Божественное ничто

Сложно сказать, когда конкретно я умерла. Возможно, когда запил отец. Может быть, когда моя мать умерла от рака. Кажется, когда я поступила в этот институт без всякого желания учиться. Или когда просто проснулась сегодня утром. Я умерла. Давно и, вероятно, надолго, потому что, кроме как смертью такое не назовешь.

ПТТС. Посттравматический стресс. Нездоровая реакция психики на сильный стресс: насилие, участие в военных действиях, болезнь или смерть родственников. Характеризуется апатией, потерей интереса к жизни, депрессией, склонности к суициду. В редких случаях наблюдается ангедония - потеря способности психики получать удовольствие от жизни, испытывать эмоции, чаще всего положительные. Продолжительность - 2-3 месяца. Превышения предоставленного срока редки.

"Чаще всего положительные". Отпилите у весов одну из их чаш. Вторая чаша, конечно, на месте, но без первой она потеряла всяческий смысл, как и весы в целом. Стоит тебе только потерять положительные эмоции, как через месяц ты уже не чувствуешь ничего. Абсолютное, божественное ничто. Пустота. Ноль в нулевой степени под корнем. И в один день ты проснешься в таком душераздерающем спокойствии, что все, на что ты ни посмотришь, не будет иметь больше для тебя ни малейшего смысла, как и твоя собственная жизнь.

Я сидела на кухне и читала. Стол, покрытый застывшим жиром и крошками, отделял меня от Ильи. Он читал газету. "Комсомольская правда". Он всегда читал по утрам, дожидаясь пока Лиза - его девушка и моя соседка по съемной квартире, наведет марафет. Илья, как всегда, безукоризненно выглядел. Блестящие, покрытые лаком темные волосы. Статная фигура, запечатанная в светло-голубую рубашку, синий тканевый костюм и темно-синий с голубым галстук. Все, от ухмыляющихся глаз до черных ботинок, сияло и блестело, залакированно и ослепительно богато. В кармане - IPhone 6, на левой руке - Apple Watch, на правой - гладкое, истинно мужское серебрянное кольцо. И весь Илья совершенно не вписывался в нашу маленькую кухню, не сочетался с зажирненой плитой, ржавыми ножами и вилками, с табуретками в облупившейся краске. И эта "Комсомольская правда" у него в руках! Фарс! Будто звезда Голивуда посетила нас и уселась с неподдельным интересом читать заляпанную и помятую "Комсомольскую правду".

Но мне было все равно.

Илья так сидел почти каждое утро. И я каждое утро читаю книгу пока греется вода для растворимого кофе и жарятся тосты. Я всегда молчу. Нетрудно пояснить, почему. Просто потому что я не вижу в этом ни малейшего смысла. Люди прекрасно жили, живут и будут жить и без твоих жалких сотрясаний воздуха. Поэтому я говорю только в исключительных случаях, от того, пожалуй, мой голос немного хрипловат. В первые дни, полгода назад, когда Илья только начинал встречаться с Лизой, он пытался завязать со мной разговор, но Лиза быстро объяснила ему, что я вообще очень редко говорю, так что не стоит ожидать, что я отвечу или вообще хоть как-то отреагирую. Возможно, именно потому что разговор со мной мало чем отличался от разговора со стулом или борщем, Илья стал разговаривать со мной каждое утро. Он говорил обо всем: от погоды до статей в "Комсомольской правде". Говорил, не требуя ответа. Это устраивало нас обоих. У него появлялся шанс просто излить свою душу, рассказать все, что накопилось в душе у этого успешного, красивого, сильного представителя "золотой молодежи", все, что он не мог рассказать в другое время. А мне просто было все равно. Его для меня не существовало, ровным счетом, как и всего остального.

-Мы с Лизой хотим сегодня сходить в одно очень крутое место. Я привезу ее только поздно вечером. Сегодня у тебя, так сказать, праздник одиночества. - он неловко усмехнулся и будто даже виновато. - Не буду спрашивать, хотелось бы тебе с нами. Знаю, что не хотелось бы.

А вот здесь он прав.

Илья замолчал, и дальше несколько минут прошли в тишине. Потом пришла Лиза. В, казалось, состоящим из одних только блесток платье, на огромных каблуках, с сережками, висящими до плеч, ярким смоки-айсом, она больше походила на искательницу приключений на свою задницу, чем на девушку богатого и респектабельного Ильи. Подруга что-то прощебетала мне (или Илье, я не разобрала), и они с Ильей уехали. В квартире стало тихо и пусто. Я выпила остаток кофе и съела остывший тост с маслом. Закончив приготовления, я отправилась на пары. Возможно, сейчас мне стоило почувствовать тоску или одиночество, но в такие моменты все, что я чувствую - это равнодушная констатация того факта, что ничего не чувствовать - не всегда плохо.

***

Между парами единственным утешением для меня является 15 минут свободного времени, которые я трачу на отравление своего организма никотином.

На улице умирало лето. Стайки птиц, сбившись в косяки, покидали это убогое местечко в спешке, как бы ни нагнала здесь их суровая, неприглядная, сырая осень. Она была на подходе. В смысле, желто-красные деревья, небо, животные, да и вся природа с ужасом ждали ее. С минуты на минуту зловонное дыхание ежегодного умирания коснется их, и тогда уже осень очень быстро окрасит золотое убранство деревьев, летние шубки животных, сухую, холодноватую погоду в грязно-коричневый цвет, смешает друг с другом, замоет краски дождями. Ощущение того, что все существа в этом городе отчаянно стараются продлить лето, улыбаются напряженно и фальшиво...впрочем, так они почти всегда улыбаются, не зависимо от сезона.., было настолько сильно написано у всех на лицах, что даже я не оставила это без внимания.

Шла 3 сигарета. За время перерыва я выкуривала около 4. Не знаю, кажется, чтение и курение - единственное, что может хоть немного скрыть пустоту. Будто ты голый и спешно пытаешься прикрыться тюлевой занавеской от холода и любопытно-осуждающих взглядов. Толку мало, но это все равно лучше, чем ничего.

Дым от сигареты, будто не зная, куда деваться, просто висел в безветренном воздухе курилки и в замешательстве растворялся. Рядом кто-то кашлянул. Щелкнула зажигалка. Заскулила яростно раскуриваемая сигарета. Ничего необычного. Здесь частно курят студенты или преподаватели. Но этому субъекту суждено было перестать быть божественным ничем, никем, без имени, без судьбы, великолепным нулем, на которого мне было совершенно плевать.

-Ээээ, кажется, я раньше не видел тебя здесь.

Я выдохнула клочок дыма и слегка повернулась. Моим единственным соседом на оставшиеся 5 минут в курилке был парень примерно моего возраста, с темными волосами, стриженными в обычной, ныне дико модной, прическе, прямым носом, усмехающимеся, нахальными глазами темно-серого цвета мокрого асфальта и деланного остроумия. Он был выше меня, но ненамного. В джинсах, рубашке, с щеголевато расстегнутыми двумя верхними пугавицами, аля-Стас Михайлов, и пиджаке с отворотами глубокого сине-фиолетового цвета, он был прекрасным и, на мое горе, нахальным и производящим впечатление успешного и полного сил молодого человека, коими сейчас полны улицы любого большого города России. Хотите увидеть того, кто обратился ко мне со столь скучной фразочкой? Просто выйдите на улицу маломальски населенного города, и вы станете счастливым свидетелем сей породы парней, именуеммых в народе "хипстерами", хотя от изначального значения этого слова вообще мало, что осталось.

-Аа, я, кажется, знаю тебя. Ты учишься на Филологии, 3 курс или 2. Не помню точно. Возможно, ты учишься в одной группе с моим другом, потому я тебя и знаю. Правда, я не в курсе, как тебя зовут, но зато я наслышан о тебе кое-чего.

Он посмотрел на меня так, будто знает, что я торгую собой или толкаю гашиш на парах. Прищурившись и улыбнувшись, он ожидал от меня ответной реплики, но я и не собилась отвечать. Смысл? Назовите мне хотя бы 5 причин ответить этому попугаю и, возможно, я раскаюсь о том, что тогда лишь скользнула по нему равнодушным взглядом, выдохнула порцию дыма и уставилась в пустоту, как это и было до его появления.

-Мда, мне говорили, что ты неразговорчива, но ведь ты не откажешь в общении мне. Я, кстати, Егор.

Он улыбнулся даже почти искренне и выпустил облачко дыма. Я успела заметить пачку Мальборо, которую он засовывал в задний карман джинс. Да, у такого - только Мальборо, друзья, и не оскорбляйте его синим Кэмелом. Я усмехнулась. Я курила только синий Кэмел. Почему-то только этот запах обволакивал меня, как теплым одеялом, словно черепашьим панцырем не давал никому нарушить мое божественное ничто. Я бы не сказала, что мне нравилось это состояние. Оно просто уже настолько стало для меня привычно, что любые другие состояния, которые мне пророчило общение с людьми, во-первых, не смогли бы меня захватить из-за идиотской ангедонии, а, во-вторых, ровным счетом ничего бы не изменили. Так что, опять-таки, нет никакого смысла отвечать глупым людям на их глупые, ничего не значащие и не изменяющие вопросы.

Я докурила сигарету и посмотрела время на телефоне. Пора. Как бы все ни было бессмысленно, вылетать из ВУЗа или перестать получать и так грошовую стипендию у меня нет никакого желания. Я затушила сигарету о стену, выкинула бычок и двинулась ко входу в университет.

-Эй, может, скажешь хотя бы свое имя?

Я обернулась. Честь по чести, я как-то даже, углубившись в свои мысли, забыла, что Егор вообще существует. Он улыбнулся (на этот раз я была в шаге от того, чтобы поверить в несокрушимую искренность его улыбки) и спросил:

-Просто имя, молчаливая незнакомка. Просто имя.

Я пожала плечами и сказала:

-Агата.

Вышло немного хрипловато, я довольно редко говорю, но, если ему так хотелось узнать мое имя, отказывать было как-то невежливо, особенно после того, как, обратив свое внимание на него, я себе скомпрометировала. Егор улыбнулся и затянулся, сказав куда-то в сигарету:

-Очень приятно познакомится.

Я развернулась и направилась в сторону входа в университет. Лекция через минуту. Не хотелось бы опаздать, пришлось бы говорить причину опоздания, извиняться, а мне это вообще не улыбалось.