Портрет Философии

За окном уже стемнело, в аудитории слепил глаза холодный свет старых ламп. Мы оставались чуть ли не единственной группой во всем корпусе. Лекция по философии была последней в сегодняшнем расписании. Преподаватель глухо шагал из одного края аудитории в другой, втирая нам, экономистам, бесполезные знания.

Я сидел за последней партой один. Левой рукой придерживая белые листы ежедневника, правой — вырисовывая в нем грифелем изящный профиль.

По бокам и спереди меня сидели одногруппники, бесконечно скучая. Мало кому из них была интересна философия. Кто-то прикрыл телефон пеналом или рукой и напрочь перестал слушать лекцию, кто-то ушел в свои мысли, кто-то же действительно слушал. Я просто рисовал. Мне нравится это дело. Хорошо коротает время. На чистом листе, по середине, я со спокойным удовольствием рисовал строгий и красивый профиль парня недалеко находящегося — Жени. Он сидел на третьем ряду, предпоследней парте, в то время как я был на последней в серединном. И вид его — очаровывал. Он, подперев лицо рукой, смотрел на преподавателя с нескрываемым безразличием, слегка перекосив губы. Глаза чистые, словно Байкал, следили за движениями философа, периодически отвлекаясь на убогий декор помещения. Светлые волосы его были затянуты в маленький хвостик, который, словно молния, хаотично разлетелся во все стороны. В левом ухе красовалась неприметная серьга в виде звёзды. А сам он был одет по-деловому: белая рубашка, брюки, туфли, и только серый теплый кардиган совершенно не клеился с образом, но идеально дополнял его.

Я любил Женю. Люблю сейчас. Мы одногруппники уже три года, и с начала второго курса я неровно к нему дышу. Мы немного общаемся, в основном перекидываемся парой фраз. Ничего больше. Однако, мне хватило и этого, дабы влюбиться в него. Не сразу, но верно и бесповоротно. Женя — спокойный, добрый и умный парень. Он не пользуется большой популярностью в нашей группе, но никто не таит на него зла. Женя тот самый человек, который помогает просто потому, что любит помогать, и который никогда не откажет в беседе, потому что любит болтать. И дураку понятно, Женя — эмпат. Таким, буквально ангельским характером, он покорил меня.

Стараясь не поедать Женю взглядом, я хватал украдкой его очертания, и переносил на бумагу. Мне очень не хотелось пялиться, поэтому и рисовал долго. Ведь только я посмотрю на него — тут же отвожу взгляд, дабы никто не догадался чем я занят. Скетч набрасывал долго. Но как только получилось — тут же погрузился в искусство, игнорируя преподавателя. Стал очерчивать линии, добавлять деталей, стиля, в конце концов — жизни рисунку. И вскоре он был почти закончен. Я долго любовался портретом, но не мог понять чего не хватало. Тогда вокруг профиля стал добавлять линии ради акцента на главном. В самом углу быстро набросал небрежное сердечко, не отдавая себе отчёта.

Неразборчивый лепет преподавателя, до того раздражающий тишину, прекратился. Он почему-то умолк. Это затишье быстро вернуло меня в реальность. Я захлопнул ежедневник. Григорий Александрович, не торопясь подошёл ко мне. Руки его были сцеплены за спиной, голова склонена.

— Матвей, что ты вырисовывал в своей тетради?

Все тело сжалось. Стало жарко, а в горле запершило, но я старался не подавать виду. Одногруппники обернулись на меня, легко отвлекшись от своих гаджетов.

Намечалось что-то скверное...

— Ничего, — ответил я банально.

— Как ничего!? — пожалуй, это единственная его фраза, в которой он произнес все буквы. — Я ж видел, как ты целую лекцию что-то малевал!

Стыдно. Очень стыдно. Щеки загорелись. Я не мог оторвать глаз от парты. Смолчал.

— Покажи мне тетрадь!

Григорий Александрович протянул свою руку вперёд требуя ежедневник. Но я никак не мог! Что подумают одногруппники, когда увидят рисунок? Что подумает Женя!? Для меня это был вопрос жизни. И я намерен бороться до конца.

— Извините, не могу.

— Что это значит!? Меня калякал, небось?

— Что вы, нет! Конечно нет!

— Тогда покажи тетрадь!

— Не могу, простите. Честно, не могу!

— На правах преподавателя хочу посмотреть твой конспект. Имею право!

Я заткнулся, все ещё не готовый отдавать чертов ежедневник на растерзание. Почему именно я? Среди всех, кто бездельничал, он выбрал меня! Внутри молился и надеялся, дабы он поставил мне единицу и просто отстал. Однако нет, Григорий пошел дальше.

— Либо ты мне показываешь конспект, либо я привожу заведующего кафедры!

Все напряглись. Конфликт, конечно, был горячий, но такого исхода никто не мог предположить.

— Это беспредел, вы понимаете!? В мое время по первому слову преподавателя мы, студенты, делали все, что тот требовал! Настолько уважали! А теперь что? Такая простая просьба — и столько проблем? Вот приведу Татьяну Леонидовну, пусть полюбуется на сию красоту!

Позорно опустив глаза, я все-таки отдал поганую вещь. Руками опёрся о стол и ладонями закрыл лицо, весь сгорая. И пусть я ничего не видел, однако все слышал — как ворчит проклятый дед, как листает блокнот. Наконец, он остановился на той самой странице. На секунду затих. Я исподлобья посмотрел вперед, все ещё половину лица закрывая. Сердце стучало как бешеное.

Он внимательно смотрел на ту самую страницу, сощурившись, а вся группа так же внимательно глядела на него. Мельком я обратил внимание на Женю: он с искренним удивлением пялился на преподавателя, руки сложив в замок на парте. Я отвернулся. Таилась надежда, что Григорий Александрович не опозорит меня прилюдно, но втайне понимал, что это пустые желания.

Наконец, дед ожил.

— Нет, ну вы посмотрите! Я рассказываю вам такие интересные темы, распинаюсь! И ради чего? Что бы вы калякали какие-то личика на моей лекции? Это вам урок рисования, что ли?

И, уверенно вскинув ежедневник вверх, он стал показывать его всем, прокручиваясь вокруг оси. И конечно же, каждому, кроме Григория Александровича, было ясно — на портрете Евгений Кузнецов.

Как только Женя встретился со своей карандашной версией, он глубоко вздохнул, внимательнее присматриваясь. На этом моменте я слег на парту, полностью закрываясь от окружения. Хуже быть просто не могло!

— Я заберу тетрадь. Получишь ее в конце занятия, – пробубнил преподаватель.

"Да ради бога! Подавитесь ею!" — подумал я, но так и не сказал.

Оставшееся время первой части лекции, я провел, уткнувшись в деревянную поверхность. Не знал я, пялится на меня кто-то, да и честно, не хотел знать.

Перемена началась. Перемена закончилась. А я лишь думал о том, как бы поскорее уйти. День был не просто испорчен, он был — убит.

В какой-то момент мне надоело дышать опилками, и я выпрямился, дабы размять голову. Вторая часть пары только началась. Я заметил, как внимательно Григорий Александрович рассматривает мое искусство.

"Ну неужели так понравилось?" — саркастично подумал.

Вдруг философ встал, схватив ежедневник. Все посмотрели на его фигуру. И тогда начал.

— Знаете, дорогие студенты, мы с вами не затронули одну важную тему!

Секунду назад я думал — хуже не куда, но сейчас знал — то и близко не предел. От волнения скрутило живот.

— Довольно редко о ней, признаюсь, говорю, но в современном обществе она является не просто важной, а животрепещущей! Мы не говорили о "гомосексуализме", — выделил он каждую букву. Я опустил голову, не желая слушать дальше. Расстройство сменялось гневом. — В наше время идёт эта... как ее... пропаганда однополых отношений, — каждое слово он выделял, смаковал. — Вы считаете это нормальным? Может, кто-то считает себя тем самым?

Группа замолчала. Я не поднимался, но Григорий Александрович поднял:

— Матвей, ты кем себя считаешь? — по-военному спросил.

"Да отвали от меня, чертов старик!" — проклинал его в мыслях.

И вновь все в аудитории стали пожирать меня взглядами.

— Кем считаю? — переспросил, хотя четкого понимал суть вопроса.

— Кем считаешь! Нормальным мужиком, или... этим... каким-нибудь... гомосексуалом? — Я не успел ответить, как философ продолжил. — Вот этот твой рисунок! Ты в нем нарисовал какого-то парня, — все улыбнулись, — и рядом сердце. Точно, как девочка какая, когда своего любимого рисует.

Я замолчал. Опустил голову в стол. Ну неужели все может быть настолько плохо? Чем я это заслужил!?

Мысли не встали в ряд. Мне не удалось собрать их воедино. Однако от меня требовался ответ, и не совсем сложный. Но почему-то соврать было чрезвычайно тяжело. Я делал вдох-выдох дабы успокоиться, и вот, кажется, собрался. Заговорил.

— Лично я считаю, что геи и лесбиянки — абсолютно нормальные и здоровые люди, — Женя. Заговорил Женя.

Спас! Он спас меня! Философ, словно хищник, посмотрел на него, и резко пошел в правую сторону, моментально забыв обо мне. Одногруппники так же заинтересовались. Я не дышал. С изумлением наблюдал за происходящим, сжимая в руках шариковую ручку.

— Почему!? — громко, чуть ли не оглушительно, спросил его Григорий.

— А почему нет? Все люди, причастные к ЛГБТ-культуре — такие же, как и те, кто идентифицирует себя как гетеросексуал. Разница лишь в сексуальных предпочтениях.

— Неправильно мыслишь! Какое у человека предназначение? Зачем он создан?

— Дабы получать удовольствие от жизни, быть счастливым.

— Неверно! Дабы продолжить свой род! Вырастить новое поколение! А как семья может продолжить род, если она состоит только из мужчин, или только из женщин? Это ненормально!

Я заметил, как Женя закатил глаза.

— Когда-то, соглашусь, у человечества была четкая цель — вырастить ребенка, продолжить род. Но это потому, что условия жизни были соответствующие. Выживаемость в то время была почти нулевая, поэтому люди и плодились как могли. Однако даже в те самые времена однополые отношения, в отдельных странах, не считались чем-то аномальным, и принимались за норму. Встретить это можно было повсеместно. Есть даже рисунки и фрески, на которых запечатлен однополый акт. Помимо этого, — продолжал Женя, раскрасневшийся, — учёные проводили несколько исследований, некоторые были в виде опросников, некоторые в виде длительных наблюдений, некоторые даже предполагали МРТ и сравнение с мозгом гетеросексуала. Никаких различий в поведении, патогенеза и аномалий найдено не было. МРТ совпадало, и показывало, что человек абсолютно здоров. Эти данные можно спокойно найти в интернете и убедится самому. Так же, — вздохнул, — пропаганда лишь помогает людям узнать о том, что такие люди существуют. И доносит мысль, что они тоже адекватны и нормальны, а не зомбирует и делает людей, извините, гомосеками. Это просто невозможно, что тоже доказано. Ведь во все времена, были и есть такие люди.

Философ некоторое время молчал. Этим Женя и воспользовался, дабы внести последнее замечание:

— Конечно, раньше многие врачи утверждали, что гомосексуализм — болезнь. Но это было просто заблуждение. В те времена ведь люди считали, что анемия эффективно лечится кровопусканием, — улыбнулся.

Преподаватель, на удивление, ещё долго отпирался от перечисленных фактов. Его аргументы звучали довольно однообразно, но для тех, кто был на его стороне — точно убедительно. Я же был шокирован. Женя вступился за меня, не побоялся дебатов с философов, и осуждения со стороны. Я был ему безумно благодарен. Тем не менее, чувство стыда не покидало, и мне просто не хватало сил посмотреть на спасителя.

До самого звонка я сидел понурый, внутри согретый чувством неожиданной защиты. Если Женя не на моей стороне, то по крайней мере, понимает её.

Пара закончилась. Я забрал свой ежедневник, поскорее собрал вещи и хотел незаметно пропасть, но Женя коснулся моего плеча. Остановил. Лицо его приняло добрые черты. Точно Уриэль во плоти!

— Матвей, погоди! Не хочешь пройтись домой вместе?

— Но мы живём в разных районах, — отвел взгляд.

— Ну ничего страшного. Прогуляемся хотя бы немного.

И тут я понял, какую глупость сморозил! Женя ведь не идиот, и ему ясно как день, что идти нам в разные стороны — тем не менее он предложил. А значит, ко мне есть разговор. Мои щеки побагровели, я рукой прикрыл рот.

— Да, давай.

— Отлично! Я только вещи соберу.

Застегнул рюкзак, накинул его на плечо. Мы спустились вниз, в гардеробную. Молчали. Получив свою верхнюю одежду, довольно легко справились с ней и вышли на улицу.

Я глотнул свежий, холодный воздух. Стало спокойней. Мороз остудил тело, чувства, вернул здравый рассудок. Наслаждаясь чистотой дыхания, я сделал глубокий вдох.

Некоторое время мы шли в тишине. Каждый смотрел в свою сторону, размышляя о чем-то. Я уставился на яркие ларьки, построенные в старом высоком доме, а он — на узенькую дорогу, по которой периодически проезжали машины, ослепляя фарами.

— Всегда знал, что Григорий Александрович — мудак, — усмехнулся Женя, выдыхая ледяную дымку.

Я посмеялся в ответ.

— А когда философы были нормальными людьми?

Женя улыбнулся, чуть запрокинув голову назад. Мы шли по направлению в центр, где шумел транспорт, где суетились люди. Оба знали, что наши дома находятся не там, но от чего-то тянуло в самое сердце города.

— Ты прав. Особенно такие: с залысиной, но усами как у Сталина, с застиранным зелёным свитером и сумкой со времён второй мировой.

— Ха, а ты наблюдательный!

— А что же ещё делать?

— Слушать его лекцию!

— Прикалываешься? Его речь только на тридцать процентов понятна, остальные семьдесят — нечленораздельное бормотание. Делать мне нечего, как вслушиваться.

Поддержка грела. Я не ожидал, что буду понят. И уж тем более не ожидал, что буду понят Женей. Хотя осадок от прилюдного унижения остался, теперь он был не так тяжек.

— Это факт!

— Женя, — обратился к нему по имени, набирая в лёгкие воздух, а также смелость.

— Да?

— Спасибо, что выручил.

Он взбодрился.

— Не бери в голову! В конце концов, Александрович вел себя как настоящий ублюдок, не глядя на то, что он препод.

Я кивнул.

— В любом случае, спасибо. Я не знаю, что бы делал, если бы не ты.

— Всё в порядке.

Мы прекратили идти у остановки. Люди стояли, занятые кто чем: кто-то бездумно ждал транспорт, кто-то увлекся телефоном, кто-то слушал музыку в огромных наушниках. Позади нас бесконечно проносились машины, заглушая своим ревом любой голос.

Мы молчали до тех пор, пока не словили взгляды друг друга. Женя тут же повернул голову на дорогу, стал глазами провожать автомобили.

— Ты красиво рисуешь, — тихо, еле различимо заметил он. На удивление, я услышал каждое слово, но каждому не верил.

— Что?

— Мне понравился твой рисунок. Очень красивый, — уже громче.

— Ну, — стушевался я, — спасибо.

— Учился где-то?

Я посмотрел на него с искренним недоумением, но прежде, чем он успел уточнить свой вопрос, я спохватился и неразборчиво протараторил.

— А, нет-нет, самоучка. Мне просто с детства нравится рисовать, вот и набил руку.

— Круто.

— Слушай, — переступал он с ноги на ногу, точно не мог найти спокойствия, — а на рисунке... я?

Только успел я заикнуться, как тут же был перебит.

— Прости, если подумал неправильно! Просто показалось, что тот парень очень похож на меня! Но зрение у меня не очень хорошее, поэтому наверняка ошибся!..

— Ты.

Он поднял голову, обезоружив меня взглядом, в котором отражались огни ночного города. Зрачки буквально светились, и тем пленили. Щеки и нос побагровели на этот раз не от холода зимы, а от жары смущения. Женя приоткрыл рот, но ещё долго не мог подобрать слова. Ему, как и мне, каждая мысль казалась неподходящей.

— Надо же, — пригладил он волосы, но они тут же разлетелись из-за ветра, — еще никто не..., — он быстро исправил себя: — Мне, в общем, никто ничего не посвящал, не говоря о целом портрете!

Я только смущённо кивнул.

— Ты хоть забрал рисунок у Александровича? — догадавшись, что вопрос можно трактовать по-разному, Женя поспешил оправдаться: — Я в том плане, что не пропадать же такому шедевру! Геннадий Александрович философ, а не ценитель искусства. Единственное, чего он удостоит твой портрет — мусорного контейнера. Жаль ведь будет.

Несмотря на мороз, который объедал конечности со всех сторон, в душе мне стало тепло. Я улыбнулся. Скинул рюкзак с плеч, расстегнул его, выудил ежедневник. Женя, и некоторые люди, наблюдали с интересом. Раскрыв на той самой странице толстый переплет, я схватился поудобнее, и — вырвал лист. Протянул его Жене.

— Теперь уже не мой портрет, а твой.

Неуверенно, но Женя все же взял. Внимательно присмотрелся к скетчу, где был изображён он: скучающий и изящный.

Взгляд его был полон недоумения.

— Дарю, — пояснил.

— Не нужно! Ты ведь старался, рисовал, зачем отдаешь?

— Ну, сам говорил, что рисунок красивый.

— Это да, но...

— Но?

— Спасибо, — улыбнулся он, всё-таки приняв скромный подарок.

Трогательная сцена закончилась. Люди, прекратив поедать нас любопытными взглядами, наконец отвернулись и занялись собою.

Теперь, когда все слова были сказаны, а портрет отдан фавориту — мороз начал набирать обороты. Я осознал, что почти не чувствую своих пальцев, а тело уже давно дрожит в жалких попытках согреться. Нелепость ситуации позабавила нас обоих, ведь Женя думал о том же.

— Думаю, стоит расходиться, — предложил он. — Холодновато что-то.

— Да-а, — протянул в согласии.

Попрощавшись, каждый пошел своей дорогой. И пусть все тело пронизывали ледяные иглы, я никак не мог перестать думать о произошедшем. Час назад ведь был уверен, что этот день — худший в моей жизни, но теперь знал — один из лучших. Выудив наушники, я вставил их и включил музыку погромче, ведь идти ещё долго.

Этот случай сблизил меня с Женей. Мы стали приятелями, которые уже со следующего дня и навсегда сидели за одной партой. Через неделю уже осмелели настолько, что регулярно гостили у друг друга дома, то ли выполняя домашнее задание, то ли просто отдыхая и болтая. И пусть ту самую лекцию философии, и дальнейшую прогулку по ночному центру мы не вспоминали, я не раз видел в блокноте Жени, на первой странице, тот самый портрет, который он успел аккуратно подрезать с рваного края. Периодически он любовался чёрно-белым наброском. Но не долго: не больше пары секунд! Затем вновь открывал конспект лекции, глядя на преподавателя с искусственным вниманием. Женя пытался скрывать тот факт, что частенько смотрит на первый лист, но получалось плохо. Я же, искоса поглядывая за этим порочным действием, заметил: все чаще он ловит сердце в углу листа. Это одновременно тревожило и интриговало. О чем думает Женя каждый раз, останавливаясь на легко вычерченной форме? Я не знал, не мог даже догадываться, но мечтал однажды услышать правду. И та правда могла бы сильно и бесповоротно изменить наши отношения.

В который раз я глянул на Женю. Он вновь приоткрыл первую страницу, наслаждаясь четкими линиями карандаша. Я, улыбнувшись, прыснул смехом. Женя лишь недоуменно покосился в мою сторону, приподняв одну бровь. Но вскоре и сам не сдержал улыбки...