-
В один прекрасный день разбились звонко все мои мечты. Хотя...не стану лукавить, всего одна, но её ценность была слишком высока, что в ту секунду, как она сорвалась хрусталём, за ней цепью полетели и все остальные. Это случается, когда вся жизнь в какой-то период в качестве своего эпицентра ставит одного человека, когда всё остальное тонкими паутинными ниточками призрачной мечты привязано накрепко к нему, а он берёт и покидает твою жизнь, толком и не побывав в ней.
А день тот был действительно прекрасен. Он во всём великолепии ослепительно вспыхнул отказом того самого человека и стал красиво потухать, неспешно уходя в вечность, где затеряется в скором времени, но оставит большой, глубокий и кровавый отпечаток в моей душе.
О, те его слова отказа! Они не резко распороли грудную клетку. Они медленно и плавно вошли туда остриём ножа, безболезненно-тихо открывая свежую рану, которая сию же секунду начала вязко сочиться нежной красной рекой. А я в ответ ему призналась в чём-то большем, чем влечение, и напоследок пряности добавила — отчаянное "прощайте", надеясь и впрямь его не видеть больше, с болью жгучей совладая, давясь слезами, что так и хотели проступить наружу. Но клятва есть клятва, и я, по началу, сдержала её, нацепив и привязав искреннюю улыбку, как это делают все гордые взрослые. Но ночь есть ночь, она сильнее всех, и вот тогда внутренний ребёнок осознал всю трагедию и драму и завыл, завыл горько и слезливо под громкую музыку.
И всё бы ничего, ведь так и нужно, так могло произойти, и ты, скажут, должна была быть готова ко всему, даже к такому. Да-да, клянусь, божусь — была! Но к новой встрече с тем, с кем распрощался скорбно и не так давно — никак, простите, нет. Совсем никак.
Не имею ни малейшего понятия, почему Вселенная так решила поиграть с моей персоной, но что-то явно передёрнуло рычаг. Или звёзды выстроились по-другому, нелепо. Или мир вдруг перевернулся, да так, что оказался ко мне спиной. Или что-то там ещё произошло в этой печке выплавления наших судеб-сосудов, но по стечению обстоятельств нам суждено было вновь встретиться после всех тех моих признаний и его колючего отказа от окунания в чувства.
Я поднимаюсь, задыхаясь, на чёртов седьмой этаж. И нет, не от количества ступенек — от сумасшедшего предвкушения встречи, которой лучше бы состояться до всех моих слов, а лучше вообще бы больше не случаться.
И всё так глупо, безысходно, вокруг такие же студенты, как и я — бегут, несутся за своими зачётами, оценками, а я средь них одна, беззащитна и с ещё не зажившей раной. Боюсь, как бы не толкнули — ещё разболится, окаянная.
Немыслимо, невероятно, странно — скорее, так себя и ощущаю, пока взбираюсь, будто на гору, по этим злосчастным ступеням, ведущим меня напрямую в ад смущения и стыда за тем только, чтобы проставить в зачётную книжку одну несчастную оценку, подпись, название предмета.
Ещё один пролёт и сотня выражений лиц, сочувствующих мне, будто насквозь видно по мне, что произошло. И неуютно так от этого, холодно, будто я иду нагая и краснею от летящих на меня взглядов-птиц.
Последние десять ступенек. Сейчас, как никогда, хочется домой, в кровать, под одеяло да с музыкой, да чтоб молотом била по ушам, заглушая бесстыжие мысли, но нет! Я сильнее, я знаю — преодолею. Всего лишь парочка секунд, минута, может, и я сорвусь с места да убегу от него, поскорее, подальше, навсегда.
В висках гудит, а у горла бьются три сердца. От любого нечаянного прикосновения с пробегающим мимо человеком становится мерзко, я чуть не падаю — удерживаюсь, иначе и нельзя. Себе, подругам всё же обещала сильной быть и пережить вот этот страшный момент. Поистине страшный и до безумия непереносимый, как аллергия, вспыхнувшая большими, пульсирующими, вспухшими от красноты болячками по всему телу, и все до жжения сладкого чешутся.
Вдыхаю воздух и стучусь в заветную дверь. Слышу приветственное и доброжелательное "войдите". Ещё бы, он же пока не знает, кто явился, черт подери.
Прикрываю глаза, сглатываю с трудом звёздную пыль, что уже успела покрыть всё горло лишь от предчувствия встречи с ним.
Захожу, закрывая мягко дверь, и поднимаю взгляд, смотрю в его глаза — по-прежнему манящие, такие же глубоко-карие и желанные, как для ребёнка сверкающий прозрачной или цветной карамелью леденец-петушок.
В меня летит что-то от него. Я не знаю, что именно, и больше даже не пытаюсь понять. Так хочется верить, что это — взгляд ласкающий, но ошибаться тоже надоело по поводу эмоций этого человека.
Между нами лишь осколки лежат, на которых стою я одна и истекаю кровью молча.
Одно простое слово "здравствуйте" слетает с моих губ, с его — тихое и мягкое "угу" на выдохе. Указывает мне на стул, безмолвно приглашая присесть. Я же — горю. Горю от чувств, а из-за них от стыда. Не хочу задерживаться здесь надолго, хоть и всё ещё жажду видеть его ежечасно перед собой, неважно в каком состоянии, главное — живым.
Зачем-то он встаёт и подходит к двери. По звукам понимаю, что запирает её. Становится страшнее, ещё более невыносимо, я начинаю задыхаться от смирения, от осознания, что попала в плен.
Оглядываю его большой компьютерный класс — агрегатов здесь с десяток, если не больше. Считаю — раз, два, три, всего тринадцать. О небо, чёртово число! А я всегда видела в его глазах дьявольского бога, поэтому и соблазнилась чудом противоречия, уживающегося в одной душе.
Не замечаю из-за потока своих мыслей, как он уже закончил минутное дело проставления оценки "отлично" и отложил куда-то в сторону мой студенческий документ. Он садится на угол стола, возле меня, скрещивает руки на груди и вонзает в меня свой взгляд-лезвие. Вздрагиваю вся, покрываясь полностью проклятыми мурашками. Яркий свет от блеска его глаз ослепляет меня — я тупо всматриваюсь в него, но вижу сквозь, не отображая реальность. Молчание висит порядка десяти секунд, и те тянутся толстой резиной.
Превозмогая давящую прессом боль, я вспарываю убившую в этой комнате время тишину.
— Думается мне, что уже всё обсуждено, — не слыша толком себя, говорю я, а по его глазам вижу, что ещё далеко не всё сказано. И что-то мучает меня внутри, пытаясь выпотрошить душу, и нервы тоже на пределе, и в тот же момент смирение обнимает — и всё это один бредовый сон, из которого я бешено рвусь сбежать.
Он молчит. Внезапно, резко берёт недалеко стоящий стул и пододвигает ко мне, усаживается. Я разворачиваюсь, влево, к нему навстречу. Мы смотрим друг на друга, я — с большой серьёзностью, он — с каким-то неизвестным мне видом насмешки, что может мне всего лишь казаться.
— Все эти Ваши "откровенно говоря" по-настоящему меня не удивили, если уж говорить начистоту, — излагал тихо он, даже как-то нежно, от чего я успокаивалась и даже расслаблялась, но всё ещё томительно ожидала чего-то внезапного, молниеносного, но это меня не пугало, как могло делать раньше. У меня появлялось некое ощущение владычества над ситуацией. Что-то подсказывало мне, что теперь решать предстоит мне, и главное — решать правильно.
— И повторюсь, подобное есть неизбежное приложение к моей профессии. Но...
Тут сердце вновь неистово застучало, по венам побежал щекотливый огонёк.
— Но то, что было написано Вами напоследок, к моему удивлению, покачнуло мои привычные представления о такой типичной и часто случающейся ситуации. А Ваше "прощайте" и подавно ужаснуло меня.
Он вдруг замолк и уставился на меня — желал, чтобы я ему помогла. Но нет.
— Я внимательно слежу за Вашей мыслью. Продолжайте.
Он вздохнул, повеяло самоиронией, что, как говорила наша преподаватель по русскому, обнадёживает.
— Как Вы уже наверняка поняли, я действительно попадал в подобные ситуации, и все они быстро заканчивались, потому что все они были однотипны и неизбежно печальны, ибо все, скажем, претендентки были одинаковы и...
От последних слов меня накрыла обида, да и он сам, кажется, почувствовал горечь от сказанного.
— Извините, но я не намерена всё это выслушивать, мистер, — я дернулась с места, но не успела встать, так как мои запястья были вмиг зажаты его мощными пальцами.
— Нет, постойте. Простите, я начал этот разговор, возможно, не так, но только потому, что я не знаю, как его начать. Зато знаю, как продолжить.
Я с жадностью заглядывала в его глаза, выжидая нетерпеливо чего-то заветного, что должно прошить, как игла швейной машинки, мою вселенную.
— Дело в том, что человек, естественно, не хочет терять того, кто испытывает к нему глубокие чувства, и...
— Вы лжёте, — я прервала его. — Вы отреклись от моих. И так делают многие, ибо они не хотят себя обременять ненужными им чувствами, которыми они никогда не смогут проникнуться в ответ.
— Послушайте, — он всё не отпускал мои запястья, крепко сжимая их, — но я хочу проникнуться чувствами к Вам. Да, сейчас у меня их нет, но Вы мне писали, что...
— Какая уже теперь разница, что я Вам писала? Забудьте об этом моём порыве. Забудьте о моих чувствах и живите дальше, найдите ту, которая первая их в Вас вызовет, это будет гораздо приятнее, чем насильно заставлять себя проводить время в моей компании, — я говорила с отчаянием и злостью, в душе крича, что согласна на все его предложения. Мысленно я уже была его. Целую вечность.
— Вы не понимаете! Ко мне не испытывали таких чувств, которые испытываете Вы, мне не знакомо это было до Вас, и...
— Я не говорила подобного Вам! — Снова прервала его я. — С чего Вы это взяли? — Я стала выдёргивать руки из его стальных пальцев. В какую-то секунду я успешно вырвалась и поспешила к двери, тут же напоровшись на забытый факт, что она была заперта. Резко развернувшись к нему, я огнём посмотрела в его глаза.
— Откройте и выпустите меня, наконец, из этого пекла.
От последнего слова меня, будто действительно ошпарило, я не ожидала от себя подобных вещей. Я вообще вела себя как-то нетипично, глупо, по-женски.
Он вскочил с места, подлетев ко мне и выставив руки вперед, подперев ими стену около моих плеч.
— Скажите это! — Потребовал он.
— Нет! Зачем всё это? Наша история завершилась, не успев начаться, так пусть так и продолжается, — воскликнула я, будто взвыла, а слёзы подступили комом к горлу, смешиваясь со звёздной пылью.
— Неужели всё прошло?
— Да! Я такая же, как все те, что водили Вас за нос, — нагло лгала я, захлёбываясь слезами.
— Я не верю Вам! — Он ударил ладонью по стене от злости. — Вы любите меня? Скажите правду! Ведь часть её Вы всё равно открыли!
— Вы делаете мне больно! Хотите причинить ещё больше? Ну, так пожалуйста! Ловите! Я люблю Вас! — Сдалась я, выкрикнув, и сползла по стене, сжавшись в комок на полу и вытерев слёзы.
Я будто попала в ад, прошла чистилище и вышла вновь на свет.
В этой комнате слишком жарко и влажно, да ещё и он рядом — тот, что заставил вырвать душу и презентовать ему.
Он опустился на корточки передо мной, я подняла на него свой ненавидящий его взгляд.
— А я хочу Вас полюбить, дорогая. Видите, я уже называю Вас, как нужно, — он улыбнулся, мне стало едко-обидно, я ощутила, что потеряла свою ценность в своих же глазах.
— Откуда нам знать, как нужно? И уж тем более Вам. Всё, что было нужно — это оставить друг друга в покое и не мучить друг друга.
— Но тогда мучились бы Вы.
— А Вам-то какое до этого дело? — Презрительно кидала я ему.
— Не знаю, милая, не знаю.
— Да прекратите же Вы! — Скривилась я, будто от боли, и закрылась от него руками, откинувши голову на стену, холод которой вонзился в мозг ледяным клинком.
Он молчал. Я взглянула на него вновь, он как-то скромно потирал подбородок, осознавая, что ляпнул глупость; в глазах сияло что-то неясное, запутанное — держу пари, он сам запутался.
Как непривычно видеть его таким. Всегда был горд собой, своим умом и внешностью, достижениями, был уверен в себе. А что сейчас? Сидит перед своей студенткой (уже бывшей), почти на полу и выглядит невероятно нелепо, как мальчишка (в свои-то двадцать девять), и не ведает, что ещё сказать, как оправдаться. А ведь этот человек знает ответы на все вопросы, по крайней мере мне так видится.
— Вот, держите Ваш документ, — совершенно неожиданно он потянулся к столу, чуть привстав, и притянул ловким движением пальца этот документ к себе. Я вяло взяла из его рук зачётную книжку и засунула в сумку.
— Вы меня убиваете. Я не могу Вас понять, — призналась я слабым, чуть хриплым и тихим, голосом. Все силы в тот момент покинули меня, будто я до этого не говорила, а сражалась. Сражалась в поту и крови, отчаянно выставляя перед собой щит, но в самый последний момент убрала его и дала оппоненту вонзить в меня свой же меч. А теперь я сижу и медленно умираю, истекая горячей кровью чувств к тому же врагу.
— Я сам себя часто не понимаю и с удовольствием бы сбежал от себя.
— Прекратите же Вы врать! — Я произнесла это точно так же, как Калугина с обидой швырнула Новосельцеву: "Почему Вы постоянно врёте?". — Вы слишком высоко себя цените и любите, уж поверьте, самоуверенность давно оставила большой след на Вашем лице. Из Вас так и хлещет высокомерная гордость своей гениальностью.
Возможно, это было грубовато, но я всегда хотела ему это сказать. И он был ошарашен эдаким заявлением, усмехнувшись. Его взгляд снова пронзил меня копьём, молнией, стрелой, кончик чего был смазан ядом, так удачно синтезирующимся с моей душой и остающимся там навек.
— Что ж, надеюсь, Вы поможете мне полюбить кого-то, кроме меня самого.
Я бессильно дышала, взирая на того, кого любила больше жизни и в то же время люто ненавидела его за то, что он ещё не полюбил меня.