Коридоры профессора Женя

-Професоре Жень, скажіть, Ви-гей?

Вообще-то и профессор Жень и сам Великий магистр были русскоязычными. Но хорошим тоном (да и вообще единственным возможным) во всех столичных заведениях было общаться на украинском языке. «Великий магистр», как называл его Жень, а именно Макс, магистр первого курса отделения графического дизайна, был родом из небольшого города на востоке, почти на границе, в котором практически не говорили языке страны, а сам профессор был родом с ещё большего востока. Он рождён был, страшно сказать, в Поднебесной. Когда будущему профессору Женю перевалило за 10 лет, его мать вышла замуж во второй раз, и сын, который надо отметить беспрестанно дрался и учился из рук вон, оказался совершенно некстати в новой семье, и его отправили к дальней родственнице, которая ещё в восьмидесятые по обмену училась, а после и обосновалась в нашей столице. От родного маленького города у Женя остались небольшие обрывочные воспоминания, которые он так измусолил, практически заламинировал и поставил в рамку, что было уже непонятно помнил он это на самом деле, или дорисовал в памяти. Красные и желтые дома, много солнца, стёкла автобуса, деревянные столики рынка с какой-то ерундой, какой этот город сейчас, смог бы он его признать, вряд ли... Во всяком случае, обретаясь с малолетства у нас в столице, китайский он также почти забыл, тётке строго-настрого указал логопед, чтобы ребёнок говорил только на русском, который не был тогда в опале, а про родной и думать забыл, а то «так и останется шепелявым...». С новым языком будущий профессор Жень ни шатко ни валко дотянул до десятого класса в общеобразовательной школе, где, как ни странно, на радость, тётке практически перестал драться. На удивление, абсолютно нетерпимые ни к чему в девяностые, наши малолетние соотечественники, обходили стороной Женя, будто он был не иностранцем, а заразным какой-то непонятной хворью, так что его практически не задевали и не смеялись. А ещё он неожиданно завоевал если не расположение, то близкое к уважению чувство от одноклассников, лучшие из которых могли только голую женщину нарисовать шариковой ручкой на парте, а он уже в третьем классе за вознаграждение убедительно нарисовал черепашку-ниндзя, в пятом рисовал карикатуры на учителей, а в восьмом создал серию кроссовок своей мечты. В общем, будущее было предопределено, и новый язык, который для художника-графика не был принципиален вообще, в конце-концов стал к поступлению в университет почти родным. На курсе Жень был, разумеется, довольно заметным, как собственно и везде, но как художник звёзд с небес не хватал. И всё-таки универ не школа, и человеком с загадочным местом рождения заинтересовывались наиболее прогрессивные студенты, любившие выделиться своими чудачествами, старались завести ненадолго дружбу с ним, водили его с собой по тусовочным местам, клубам и всяким заведениям. Жень, отчасти понимая своё особое положение среди новых друзей, отчасти надеясь что и правда окажется не лишним среди них, старался во всём соответствовать ожиданиям, когда пошутить над собственной «китайскостью», а где и ввернуть изысканное предложение из «Бесед и суждений» (которые, надо отметить, он специально для этого и попытался выучить наизусть). Так, находясь в столичной русскоговорящей тусовке в начале 2000-х, на языке страны он почти не говорил, хотя и начал по-тихоньку его осваивать в письменном виде, ибо к тёткиному удивлению, да к своему тоже, поступил в аспирантуру. Но вот, отбарабанив там, и получив кандидата искусствоведения, неожиданно ощутил-таки свои настоящие корни как никогда. Ни в одном мало-мальски приличном заведении его не ждали. И хоть шипеть он перестал, да и родной язык вообще почти забыл, никому в творческих кругах не был интересен брошенный своей родиной дипломированный искусствовед Жень. Понизив свои запросы до офисного работника, а после и до продавца, Жень всё равно был как бельмо в глазу в любом заведении. И в конце концов его лодку прибило, куда ему, непутёвому, когда-то угрожала мать, в ресторан. И самое унизительное, что это был японский ресторан. И работал он там именно японцем, потому как готовил он из рук вон плохо (и из остатков патриотизма вообще терпеть суши с мисо-супом не мог), а самое позорное, что в ресторане, где он обосновался, кухня располагалась в стеклянной витрине, чтобы у посетителей не оставалось сомнений, что им готовит подлинный уроженец Йокогамы. Ни креативности, ни особого трудолюбия, приписываемого его нации, Жень не проявил в те дни, и будучи отъявленным фаталистом, так и кочевал от японских заведений, к тайским, поверхностно знакомясь со всей азиатской кулинарией, которую ненавидел всё глубже, но из пучины рыбных похлёбок, его неожиданно спас один бывший приятель, так и застрявший после аспирантуры в родном университете, который отчаянно нуждался в наши неустроенные дни в профессиональных кадрах. Так, из японских шеф-поваров, Жень, неожиданно превратился в «профессора Женя», ибо, хоть он так и оставался старшим преподавателем, назвать его Жень Веньцзюаньевич, было не под силу не только студентам, но и бывалому преподавательскому составу. Так его звали теперь все, а он улыбался с лёгким поклоном и старался отвечать по-уставному, на украинском.

- Ні, Великий магістре, я не-гей, на жаль... –неожиданно для себя прибавил профессор Жень. Он был давно женат, хоть и перманентно находился на грани развода. Это был старомодный брак по договорённости. В годы своей юности, Жень по причине своей китайской наружности не был особенно популярен среди местных девушек и довольствовался краткосрочными тайными романами «под покровом ночной темноты» совершенно в духе Амура и Психеи, и в принципе был доволен своей участью таинственного любовника без обязательств и надежд на продолжение. Единственного, кого эта ситуация не устраивала, была его заботливая тётушка, уверенная (хоть сама была три раза замужем), что выгодно конвертировать благородную азиатскую внешность в наших краях невозможно, и отыскала какую-то провинциальную подружку, которая хотела скорее выставить в столицу и замуж свою дочь. Марина была на 7 лет старше, упрямо любила свою профессию бухгалтера и мягко говоря, не была красавицей, так что две подруги-свахи решили, что они с Женем идеальная пара. Муж-японский повар сначала мало интересовал Марину, они условились не иметь детей и чётко разграничили территорию: он готовит, она считает деньги. Романтика.

-Я перерошую,- (в этом любимом украинском выражении Жень всё-таки изящно прошепелявил), - а чому Ви цікаветесь?

Разговор происходил в преподавательской, где кроме Великого магистра и профессора никого не было, только горшки с цветами, которые магистру, подрабатывающему на кафедре требовалось перенести, а Жень, который отчаянно не хотел возвращаться домой, любезно предложил помочь.

-Розумієте, профессоре, я останнім часом серед них дуже хм...востребованный- порывшись в русскоязычной памяти не найдя в них украинского аналога заявил Макс.

-Невже?-не смог скрыть удивления Жень.

Макс был не слишком выгодной внешности. Он был не высокого роста, щуплый, с нездоровой кожей, с рыжими волосами соломой, которые он собирал в куцый хвостик. Напряжённый взгляд его белёсых глаз, мучительно выдавал в нём отличника, и не был ни манящим, ни завораживающим. Одевался он тем более не выгодно, что был похож на обиженного неформала одновременно из разных модных декад от 60-х до 2000-х, кожаная косуха с детского или женского плеча венчала ретро-образ в любую погоду.

-Я так, думаю, вони клюють на мене, тому що вважать що я не красивий, та не можу розраховувати на жіночу увагу, тож на них і погоджусь. А ще те, що я їм не дам в рило...

Всё это сказал магистр, оперевшись на стол и при этом обнимая горшок с голландским гиацинтом. Да, Макс остаётся сухим аналитиком и в таких вопросах, подумал профессор Жень. Отличник.

-І все-ж, чому Ви, професор, сказали «на жаль»...

Он очевидно, хотел прямого ответа, а не такого, какими обычно отделывался в любых ситуациях Жень.

-Мені не щастить з жінками.

-Вибачте професор, але ж Ви одружені, на скільки я поняв...

-В тому то і справа, не пощастило,- усмехнулся Жень.

Макс подумал.

-А Ви зато між дівчатами в нас популярні.

-І що з того? Вони ж студентки. Між нами непорушна педагогічна стіна. Я не буду тим картинним дідом, що волочиться за молоденькою.

-А як же ті третьокурсниці з интер'єрного?

Тут они оба рассмеялись. У профессора действительно были две особо рьяные поклонницы. Причём в их обожании был виноват он сам. Будучи когда-то не слишком выдающимся студентом-графиком, Жень свято верил, что если даже на совсем посредственного ученика обратить внимание и заниматься с ним, то можно вытянуть его на достойный уровень. Это и прочие элементы его «розовых очков» в области педагогики, делало его очень выделяющимся среди других преподавателей. Так, этих двух девушек-третьекурсниц, наиболее бездарных, и давно отчаявшихся в рисовании, Жень заставлял рисовать в огромных количествах, сидел с ними за партой, учил художественной азбуке. Но эти две красавицы, всё приняли совсем превратно. Рисовать худо-бедно начали, но и стали ходить за ним целыми днями, заглядывали к нему на чужие пары, приходили на кафедру, с какими-то нелепыми вопросами, в конце концов это стало заметно окружающим, сначала студентам, а после и змеям-коллегам. Оттого Жень, и так живя довольно обособленной жизнью в университете, вообще старался без надобности не шляться по коридору и не засиживаться в привычном для его вида ареале обитания. И всё равно девушки не давали ему прохода, маленькая темноглазая была ещё сносна, только буравила взглядом и почти ничего не говорила, просто ходила следом, но её рослая подруга, выступавшая за университет на соревнованиях по пинг-понгу, была дремуча, развязна, и профессор частенько опасался что она однажды просто применит силу, чтобы его завоевать.

-Вони просто як і всі наразі, анімешніци, мабуть думають, що я- японець...

-Та ні, вони просто дорамщіци, і думають, що Ви-кореєць.- заключил не без основания Макс.

-Кто?-Корейцем он раньше не был, да и само понятие о дорамах, оказалось новинкой, для профессора Женя, считавшего себя довольно сведущим в современной культуре.

-Хвилинку,-И Макс отложил гиацинт и стал водить пальцем по экрану, довольно дорогого, как для студента телефона.-Ось!

Азиатские лица замелькали перед удивлёнными глазами профессора Женя. Актёры были красивые, лощённые, в шикарной одежде, со всеми атрибутами счастливой нереальной жизни. Жень с детства привык одеваться как все выделяющиеся люди наиболее незаметно, не вылезал из невыразительных вещей всех, как одна склонных к овальной форме, и не имел возможность даже сменить телефон.

-Щось не схоже це на мене, і Ви таке дивитесь?

-Та Ви смієтесь, це ж суто для дівчаток...

-А Ви що дивитесь?

-Хорори про помсту.-закрыл тему Великий магистр. В это время в дверях показалась завлаб, мрачноватая женщина за пятьдесят, тощая, маленькая, в длинной юбки из-под которой показывались ботинки какого-то нереально большого размера.

-Ну, вы как работать-то собираетесь уж вечер?-но посмотрев на профессора Женя, который в отличии от Макса вообще по доброй воле вызвался помочь, немного потупила своё жало. Рядом с новеньким преподавателем завлаб вела себя очень по-разному, то пыталась учить жизни даже в несколько грубой форме, поскольку не без основания замечала в нём инфантильные черты, а то пыталась перебороть свою природную хамоватость и общалась сообразно своему и его положению.- Ну, Вы, профессор, может идите уже, а, тебе, Максимка, ещё пол-кабинета перенести надо в 350-й.- с явным уничежением обратилась она к нерадивому помощнику, потом она осмотрелась и положив какие-то бумаги в полиэтиленовый пакет, служивший ей сумкой, заключила.- Я буду в деканате, всё, адьё!

Было очевидно, что она ни в какой деканат не пойдёт, и двинет прямиком домой, а всё барахло из собрания кафедры и её персонально, само как по волшебству должно будет очутиться в другом кабинете. Жень понимал, что это бремя его магистра и не хотел быть в его и своих глазах, крысой бегущей с корабля.

-Ну, тогда понесли.-после ухода завлаб оба мужчины синхронно заговорили на русским, хотя та никогда и не переходила на украинский, но всё же, после её ухода появилось эфемерное чувство свободы. Жень и Великий магистр синхронно взяли в руки по горшку с фикусом и вышли в коридор.

Природа отношений Женя с Великим магистром была довольно сложна. Макс присутствовал на каждой лекции, которые вёл профессор, упрямо делал все задания, а потом ещё и выбрал его как научного руководителя диплома, отказавшись от предыдущего. Но Женю при всём при том казалось, что он не слишком нравится своему магистру, да и сам магистр по началу был несколько неприятен своему руководителю. Макс был дотошный, въедливый педант, творчество в котором, не смотря на отдачу учёбе, так и не могло зародиться. Он приносил множество эскизов, над которыми сидел ночами в своей комнате в общаге, и Жень каждый раз поражался как такой сухарь, может рисовать такую красочную белиберду. Профессор каждый раз вносил поправки, даже не надеясь, на то что, они хоть что-то изменят, и Макс выполнял их добуквенно, что раздражало ещё больше. Ведь Жень, не смотря на неудачи в художественной карьере сам был воплощённое творчество. Он фантазировал над любой картинкой, подсовываемой ему студентами, превращая её в нечто противоположное, вспоминал фильмы, цитировал книги, лишь бы разбудить творчество в своих сонных (как ему казалось) подопечных. И конечно же большинство его руководств и советов были как мыльные пузыри, летели и лопались, не давая чётких туториалов к реальному действию. Но несмотря на разногласия в творческих методах эти двое стали много общаться. И темы были зачастую очень частного характера, об видеоиграх, аниме, а иногда и о жизни, о семьях. Так, Жень узнал, что магистра в его школьные годы нещадно булили одноклассники, выбрасывали вещи из окна, избивали, снимали на телефон эту мерзость и весь город знал про это. Родители хоть и затеяли возню с полицией, но дело как-то замяли. А ещё Макс часто жаловался на нелюбовь самих родителей и на свою конкурентку, младшую сестру, красавицу, которая, зараза, мало того, что тоже отличница, так и гимнастка-призёрка в их городе. Жень не видел ничего интересного в настоящей истории своей жизни, а потому скармливал молодому человеку выдуманные события, которые сочинял по ходу беседы. Их болтовня друг с другом несколько настораживала коллег, но мудрая зам.декана это приписала, тому что оба были рождены летом, а это самая разговорчивая пора.

-Господи, да они тонну весят! – скрипел Макс взвешивая горшки и одновременно закрывая ногой дверь.

-Ага, мне жаловались на кафедре физ-ры, что Вы без формы являетесь уже 5 год.-А у меня, между прочим, пальма тяжелее Ваших сокулентов.

-Нет, это просто Ваш возраст даёт о себе знать...

-Вот, подлец!- Жень попытался пнуть Великого магистра, но тот прытко увильнул от удара под колено. Необходимо отметить, что главная составляющая этого странного тандема, это была обоюдная зависть этих мужчин. Зависть вообще-то была коренная черта их обоих, но неожиданно она пересеклась и направилась друг на друга. Чему казалось бы завидовал студент? Что у Женя всё устроено, есть профессия, стабильная зарплата, жена вроде, он популярен среди студентов и особенно студенток, а главное, он талантлив, как бес. А чему, казалось бы мог завидовать старший преподаватель вуза? Разумеется, молодости магистра, и его будущему, где всё возможно, а с его трудолюбием и упрямым педантизмом можно стать кем угодно, получить всё на свете, но юный слепец этого не хочет видеть. Но никто не открывал карты. И в центре этой игры было слово «свобода» в широком понимании, которая явно принадлежала сопернику. Так, не сговариваясь, в своих беседах, они что-то подспудно пытались доказать друг другу, но выудить настоящие чувства было сложно.

Свет в коридорах не горел из экономии, и мужчины шли с телефонной подсветкой. Когда они спустились по лестнице, по этажу химиков и фармацевтов вдруг побежал ледяной ветер. Это было как-то неожиданно, ведь здание, было закрыто, но ощутимый порыв стал подгонять в спину и они зашагали быстрее. Телефон магистра, зажатый между фикусами, прыгал в руках, а свет скакал по стенам, уж как лет тридцать не видевшим ремонта, даже косметического.

-Эй, Великий магистр, обратите внимание на эти рожи!...

Стенды с работниками вуза, это было единственное украшение по сторонам, если не считать выцветших флагов и нескольких плакатов о безопасности.

-Скажите, профессор, а почему Вы ко мне всё время обращаетесь на Вы, мы с Вами полгода общаемся, я себя неуютно чувствую как-то.

-Прошу прощения, но боюсь не смогу иначе, привык со всеми так в ресторане. Да и в этом есть старомодный церемониал, который я так люблю...

Макс очередной раз заподозрил профессора в неискренности, но ответствовал:

-Да, это красиво, пусть будет «Вы».

-Ох, ты...-неожиданно перешёл на ты профессор,- Макс, посмотрите на эту физиономию!

На стенде «Наша шана» красовался портрет пышной женщины с рыжим начёсом, круглым как нимб, под крутым подбородком натянуты были янтарные бусы, едва сходившиеся на монументальной шее, но самое удивительное, это был взгляд этой гордости химического факультета, не отрешенно мечтательный, как у человека позирующего на подобный стенд, а натурально свирепый.

-Алакян Антонина Ивановна, профессор, доктор наук, и заслуженный деятель!-прочитал любознательный магистр.

-На мою тёщу смахивает, - улыбнулся Жень, и стал двигаться дальше, но почему-то опять обернулся на «тёщу», а та, в свою очередь не сводила с него гневного взгляда.-Или даже на Хипсу больше похожа...

-Что такое «хипсу», профессор?

-Да, да одно жуткое божество, в местном ответвлении джайнизма, у неё на шее болтались головы своих возлюбленных.

Макс улыбнулся:

-А туловища?

-Ну, как водится, съедала,-улыбнулся Жень, с трудом отводя глаза от тёщи-Хипсу.

Они двинулись дальше.

-А этот, профессор, тоже на Хипсу похож?

На портрете был торжественного вида мужчина, и хотя это был погрудный снимок, фигура его была похожа на гору, которую венчала лысая голова, с чёрными объёмными усами.

-Прыщенко Анатолий Генадьевич, ого! Он тоже заслуженный.

-Нет, Прыщенко на Радуна больше похож.

-Кто это, у него тоже бусы из любовников?

-Нет, но он тоже был пижоном, одевался в кожу из своих врагов.

Профессор Жень не стал вглядываться в Радуна-Прыщенко.

И хотел уже поскорее пройти ветряный участок, но его остановил магистр:

-Я думал, этим заслуженным всем за 60, а смотрите тут есть кто и помоложе! Этот Синепупов Денис Сергеевич на молодого Франкенштейна похож!

Денис Сергеевич был на вид до 30 лет, у него был квадратный костюм, будто живший отдельной жизнью, поскольку тонкая шея его не предполагала наличие массивных плечей, которые могли бы поддержать конструкцию, лицо было при тонкой шее довольно широкое, хоть и костистое, бровей не имелось в наличии, зато из причёски имелась ровная, как под линеечку, редкая русая чёлка, которая была заметно длиннее ёжика остальных волос.

-Не Франкенштейн, а Творение Франкенштейна, или Безымянное Чудовище у Мери Шелли...

-А у Ваших местных джайнистов был такой?

-Конечно, Пепп, он разрезал своих родственников, которые его недооценивали в детстве, на части, а потом сшивал их, как ему вздумается. Какой лютый холод на этом этаже Вы заметили, Великий магистр? Эй, Великий магистр, Вы где?

В коридоре было ветрено и пусто. «Да куда ж он делся, в самом деле, вот анекдот». Следует оговориться, что в эту пору в университете давно уже не было занятий, потому что здание эпохи раннего сталинизма обогревать не собирались, не физически, ни финансово, так что в химическо-фармацевтических кулуарах было пусто, двери были заперты, в чём тут же убедился несколько озадаченный Жень.

«Вот, негодник, такие штуки делать, совсем на Макса не похоже», переместив в одну руку и пальму, и телефон Жень стал по второму кругу дёргать все ближайшие к себе двери. Одна неожиданно поддалась. В морозном кабинете, было не так темно, но синевато-бирюзовый свет из окон, освещал слабо. Свободной рукой, Жень попытался нащупать выключатель, но вместо этого задел хлипкую этажерку, которая незамедлительно рухнула рядом, хуже того из неё посыпались судя по всему стеклянные колбы.

«Твою ж...» обновив потухший фонарик, профессор осветил кабинет, надеясь накрыть этого разбойника Макса, но в глубине кабинета рядом с окном увидел женщину с огромной причёской, которая не мигая смотрела на него. «Хипсу!» пронеслось в голове профессора, а она величественно проговорила:

-Звільніть приміщення, пане-китайцю, я тут працюю!

-Перепрошую!-прошепелявил с чудовищным акцентом Жень и попятился обратно к выходу. Он стал хрустеть осколками и всё никак не мог нащупать дверь. «Она что, не заметила, что я её склянки побил?», наконец, дверь обнаружила себя, и Жень мертвенно вцепившись в телефон и пальму, выкатился из кабинета. «И как она работает в темноте-то?» В коридоре было так же ветренно, но что-то изменилось, вроде бы он стал чуть уже? Может пошёл не в ту сторону? Сколько учился профессор в этом заведении, всё не мог запомнить эти странные переходы с одного этажа на другой ответвления и соединения с другими корпусами. Он стал двигаться в противоположную сторону, но она тоже ничем не напоминала, тот коридор с джайнистскими преподавателями. «Где же черти давят Макса? Это уже охренительно не смешно!» Телефонный фонарик бегал по стенам на которых были изображены странные выцветшие пейзажи, на одном была Великая китайская стена, пока бессмысленность её присутствия на химическо-фармацевтической стене обдумывал Жень, под ногами вдруг образовалась лестница вверх. Ступеньки были ужасные, мелкие, нужно было часто и не высоко поднимать ноги, зато их было огромное количество, Жень поднимался выше и выше, и ему казалось, что он вот-вот должен попасть обратно на их дизайнерский этаж, но он только поднимался, как друг ему на встречу кто-то стал спускаться.

-Макс?-взмолился он вслух.

-Анатолий Генадьевич, –пробасил человек себе под нос, то ли представляясь, то ли напевая.

-Приятно, –забыв украинский, прошептал в ответ профессор Жень, он постеснялся посветить в лицо спускавшемуся, но он и так знал, что озарил бы горообразную фигуру, лысину и усы. И всё же он не удержался и выхватил спину спускавшегося Анатолия Генадьевича. Спина выла в порядке, но вот от ног был длинный след на лестнице то ли мокрый, то ли слизкий. Жень, не считал себя трусливым, скорее просто впечатлительным, но этот след совсем вывел из душевного равновесия Женя. Ему бы не спешить, нагнуться и исследовать жидкость, или окликнуть коллегу и задать какой-то отрезвляющий вопрос. Но профессор Жень только семенил вверх по лестнице, которая как-то незаметно перешла в гору, или насыпь, и теперь он просто карабкался наверх помогая себе свободной рукой, а другая была неотделима от телефона и пальмы, как прямо перед его лицо возник образ его бледного студента. Макс смотрел на него своими белёсыми глазами и прижимал палец к губам, призывая к тишине. Жень с радостью повиновался, а потом перевёл глаза в ту сторону куда указывал Макс, это был другой коридор, на счастье более освещённый, ибо старый телефон, как и следовало ожидать не держал заряд. Как та насыпь перешла вновь в коридор, было не ясно, зато коридор этот был смутно знаком профессору. Освещался он благодаря стеклянным плиткам, страшно популярным в первой половине ХХ столетия в подобных учреждениях и поликлиниках. Плохо было то, что по полу и иногда по плиткам отчётливо виднелись те самые следы заслуженного Радуна-Прыщенко.

Великий магистр также не растеряв горшки двинулся первым по стеклянному коридору, причём довольно быстро и напряженно. Жень последовал за хрупкой фигуркой в кожанке. Он хотел молиться на своего своего дипломника, ведь он, наконец, был не один. Но Макс стал как-то странно отдаляться, и Жень перешёл на бег и всё равно был уже очень далеко позади, как вдруг он увидел что в конце коридора, который уже преодолел Великий магистр, словно ураган влетела квадратная фигура и напустилась на Макса, за коридором, было довольно просторно и в свете телефона Макса, который выпал у того из рук, и теперь статично освещал потолок, можно было увидеть как по помещению носится квадратная фигура, кружась вокруг Великого магистра, который защищался вазонами. Один за другим фикус он метнул в нападающего, но оба заряда полетели мимо. Пепп, облачённый в квадратный костюм из девяностых, вооружён был кухонным ножем и кружил над магистром как заведённый, удары он наносить не спешил, а только мотал ножём будто гопник перед дружками. Безоружный Великий магистр ожидал настоящей атаки, но Пепп только делал воздушные пассы.

-Денисе Сергійович, у нас в селищі ріжте родичів! А тут ми гроші заробляємо, і здавайте вже звіт про науку, це ж на вчора було!

Антонина Ивановна Алокян-Хипсу, громадная, с человеческими головами вперемежку с янтарём, возникла позади Женя, и жестко осадила разыгравшегося коллегу. Через мгновение оба демона проследовали мимо профессора, будто и не заметив его.

Как Жень и Великий магистр оказались на сумеречной вечерней улице они вспомнить не могли.