капли вниз по бёдрам
Art by sugurusboobs
Сатору Годжо никогда не бывает трезвой. Не в присутствии Гето точно, кто может по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за все годы видела эту белобрысую дуру без воздействия алкоголя на её тонкую душевную организацию.
Раз пять где-то, а может — семь плюс-минус, с учётом отсутствия Годжо непонятно где и непонятно с кем недели так на две, что даёт Гето короткую передышку и несколько тянущихся тиной болотной суток на осмысление собственной жизни в четырёх стенах однокомнатной квартирки неподалёку от центра, в спальном районе Фукуока — близ моря.
Ведь иначе не дадут выдохнуть спокойно. У Сатору Годжо есть дурная привычка, замеченная ещё в школе и тянущаяся белой лентой сквозь года знакомства, множимая на миллиард значимости в жизни, наверное, совсем отбитой после принятия такого с титаническим спокойствием Гето.
Заполнять пространство собой, хоронить выстраиваемое спокойствие и захламлять комнаты безделушками с барахолки и своими личными вещами в безумных комбинациях.
Гето привыкла и ничему в своей жизни больше не удивляется, выработав в себе иммунитет к проделкам никогда не отличающейся здравым смыслом Сатору. Словно милый грызун: прихлопнуть бы, как шустрого противного таракана, или отдать в добрые руки, да сил не хватает — жалко же.
Гето знает, что у кого-то не все дома и голова забита разноцветной мишурой, и совсем не злится, видя двадцатый за две недели беспорядок на полке с корейскими манхвами и всеми, бережно собранными в коллекцию, комиксами. Ни капельки не агрессирует и не точит шпагу в тёмном углу, матерясь заправским сапожником на очередные кулинарные изыски, место которым на помойке как можно дальше, стоившие ей половины стипендии и новых штор, теперь залитых томатной пастой и сгущёнкой после неудачной попытки Сатору приготовить завтрак по-королевски. Вышло, конечно, «больше по-свински, но зато от всего сердца», шутит Годжо, сверкая шкодливыми кошками в глазах, но искренне-виновато улыбается, и на это сказать, обычно, совершенно нечего. Эта же самая кошка откусила язык, или он просто проглочен за неимением желания портить настроение и вступать в перепалку с обладателем чёрного пояса по каратэ и Обаянию (сомнительно, но и тут лучше не спорить).
Точно, перед Гето же извращенка с дурными вкусами, и как о таком забудешь? В кошмарах явится и задушит лямками фартука, нашедшего могилу всё в том же забитом мусором ведре под раковиной.
Неудивительно, что с такой соседушкой в утренней полутьме часто приходится спотыкаться о валяющиеся то тут, то там блокноты в стиле «ню» и таким же карандашным содержимым, учебники по корейскому и китайскому вперемешку с французским словарём, древнейшие, со времён мамонтовой плесени или молодости деда Итадори, выпуски порно-журналов. Преимущественно с женщинами и только с ними, что ещё раз подтверждает слова о покинутой с рождения гетеросексуальности.
Их обнажённая красота под ретро-фильтрами режет мозолями глаза, искривляет губы в усмешке и расползается зудом в животе ещё не до конца сдохших в пубертате бабочек только от одного вида читающей это непотребство, развалившейся в чужом кресле по-хозяйски, Годжо. А эти длинные бледные обнажённые до округлых бёдер ноги, грациозно закинутые друг на друга, являются одной из причин, почему Гето четвёртый год подряд подавляет в себе ругань, уносится в ванную минут так на сорок под ледяной душ, глушит в прижатую ко рту ладонь все ужасные звуки, стараясь не смотреть вниз на собственную, ласкающую промежность, руку, и точно вступит в клуб «двадцать семь»: скончается до тридцати от эстетического переизбытка своими фетишами на тринадцати квадратных метрах.
Блядская Годжо Сатору с такими же блядскими привычками и не менее блядским грязным ртом, созданным исключительно для поцелуев и стонов. Или для той же ругани вкупе с первыми двумя не просто пунктами — целыми нездоровыми пунктиками, скачущими в голове вместе с тараканами и попутным ветром из раза в раз в перерывах между самоудовлетворением, мыслями о выходе в окно, тремя кружками кофе перед учёбой и несколькими затяжками после пар.
Вывод напрашивается неоднозначный. В мыслях зудит и колется осознанием болезненным, пронзая виски отравленной стрелой, что быть одной, как бы ни хотелось убедить себя в обратном, совершенно не те ощущения, нежели в присутствии бывшей одноклассницы, кто оккупировала не только квартиру после школьного выпускного, сославшись на близкое расположение колледжа и скуку смертную, но и залезла в душу, осветив кромешные потёмки сожжёнными химией волосами. Оставив отпечаток также и на ширинке штанов, расстегивая которые и запуская туда руку на рефлексах, Гето старается довести дело до оргазма после пробуждения и очередного похабного сна самостоятельно, пользуясь отсутствием в квартире причины мокрых трусов и вязкого сгустка напряжения, требующего освобождения как можно скорее.
Какой стыд: иметь в двадцать три года покрасневшие от смущения щёки, словно пятнадцать снова наступили на пятки, похоронив пубертатом и прыщами, ощущать трясущиеся пальцы на собственном клиторе и глушить стоны от мучительного, растекающегося по нервным точкам удовольствия.
В мыслях из святого проносится лишь изгиб чужого болтливого рта с приподнятыми уголками губ в красной помаде, со скользящим по нему кончиком языка так дразняще, длинные фаланги с кольцами на каждой и тонкие, как у куклы, запястья, вызывающие приступ неконтролируемой дрожи от одной лишь мысли, как бы смотрелись они на её, Сугуру Гето, коже. Сжимали ли бережно, подобно утерянной драгоценности, или вдавливали грубо в матрас до безудержных воплей? Значения не имеет, если по-всякому любишь, на опыте зная, что удовольствие будет слишком сладким и томительным, представлять всё в ярких красках не брезгуешь и точно ощутишь всё на практике в разы лучше, чем в мысленных дебрях.
Оказаться под Годжо не хочет только слепой, но Гето своим стопроцентным орлиным зрением славится не зря. Уж она-то в силах разглядеть, на что так рьяно пускают слюни не только парни с их потока, но и девушки тоже не против позаигрывать: прилипнуть на перерыве банными листами к её бокам, обтянутым чёрной шёлковой рубашкой так, что ткань сдавливает аккуратную грудь, делая её более выразительной за расстёгнутыми верхними пуговицами ворота, словно нарочно демонстрирует не обделённое природной красотой тело с изяществом балерины.
Обладательница изящных форм не протестует: внимание, чертовка, любит, купается в нём саблезубой акулой, сжирающей целиком рыбок поменьше, кому невдомёк о сосуществовании другой стороны — демонстрируется умело лишь верхушка айсберга, демоны внутренние сидят смирно до поры до времени, пока студентке с юридического это выгодно. Остаётся Сугуру лишь лицо кривить показательно на очередные поползновения к Сатору хихикающих девчонок, смех которых становится раздражающе громким, стоит Годжо очаровательно улыбнуться (и в очередной раз ненавязчиво похвастаться своим крутым дантистом), обнажив идеальные белые зубы, и похлопать слегка небрежно одну из поклонниц по плечу или по макушке, провоцируя, как в глупых подростковых фильмах, визги чаек на весь корпус и мысленную заметку приобрести наушники побольше.
Хотя ляжки Сатору тоже сгодились бы.
Будто не Годжо Сатору коснулась, а мировая звезда, не такое уж это достижение, чтобы им во всех чатах колледжа хвастаться да пытаться сильнее влезть в неразлучный со школы дуэт, и это до скрипа зубов бесит. Гето молчит, на это безобразие изо дня в день глядя метающим молнии взором, душит огромную жабу в мыслях и на шее этих очаровательных наглых барышень затягивает колумбийские галстуки потуже. Годжо может только обломать об неё все свои дорогие зубы и пропадать, как обычно, то ли у своей семьи в загородном доме на очередном застолье по приезду многочисленных родственников, то ли ещё где-то, куда лучше не соваться приличным девочкам.
Сугуру таковой давно себя не считает, если уж приходится устранять утреннюю проблему собственноручно за неимением возможности насадиться на эти длинные пальцы, храни их Будда, прокручивать в голове каждую сцену из сна с участием соседки и в истоме сладостной содрогаться до звёздочек перед глазами и на губах с именем чужим, окрашивая кожу стекающими каплями вниз по бёдрам.
Стыд накатывает привычно, окрашивая щёки перманентным румянцем. Гето отдышаться пытается, остаточный жар догорает в самом низу живота, напоминая о не впервые произошедшем случае подобного мокрого сна как в прямом, так и в переносном значении: влага на бордовой простыне не заправленной кровати привычна до глухого раздражения и едкого чувства облегчения, словно наконец развязался тугой узел, удерживающий внутренние ограничители и принёсший долгожданную свободу. Со лба бегут неровными дорожками бисеринки пота, сквозь приоткрытые губы кислород в лёгкие просачивается мучительно медленно, по крупицам напоминая о ритуале постоянном — курение после рукоблудия заменяет как минимум десять съеденных Сатору конфет за раз и нравится куда больше скрипа сахара на зубах.
Не понимает Сугуру эту привычку Годжо объедаться сладостями в диких количествах, всерьёз опасаясь за чужой организм и огромную вероятность заработать сахарный диабет и остаться без зубов, какими та гордится и лишний раз не теряет возможности похвастаться ослепительным сиянием эмали, что аж бесит до трясучки. Ей по душе больше вяжущая полость кислятина, разбавляющая леденцами табачную горечь, растекающуюся под языком, стоит лишь достать уже полюбившийся синий «Винстон», пачка которого сиротливо на кухонном столе ожидает вместе с зажигалкой. Такой же дешёвой, как леденцы мятные — ими закинуться после порчи лёгких всякими смолами самое настоящее блаженство, и оно необходимо прямо сейчас, исполняется по щелчку пальцев.
Раздражённый вздох подавив, комкая простыни и закидывая в корзину с грязным бельём к трём таким же в не менее плачевном состоянии позора и неумении держать руки при себе, а штаны — застёгнутыми, Сугуру с тоской смотрит на собственную кровать, представлявшую собой полный беспорядок, или проще — пиздец, приходит к выводу, что застелет сухую и чистую после, если не забудет в который раз.
Из-за хаотичной соседушки опять всё из головы вылетит, это не секрет, что ветер в черепной коробке занимает большую её часть, стоит Годжо лишь появиться на горизонте и открыть свой поганый рот.
Или втиснуться в личное пространство наглейшим образом, какой только можно представить: липнет клейкой лентой от необходимости утолить голод, будучи тактильной и зависимой от прикосновений, отчего выбора у Гето не остаётся, кроме как просто смириться с поползновениями в свою сторону и немного поддаться.
Особенно когда Годжо напивается — это уже за гранью понимания и одна из тех вещей в категории чрезвычайно опасного для тонкой душевной организации, тактильно к этому непривыкшей. Не когда начнёт ластиться налакавшейся валерьянки кошкой к рукам, разив алкогольными парами на каждый квадратный метр, складывая в голове ощущение нахождения в окружении толпы перебравших стриптизёрш, кому только повод дай подарить удовольствие клиенту своим перфомансом. Разница между ними и Сатору только в том, что на танцовщицах высокого возрастного ценза из одежды только клочки ткани или нет вообще ничего уже сразу, а у Годжо одежда слетает в процессе возвращения со своих гулянок, и вообще добирается та до дивана в гостиной с поразительным изяществом пьяной ласточки.
Такими темпами Гето подарит ей веник и совок на двадцать четвёртый день рождения через месяц или отхлещет ими пьяницу сразу с порога вместо дружеского приветствия, потому что собирать по прихожей раскиданные брендовые шмотки, включая дорогущие трусы, не входит в обязанности хозяйки квартиры, к слову.
Как и пялиться краем глаз на обнажённую фигурку, словно из глины вылепленную умелыми руками скульптура и оживлённую при помощи магии — смотришь и пускаешь слюни от аккуратности и гармоничности. По длинным ногам, кажущихся ещё длиннее из-за постоянного ношения каблуков, заплетающихся под воздействием алкогольного дурмана в голове, отчего походка шаткая, движущая Сатору под действием одного лишь упрямства, внимание старательно не заостряется, поскольку велик риск утонуть в остроте острых колен, а скользнув выше — на ветвях сакуры, обвивших чернильными розовато-чёрными линиями бедро до самих тазовых косточек.
Мысль облизать их кажется Гето ещё более заманчивой.
За такие мыслишки иногда, нет, даже чаще Гето отвешивает себе не только мысленные подзатыльники, чуть ли не бьётся лбом о первую попавшуюся твёрдую поверхность поблизости, кличет себя захлёбывающейся слюнями псиной и клянётся коллекцией дедушкиного спиртного, что больше ни разу о таком не подумает и терпит разгромную неудачу со счётом «минус бесконечность из десяти». Очевидная нехватка выдержки и неумение держать разум под контролем рисует картины на сетчатке одну развратнее другой, и каждая из них делает так хорошо, что аж чертовски плохо до необходимости дымить, как паровоз, сильнее и думать чаще необходимого о пройденных темах на последней лекции по праву, знание которых потребуется для становления успешного будущего, иначе Годжо будет припоминать этот потенциальный провал до скончания века.
Гето не вынесет этот позор и повесится на школьном шарфике на футбольных воротах, однозначно.
Однозначно, ничем хорошим это не заканчивается. Идея с треском проваливается на экономическом праве. Даже сквозь гущу терминов и нудного голоса преподавателя, звучащего в висках отдалённо и смутно, убаюкивающе как-то, не получается избавиться от далёких от праведности фантазий, сосредоточиться на подготовке к экзаменам и вовсе не размышлять о сладости чужих губ и солоноватой фарфоровой коже, не разгонять мысли дальше и не представлять во всех красках себя под Сатору Годжо.
Желательно — под трезвой, в здравом уме, а не пьяной дикаркой с не менее сумасшедшими таракашками в черепушке, кому, видимо, по красоте подталкивать ту становиться ближе к походу на нудистский пляж.
В большинстве процентов случаев о сексе в нетрезвом виде жалеют под утро, с пришедшим осознанием совершённого под парами алкогольного дурмана акта близости, а Гето крайне не хочется этого допустить и потерять такого замечательного человека, кто за несколько лет, будучи постоянно рядом, въедается в перикард намертво и становится незаменимой частью жизни, и лишение воспримется крайне болезненно и гадко. Это как с пересадкой органа: реципиент может существовать с одной почкой, отторгнув трансплантат из-за несовместимости тканей под иммунной атакой организма — чувствуется чужеродность, не воспринимается никак, а в случае с Сугуру идеальным донором будет являться как раз-таки Сатору Годжо. Её-то не отторгают стволовые клетки, не требуют закрыться на сотню замков и не подпускать ближе границ личного комфорта. С ней достаточно просто находиться в пространстве, и в то же время не совсем понятно, как реагировать на не столь внезапные порывы организма оказаться в кольце рук и раствориться без остатка в близости, хотя Гето не может назвать себя фанатом тактильности.
Годжо резонирует во внутренностях Гето, мажет по глазницам чем-то ослепительно белым, льёт терпкого голубого неба под цвет глаз и бросает в кислотную вязкую консистенцию окурок «Собрания».
Кажется, выгнать Сатору спать на коврик под дверью в качестве провинившейся собаки будет куда проще и дешевле, чем тратиться после её весёлых похождений на моющие средства и освежители воздуха, ведь именно из-за них в квартире воняет апельсиновым раем, табаком и слишком много — пивом. Тошнит уже от него, скопления под языком омерзительные, ни разу не способные вызвать блаженство, и Гето не понимает, как у Годжо хватает совести мешать вино с этим дерьмом дважды в неделю, превращаться после него в сбежавшего из наркодиспансера пациента и продолжать в том же духе. За четыре года привыкнуть было бы можно, но невозможно спокойно наблюдать за Сатору, преисполненной в своём пьяном познании.
Годжо уже как часа полтора вусмерть — истина в последней инстанции, а Гето ей больше дверь чисто из принципа не откроет даже после пятого, раздражающе громкого звонка в домофон. Очевидно, не сама добиралась, поскольку только Мэй-Мэй, одногруппница и та ещё заноза в заднице, если говорить откровенно, благоухает розами (не вломилась ли Сатору в круглосуточный цветочный магазин по дороге, правда же?) так, что можно почувствовать въевшийся в соседку аромат. И гением быть не нужно, чтобы понять это. Гето замечает, выглянув за занавеску, второй красный «Марк», отъезжающий со двора и отсалютовавшую знакомую руку с водительской стороны, увешанную золотыми браслетами, отписывается ей в мессенджере коротким «спасибо», получив в ответ хихикающий смайлик, и на душе становится легче.
Все дома, можно спать спокойно, но сон не идёт.
Ведь с пьяной Годжо ещё нужно разобраться, а это не так-то просто, как кажется. Сугуру знает на собственной шкуре и жалеет, что телефон слишком рано оказывается на зарядке и запечатлеть этот цирк не удастся.
Гето остаётся только смотреть с первых рядов, то есть из-за кухонного стола через дверной проём, вернувшись на своё место и затянувшись, как эта белобрысая умница и отличница с сахарной ватой вместо мозга вваливается в прихожую и плюхается с разбега на пуфик. И почему-то лицом вниз, издавая клич дикой собаки и поднимая большой палец вверх, показывая, что полёт прошёл успешно. И всё это по классике, уже ставшей рутиной, в третьем часу утра — мазохизм какой-то. Её же ещё на пары добираться к восьми, а у кого-то в самом разгаре веселье с последующим отходняком, раскалывающейся черепушкой и нагадившим енотом во рту после пробуждения.
Гето никогда ей не признается о том количестве подобных фотографий в облаке, что сгодятся как отличный компромат и повод эту безобразницу подразнить как-нибудь, если та надумает снова пройтись по квартире в чём мать родила, напевая себе под нос так, что соседи вновь постучат по батареям и стенам с требованием «прекратить мучать бедных несчастных животных» — это настолько у Годжо отсутствует чувство стыда и гордости, как и нет хоть какой-то капельки уважения к пенсионерам за картонными стенами, которым уже четыре года приходится эти концерты слушать. В полицию не заявляют — на том спасибо, но всё ещё немного неловко и раздражает получать упрёки от супружеской четы при встречах во дворе…
Это сейчас по языку расползается мятная конфета, разбавляя табачное послевкусие. На пьяную выходку остаётся только фыркнуть и покачать головой, выпустив пепельное колечко в воздух. На кухне из-за присутствия Годжо становится теснее и уже, есть эффект сдавливания стен, и Гето под эти давлением втягивает сигарету чуть ли не до фильтра, и поняв это чертыхается, собираясь взять третью.
Но рука так и не дотягивается, замерев: Годжо всё же не оставляет попытки и раздевается, на логичное «ну и нахуя?» икает, бурчит про жару и ножницы и всё же развязывает воротник, удерживающий конструкцию того подобия тряпки, что называется этой особой «платьем», а для Гето это по-прежнему «купальник», сыгравший злую шутку. Не зря ненависть вызывает с первого взгляда на голубую, как ориентация Мегуми, ткань, красивой волной упавшую к босым носам, открывая то, что не следовало демонстрировать в приличном (кого она обманывает?) обществе.
У Сугуру короткое замыкание на несколько секунд и потеря в пространстве с непониманием, а какого, собственно, члена она так удивляется, если происходящее давно уже норма, и видеть это куда приятнее разгромленной кухни по будням, так что никаких жалоб.
Она бы и дальше смотрела на этот ужасно красивый стриптиз, но Годжо слишком яркая — врезается в сетчатку, пока её руки слишком уверенно для пьяного в хлам человека расстёгивают туфли и отбрасывают в угол к сиротливо стоявшему там венику с совком, доживающим свои лучшие времена перед отправкой на пенсию, а благодаря полёту из-под опытной руки баскетболистки окончательно превращаются в мусор вместе с остатками здравых мыслей.
Замедленные реакции когда-нибудь добьют окончательно. Сугуру подобным часто грешит, но до этого всё не казалось настолько… впечатляющим и в миллиард раз особенным, чем в прошлую пятницу или месяц назад, когда с порога в её лицо оказался брошен лифчик сразу вместе с коробкой новой игровой приставки в качестве компенсации за моральный ущерб.
Так можно подумать, что не такая уж Сатору и бессовестная засранка, однако и эта мысль терпит крушение, разбиваясь «Титаником» об айсберг суровой реальности, разворачивающейся перед глазами прямо здесь и прямо сейчас.
Всего лишь Годжо, запутавшаяся в халате, взявшимся неизвестно откуда. Видимо, с дверной ручки стащила, дабы прикрыться, но менее бессовестной её это не делает ни в коем случае. Достаточно коротком, чтобы откровенно зависнуть на острых коленках в синяках и изгибе бёдер, до середины прикрытых небесно-голубой шёлковой тканью. Гето невольно сглатывает вязкую слюну, отведя глаза в сторону, кулаки сжимает и отсчитывает в мыслях до ста, уже заранее понимая, что эта партия вслепую проиграна.
Будто специально создана кем-то Свыше для неё. Визуальное составляющее превышает все допустимые отметки «отлично» и переходит в категорию «смертельно опасного проклятия».
Ведь не может быть человек настолько горячим, чтобы уносило крышу и не возвращало обратно. Не может быть в нём собрано всё самое любимое, отшлифовано и огранено самым дорогим бриллиантом в мире и самым блестящим, чтобы смотреть было больно и ярко до жжения слизистой.
И это всё перед ней. Наказание за мысли грешные слишком сладкое, так и просится с языка слететь какая-нибудь колкость, но приходится прикусить язык и не залить столешницу слюной. Да где это видано? Неужели Небеса решили проявить милость и всего лишь подкинуть ей зрительный оргазм и закрыть в квартире с самим бухим очарованием, с кем бы, будь её воля, Сугуру неделями не вылезала из постели, мучила томительной истомой и сутками любовалась тату на её теле.
И плевать, что кому-то через несколько часов на пары вставать, а она буквально ощущает на себе внутренних демонов среди синевы в прекрасных глазах на свете, и отвечает тем же, всё ещё не вставая со стула. Будто приклеена, но так без разницы сейчас. Переминающаяся с ноги на ногу Годжо интересует Гето больше отошедших на задний план проблем, с ними можно и разобраться позже, она уверена в этом.
Но только не в своей выдержке и вязком коме в горле, глотнув который вместе с горечью сигареты, Сугуру облизывает губы, перехватывая взор, направленный на свой рот пристально, будто готовится сделать в нём дыру или сожрать.
Не то чтобы против, нисколько, очень даже «за».
Никаких здравых мыслей не водится, да и вряд ли они существовали в этой черепной коробке, а один из сладких снов, кажется, начинает сбываться в реальности.
Гето не успевает пискнуть, как оказывается прижатой к столешнице поясницей, стоит предохранителям Годжо слететь к чертям собачьи, руки Сатору зарываются в вороновы пряди и тянут резко назад, пока губы жмутся к её губам и целуют, без церемоний проталкивая язык меж зубов и сплетаясь с её в танце из борьбы и лёгкой игры, окрашивая полость алкогольным привкусам. От этого подкашиваются ноги, горит синим пламенем внутри костры довольных суккубов и сдавленный полустон с губ срывается: поцелуи нравятся, а с Годжо всё воспринимается по-особенному и нравится куда сильнее, чем с кем-то другим. В них Гето раствориться готова, обхватывая тонкую талию, по ощущениям, на которой можно с лёгкостью сомкнуть друг с другом большие пальцы. Она с не меньшим пылом отвечает, вжимая её в себя и меняясь местами, отчего прижатой к твердой поверхности из красного дерева оказывается уже Сатору, великолепная в своей развратной пьяной красоте.
Сугуру видит желание, неприкрытое и чистое, в глазах, ощущает это каждой покрытой мурашками клеткой, если не больше, в расплавленных радужках подмечает смесь из искреннего интереса, вожделения и чего-то ещё, что пока не понимает, но это позже. Ад пуст: все ёкаи сконцентрировались в конкретной точке — в моменте между ними, и менять что-либо уже просто поздно.
Ни когда поцелуй перерастает просто по щелчку пальцев в сокрушительный природный пожар, сметающий на своём пути всё и ничего после себя живого не оставляющий. Гето жмётся губами к шее, размашисто лижет солоноватую кожу ключицы в обилии родинок и микроскопических шрамиках, пальцами обводя веточки и лепесточки на бедре до дрожи и «как же, блядь, хорошо» и чувствуя себя потерянной в собственном Раю, где всё сводится к конфетному привкусу, и насыщаться им она готова вечно, если божество перед ней ещё раз так сладко и вкусно застонет, податливо выгнувшись навстречу.
Музыка для ушей и ещё одна причина как можно скорее залюбить этого человека, пока ничего не мешает осуществить это. Гето терпением славится отменным, но не в этот раз — на его месте чёрная дыра размером с пять галактик, куда засасывает с каждой секундой в расплавленном воздухе. Или у Годжо оно также отсутствует. Или сразу у обоих, потерявшихся в моменте столь насыщенном.
Ведь нет ничего лучше, чем отбросить мешающие ограничители и избавить поскуливающую Сатору от куска тряпок, нашедшего своё пристанище у ножек стола, куда та жмётся бёдрами, удобно усаживаясь и раздвигая ноги для удобства, пока Гето на несколько мгновений отстраняется в попытках отдышаться, набрать живительного прохладного воздуха в прокуренные лёгкие, и возможности не упускает разглядеть преподнесённый на блюдечке подарок судьбы.
Не удержавшись, присвистывает — тут только слепой не скончается, а она уже готова кончить с позором в штаны второй раз за несколько часов. Какой стыд.
Ведь когда ещё увидишь пьяную, возбуждённую Годжо Сатору, чьи покрасневшие губы и наливающаяся космосом дальним кожа под подборожком кричат всеми световыми сигналами о потрясающих поцелуях, поднимая самооценку и самоуверенность Гето до небывалых высот. Перед ней ёбаное совершенство во всём своём великолепии прямо на столе с раздвинутыми ногами сидит, демонстрируя влажные, блестящие в свете люстры, складочки вульвы, и всё, буквально всё кричит об искренности этого желания, ничем не прикрытого, и так на душе становится гораздо спокойнее и теплится надежда, что с приходом похмелья не придёт сожаление о случившимся и не окажется в грустной статистике круглым числом.
Гето точно откинется от перевозбуждения до тридцати, и во всём будет виноват лишь один человек на всём белом свете.
Фарфоровая кожа полностью нагого тела тянет оставить след и расцеловать каждую клеточку, искусать и заласкать по миллиметру, накрывает с головой невиданным порывом жадности, с каким Сугуру вылизывает затвердевший зажатый между большим и указательным сосок, свободной рукой перекатывая упругую горячую плоть между пальцами, и Годжо практически скулит, хватается за её голову и заставляет вжаться в неё полностью, разводя бёдра шире и прижимаясь влажной промежностью к пупку.
В низу живота от огнём горит, во рту пустыня, а в голове кроме имени и стонов ничего хорошего нет. Незнание куда деть руки убивает, ведь хочется везде и сразу погладить, ощутить каждую неровность так близко и горячо, что ничего приличного в голове и очередное короткое замыкание. Наигравшись с грудью, хотя она не уверена, что это её надоест когда-либо, и вообще Сатору надо памятник возвести за идеальность, Гето цепляется за трясущиеся сочные ляжки, оглаживая большими пальцами тазовые косточки, на колени опускается с приходящим осознанием, что теперь не она контролирует всё, а Годжо, смотрящая так, будто целого мира мало.
Будто впервые видит и трезвеет. Взгляд проясняется, щёки краснеют ещё больше — Сатору скончается как личность и кончит с позором от одного лишь вида Гето на коленях перед ней, чьё лицо между своих бёдер в этом беспорядке ощущать чертовски странно и одновременно с этим дико горячо.
Будто специально подогревает интерес к последующему акту близости и дразнит, щекоча ноготками дорожку светлых волос ниже пупка, оттягивает неизбежный момент и легонько дует на клитор. Годжо своим не совсем трезвым разумом понимает слёту, насколько сильно там, в самом низу, мокро, и насколько же это из-за неё, ведь иначе бы так самодовольно из своей ловушки, чуть зажатая бёдрами, не пялилась до желания задушить её без сожаления. Это была бы слишком красивая и одновременно глупая смерть для такой извращенки, кому только повод дай сделать приятно ртом. Сатору трётся о приоткрывшиеся губы, теряя связь с реальностью в момент, стоит языку начать ласкать её в манере самого развратного поцелуя из всех существующих, втянув в рот клитор, а двум пальцам одновременно с этим проникнуть во влагалище, начиная растягивать на манер ножниц и двигаться на третий-пятый-десятый счёт, и от этого всего становится невыносимее и жарче.
Всё вокруг — чёртова карусель и сюжет слишком хорошего, высокобюджетного порнофильма. Ощущения настолько сильные, что кажется, будто момент длится вечно и не должен заканчиваться, а этой девушки слишком много. Гето творит что-то нереальное, отчего Сатору подбрасывает на месте, цепляется то за края столешницы, то зарывается в волосы и практически усаживается на лицо, ощущая себя на седьмом небе среди простреленных звёзд. Не совсем осознанно — больше в порыве, и это оказывает на Годжо должный эффект настоящим животным скулежом и мямлящим «пожалуйста».
Хрип срывается с губ сам собой. От искушения, конечно же, от хлюпающих звуков в воздухе градус выше нормы и ничего святого в этом всём нет, кроме удовольствия в венах.
В противном случае у Сатору не чувствовала себя сейчас настолько хорошо и потоки нецензурной брани не вырывала из горла по кускам, не пыталась взять всё и сразу, умоляя «ещё, ещё и ещё» продолжать, а Гето бы не ускоряла темп ласки, касаясь себя с не меньшей отдачей через пижамные штаны, улавливая ритм и следуя ему в ответ, оттягивая кульминацию до сладкой истомы и мучительного нетерпения, заставляющего всё внутри трепетать и продолжать выбивать из горла такие чарующие звуки.
— Гето, — бездумный скулёж раздаётся над головой, приводит к пониманию, и это имеет сакральный смысл, когда Гето трёт свой пульсирующий клитор так правильно, приближаясь к разрядке, ускоряет движения языка напротив неё и отключает Годжо от реальности за несколько долгих секунд, за которые та успевает прокричать её имя и рухнуть назад, сжав по инерции голову Сугуру с обеих сторон бёдрами.
Положение с этого ракурса и само наличие раскрасневшегося безобразия буквально роняет её с небес на землю и дальше куда-то за пределы мира.
Оргазм затуманивает глаза до темноты и ощущается настолько сильным, будто рождаешься заново и не понимаешь, как освобождение может быть настолько колоссальным и сбивающим с ног. Влага — она чувствует и всеми фибрами и волосками на теле и давит всхлип — стекает по бёдрами каплями.
Годжо всё ещё сжимает эту голову коленями и не до конца осознаёт, как сильно пульсирует в чужих висках, как сильно грохочет сердце и как сильно водопадом текут из глаз слёзы, и как же Гето сейчас прекрасно быть действительно похороненной под тяжестью веса бёдер распластанной на столе Сатору.
— Всё в порядке? — голос под давлением кожи приглушён, но это не так уж и важно. Гето слегка хлопает по бёдрам, прося ослабить хватку, и через несколько секунд, как до Годжо доходит смысл, возвышается во весь рост. Тыльной стороной ладони вытирает рот и на глазах ошеломлённой оргазменной негой Сатору собирает естественную смазку языком, искренне наслаждаясь этим.
— Спрашиваешь так, будто не ты довела меня до охуенного оргазма только что, — слабая, но искренняя улыбка с мелькнувшим осознание окрашивает губы Годжо, и та кое-как принимает вертикальное положение, всё ещё оставаясь на столе. На поиск халата времени не тратит, догадываясь, что лишняя ткань сейчас ни к чему, а момент располагает на откровенность как нельзя кстати.
Да и чего Гето там не видела?
Смотрит всё ещё ошалевши, дико, но довольной кошкой ластится, устроив голову на бедре заместо подушки. Весьма удобной, к слову, иначе бы не складывалось впечатление нахождения в уютном тёплом коконе среди собственного маленького мира.
— Ну, раз так, тогда как ещё одного раунда, но уже в кровати и после того, как мы сходим на какое-нибудь сопливое свидание, где я буду вести себя показательно вежливо и не думать о твоём громком рте?
Гето вбрасывает это просто так, к слову, слабо улыбаясь. Но в глаза заглядывать боится, чуть в сторону отводит, боясь увидеть пренебрежение, сомнение в искренности или что-то такое. Зная Сатору и то, что та многие вещи вокруг воспринимает как одну сплошную шутку, можно сказать, что опасение имеет место быть. Непонятно, какая реакция может быть.
Между ними — всё сложно, не считая совместной жизни длиной в несколько лет и огромного скачка сразу вперёд в подобии отношений, всё ещё дружеских.
И непонятно, куда заведёт всё это и через сколько в колледже раструбят о засосах на шее Годжо, мигом отбив у поклонников желание липнуть к той в присутствии наблюдающей молча коршуном Гето.
— Кто бы говорил про рот. Давай сходим куда-нибудь, а дальше время покажет, кто мы: одногруппники, друзья или спим по любви. — Годжо на это лишь улыбается, заключив лицо Гето в ладони и стирая выступившие от волнения и переизбытка чувств солёные дорожки в уголках глаз, оставшиеся только между ними и больше никем.
И это кажется самой правильной вещью за четыре года под одной крышей.