парнями, о которых ты мне рассказывала, и с которыми я тебя видел, ты была другой Мариной. Не той, какой являешься на самом деле. Даже со мной, когда мы встречались, ты вела себя иначе. – Князев взглянул на подругу, в надежде, что не задел ее. – Ни с ними, ни со мной, ни с кем-либо другим ты не была такой настоящей, как с Березовским.
— Как же ты это понял? – Самойлова усмехнулась, пряча горечь этой усмешки за своим шарфом.
— По смеху. Только в компании Феди ты смеешься так, что стекла дрожат.
Маринка улыбнулась и прибавила шаг. Она тоже бегала. За другими, чтобы угодить. На каждом свидании она старалась выглядеть лучше, чем была на самом деле: красиво наряжалась, красилась, была более женственной и скромной смеялась гораздо тише обычного. Ей хотелось быть особенной и не такой, как все. А рядом с Федькой вся эта мишура была не нужна, потому что Марина прекрасно знала, что Береза любит ее любой: в мятой майке, с грязными волосами, без макияжа или красивой одежды. Он любит ее настоящей. Самойловой именно поэтому казалось, что она ничего к нему не чувствует. Потому что ей не хотелось выряжаться для Березы, чтобы привлечь его внимание.
Ведь она и без этого была для него особенной и не такой как все, оставаясь при этом собой.
И тут Маринку осенило.
Федя любил ее. Как же сильно он ее любил.