Арсюша

I

     Жизнь Александра Евгеньевича набирала обороты, дела понемногу шли в гору, а было ему еще только двадцать шесть лет. Он уже четыре года как окончил университет и теперь работал по специальности в неплохой должности, имел достаток и состоял на хорошем счету у начальства, а потому искренне довольствовался своим положением. Александр обладал душой широкой и дружной, сближался с достойными людьми, провел уже три верных года с милой спутницей жизни и, в общем, считал себя счастливым.

     Ждали гостей. Александр в предвкушении веселого вечера не мог усидеть на месте; он ходил из комнаты в комнату без дела и только мешал своей хозяюшке, Лизе. Девушка наводила последние штрихи в квартире: там прикрыла дверцу тумбы, коснулась занавески, здесь поправила ковер, плед дивана и далее в том же духе. Всюду был включен свет, приятно пахло духами, а за окном, в тонком разрезе меж штор, осталась темь зимнего вечера.

     Вскоре друг за другом стали раздаваться звонки в дверь и на коврике, в прихожей, уже не помещалась вся обувь. Рукопожатия, обнимания, радостные улыбки, смех; поднялся говор: все говорили без передышки, почти одновременно и со всеми сразу, толкали понарошку друг дружку в бока, шутили, строили гримасы – вечер начался!

     Александр часто собирал у себя друзей, всегда почти одних и тех же: самых хороших друзей, так что компания веселая, сплоченная, гуляла не первый раз и выработала уже со временем свой сценарий. Сходили все вместе в магазин, вернулись, приготовили стол и сели праздновать встречу. Затем приступили ко всевозможным играм: подвижным, настольным; играли искренне, без стеснения и открыто, не скрывая детей внутри самих себя. Потом прогулка по улице с толканиями в сугробы, снежками, подножками, кражей шапок и перчаток.

     Когда компания прогуливалась, шел вальсирующий крупный снег, который так удобно ловить ртом. Весь этот снег был принесен в прихожую на одежде, ботинках и даже в карманах. Далее снова стол, снова игры.

     В первом часу ночи все разместились в зале: кто на диване, кто в компьютерном кресле, кто прямо на белом мягком ковре с длинными ворсинками. Силы покидали, глаза предательски слипались, и разражалась эпидемия зевоты, но расходиться никому не хотелось. Поэтому разговаривали. Разговор уже был не многоголосый и непрерывный, как в начале вечера; теперь говорили тихо, спокойно и по очереди, остальные слушали.

     Рассказывали, вспоминали - вспомнили студенческие годы. Из одногруппников Александра были двое: Аня и Денис, пара - сошлись они еще на первом курсе. Перечислили забавные истории, ситуации и моменты. Принялись вспоминать затем всех преподавателей, их привычки, странности. Стали припоминать тех, с кем учились.

     Денис рассказывал что-то интересное про одногруппника, все слушали в полудреме, но Аня вдруг произнесла: «Арсюша...» Произнесла и замолкла, странно и печально глядя на Дениса. Все молчали.

     - Ребята! Ребят, я же хотел вам показать... - неожиданно приподнялся на диване и возбужденно начал Александр, - то есть прочитать хотел и рассказать про Арсения. Я еще в прошлые разы хотел, да все как-то... Точно–точно! Спасибо, Ань.

     - Что? О чем? Кто? – раздались многие удивленные голоса.

     - Про Арсения, Сеню, нашего одногруппника.

     - Подожди, что прочитать? – спросила Аня.

     - Сейчас, сейчас... Я хотел... Стойте! – Александр волновался - Слушайте, тут целая история! Я все хотел каждый раз, да откладывал, - он помолчал, - Если вы не против, могу рассказать... только, наверное, будет долго.

     Все переглянулись.

     - Ну давай-давай, расскажи, – согласились гости.

     - Саня, так прочитать то ты что хотел? – не успокаивалась Аня.

     - Сейчас... Ань, Денис, вы почти все знаете, кроме вот, - Александр искал что-то в своем телефоне, - в общем, кроме одной истории. Мне Сеня рассказал её, она про него... Он все записал еще давно и потом показал мне и скинул, ну то есть я сам попросил мне скинуть.

     - Что? Что там? Расскажи, пожалуйста, Саша! – не вытерпела Аня, - Расскажи все целиком ребятам, мы с Денисом все равно будем слушать, честно слово, тут ведь... такое – голос ее сорвался.

     - Да-да, сейчас, я ищу... Арсений, Сенька – он учился вместе с нами, я с ним хорошо тогда дружил. Интересный человек, и... Но я хочу рассказать все по порядку. Нашел! – Александр оторвался от телефона и поглядел на всех, - Я хочу вначале прочитать эту историю, она про Сеню, и он сам ее записал, еще когда в школе учился. Денис, Ань, вы никогда ее не слышали, он рассказал мне курсе на 4, вроде бы...

     - Давай-давай – просили голоса.

     - Читай, Саша! – просила Аня.

     Александр выпрямил спину и начал читать.

II

_____

     Я родился и рос в селе небольшом, с одним магазином и, дай Бог, полтора тысячами жителями. Школа у нас была только начальной - четыре класса, а в пятый я уже пошел в другом селе, покрупнее.

     Новая школа казалась огромной, многолюдной, хотя на деле все было не так – детская восприимчивость. Конечно, она была много крупнее моей бывшей школы, тут учили до 9 и 11 классов, но в сравнении со школами городскими и она была ни о чем. Здесь самый большой класс составляли 15 детей, и это было ого-го!

     Благодаря своей стеснительности и какой-то деревянистости я за весь пятый класс только еле как сошелся со своими новыми одноклассниками. Остального же я, кажется, не заметил за год ничего - проглядел, будто все время смотрел в пол. Тут учились мои старшие друзья, которые как-то пытались меня продвинуть, но я стеснялся, отнекивался, и в общем, мне было не до того.

     На летних каникулах после 5-го класса я много времени проводил на улице со «старшиками», ведь учился уже вместе с ними в новой школе и был таким образом «достоин»; от них то я и начал слышать про какую-то Юлю, которая будто бы очень красива и будто бы учиться с нами в одной школе, но которую я, как и все прочее, за целый год не заметил.

     Особенно много говорил про очаровательную девочку Дима - мой лучший друг из старших. На тот момент он уже закончил 9 классов, и ему было досадно покидать школу, пока там училась Юля, но до 11 класса он бы не остался «ни в коем случае». Мне же предстояло обучаться там еще добрых шесть лет, а потому Дима, найдя во мне своего последователя, все лето наставлял меня на путь истинный - передавал молодому поколению знание и опыт, так сказать. Наставления его, однако, всегда плавно сменялись красивой девочкой Юлей, и мой учитель забывался.

_____

     В шестом классе я почувствовал себя увереннее и только тогда начал понемногу вливаться, осматриваться и запоминать: места, события, людей. Я не забыл летние поучения Димы, и потому старался держаться прямо, твердо; и конечно же я помнил, что где-то в этих стенах должна быть рядом со мной удивительной красоты девочка, о которой я знал лишь то, что она учиться теперь в 9 классе. Мне было любопытно взглянуть на нее и разобраться, как она могла заставить Диму все лето говорить о себе.

     Я не знал больше о Юли ровно ничего, но на первой же «линейке», всматриваясь по очереди в каждую девятиклассницу, отыскал ее (тут я поясню: «линейки» собирались у нас в квадратном холле второго этажа, поэтому ученики размещались вдоль стен от 5-го до 11-го классов против часовой стрелки. Шестой и девятый классы, таким образом, стояли практически напротив). Я был на сто процентов уверен, что не прогадал – да я даже об этом ни раз не задумался, всё и так было очевидно.

     Не знаю, что именно сыграло тут главную роль: то ли то, что Юля была, и в правду, изумительно красивой, то ли то, что про её красоту целое лето я слушал из уст влюбленного мальчика. Это не важно. Я сам влюбился в нее по уши!

     Тогда, «на линейке», я не ощутил странное незнакомое чувство, начинавшее терзать меня приятно и мучительно одновременно, как некоторые описывают первую любовь, нет. Наоборот, после нескольких секунд пристального всматривания это уже был не я – сразу, моментально. Там уже стоял кто-то непонятный, больной с затуманившимся рассудком и одной мыслью в голове: «Она!» Казалось, вместе с сердцем во мне теперь билось все подряд: все органы, жилы, кровь, сама душа.

     Что мог я тогда? Это была старшеклассница! Такая взрослая, выше меня почти на пол головы (а ведь я считался высоким для своего возраста), стройная, одетая так просто, но, казалось, каждая вещь на ней не могла быть заменена более подходящей – особенно та легкая кофточка мягкого, пастельного цвета. Гладкая белая кожа шеи, лица, румянец на щечках с ямочками; небольшой изящный носик, чуть-чуть вздернутый, что только украшало; голубые глаза, весело глядящие из-под длинных пышных ресниц; волосы светлые, косичками, казались такими же мягкими, как цвет кофточки... Короче, я был сражен наповал.

     Спрошу еще раз – что мог я тогда? Я мог тогда, после этой злополучной «линейки», только удивлять окружающих своей странностью и как помешанный глядеть на свой предмет обожания неотрывно, открыто и... даже неподвижно. Глядеть и думать о том, что стоит Ей только сказать слово или сделать движение, и мы вместе перенесемся в какой-то чудный, добрый мир, где все понятно, легко и воздушно, так, каковой казалась она сама – легкой и воздушной.

_____

      Думаю, понятно, что если на вас вдруг прямо и без движения начали смотреть, то вы рано или поздно заметите это. Так Юля заметила меня. Нет, это было не на «линейке», а уже потом, даже не знаю, в тот же ли день, но, думается, времени прошло немного. Обычно она стояла с подругами в холле второго этажа, возле одного из двух больших окон – тогда-то я и наблюдал вдоволь, находясь неподалеку, один.

      В такой-то момент, когда она стояла у окна и глядела в телефон, а я рассматривал её всю в мельчайших подробностях, она первый раз обратила на меня внимание. Причем я так увлекся ее ручкой и пальчиками, державшими телефон, что не заметил, как она подняла на меня голову. Когда я взглянул ей в лицо, ее прекрасные, но в тот момент такие «карательные» глаза уже глядели в мои. Это был удар! Удар, который я не смог так сходу сдержать. Я вроде бы стоял на месте, но в то же время, казалось мне, был перевернут с ног наголову; в лицо и глаза прыснул нестерпимый стыд, взор затуманился, все поплыло, и... и я скорее убежал.

      Такое неожиданное и ужасное! обстоятельство принудило меня на время спасовать, и я прятался, боясь переходить из кабинета в кабинет. Однако это продлилось недолго, и вскоре меня что-то снова заставляло глядеть на нее. Теперь я глядел осторожно, исподтишка, выбирая моменты, чтобы остаться инкогнито. Но, о Боже - она угадывала, читала меня полностью и перехватывала раз за разом мой взгляд! И раз за разом я скрывался из ее поля зрения.

      Бедам не было конца: я клянусь, она начала первая глядеть на меня! Когда я просто проходил с одноклассниками или на той же «линейке», не важно – она глядела! Она даже улыбалась, приподнимала бровь - коварно улыбалась! Меня это измучивало, истерзывало, изводило! Я, наконец, перестал понимать, куда девать себя, и начал, как год тому назад, глядеть все больше в пол.

      Может я и начал тогда параноить, но, божусь, она словно специально стала чаще попадаться мне на глаза! В очереди столовой, в раздевалке у входа, на лестнице - да везде! Везде она, она, она – и в моей голове: «Она! Она! Она!» Я чувствовал, что не выдерживаю.

_____

     Дело было еще в том, что после той несчастной «линейки», поставившей меня напротив Неё, ее образ перешел в мое сознание. Я дружил с ней, спрашивал ее, слушал ее, любовался ей – и все это внутри моей головы происходило в то время, пока я натыкался на острые шипы ее коварного взгляда, видел эту приподнятую бровь, которых не было у моей воображаемой Юли! Это-то самое меня добивало, это несовпадение, эта неправдоподобность действительности! Встречая такое ложное явление, я ощущал подкатывающийся к горлу ком; наворачивались слезы, а сердце, казалось, кто-то сжимал своей огромной мохнатой рукой и не отпускал; становилось жаль всех подряд: себя, воображаемую девочку в голове, весь свет.

      Честно не помню, сколько продолжалось такое мое состояние, только вся эта как будто нарастающая гроза и буря вылилась в один момент в следующее происшествие. Я поднимался по одной из лестниц на второй этаж; я был один, как и всё последнее время. Лестница эта считалась «второй», так как находилась не у входа, а в глубине здания. Со второго этажа спускалась Юля с подругами; я услышал их приближающиеся голоса много раньше, чем они сами вышли на лестницу, и уже мирился поэтому со своим несчастьем; я готовился молча, глядя в пол, пройти в миллиметре от нее!

     Вот она уже была рядом, уже не спеша спускалась мне на встречу (как я понимал по голосам) и, наверняка, прожигала меня взглядом. Ее голос раздался у самого моего уха... и вдруг... меня словно убили – кто-то ухватил меня за руку, за запястье! Я встал, как вкопанный, поднял глаза - это была она! Она держала мою руку, и мы стояли посредине лестницы, а ее подружки спускались ниже. Я был пойман, как заяц лисой, и теперь беспомощно жался, ждал, пока мне прокусят шею и пустят первую кровь. Я ещё раз быстро взглянул на нее – она была прекрасна.

     «Сеня! Ты что бегаешь от меня? Ты меня что, боишься?» - проговорила она сладким голосом, улыбаясь всё так же коварно, но бровь ее теперь не была приподнята - она чуть прищурила глаза.

     Первые мои мысли: «Так близко, так близко! Боже!» Во мне сработал какой-то защитный механизм, не давший разорваться моим натянутым нервам. Я ощутил состояние, похожее на сон, когда можешь управлять собой только до и после, а во время него лишь наблюдаешь.

     Вот что решил за меня сделать мой организм: я с силой вырвал у нее свою руку и чуть ли не с яростью сказал: «Не трогай меня!» Далее ноги скорее понесли меня вверх по лестнице. Я не оглядывался, но слушал и слышал, как она посмеялась и сказала: «Ах вот ты какой!» Всё.

     Очнулся я уже на втором этаже, в паре шагов от двери на лестницу. И вот опять: во мне резко сжалось сердце, к горлу подкатил ком, слезы, жалость ко всему и, в первую очередь, к себе. Слезы прыснули, я заколебался, стараясь успокоиться, но мне помог звонок на урок; он стал для меня чем-то вроде холодного душа. Нельзя было прийти заплаканным в класс! Я затих в считанные секунды, а по пути аккуратно вытирал слезы – я знал, что не стоит сильно растирать лицо.

     Весь урок я слышал этот «холодный» звонок, ее слова: «Боишься», «Бегаешь», «Ах вот ты какой!», затем ее смех, затем звонок, снова слова и снова смех ее накладывается на звонок, и они сливаются в единый звук – я его помню и сейчас, клянусь! Но я не в силах описать его, да и к чему?

_____

     После этого происшествия всё, по сути, оставалось прежним, но мне стало немного легче - возможно, так помогли те быстрые слезы. Я даже чувствовал, что окреп, будто организм мой, хотя еще и не победил до конца внутри себя какой-то вирус, однако выиграл ключевое сражение, и перевес перешел на нашу сторону. Задышалось легче. Мой рассудок возвращался ко мне.

     Несмотря на хорошие признаки исцеления, я по-прежнему любил Её. Просто я будто повзрослел на пару годочков, но это лишь показало мне дело с другой стороны, и я понял, что люблю - люблю еще сильнее и отчетливее. Но сил бороться с собой еще не было; я по-старому глядел исподтишка, избегал, боялся и мучился.

     Теперь я стал словно хитрее и аккуратнее и понимал, что у меня получается наслаждаться ею незаметно для нее самой. Редко я доводил до ошибки с моей стороны - только когда находил в ней что-то новое, такое же прекрасное, как и все остальное, и искал место в своей душе, куда бы поместить это найденное новое – тогда я засматривался и был уличен (например, помню, как засмотрелся на выбившейся тонкий локон волос, упавший ей на щеку и прикасавшейся к ее носику).

     Не знаю, честно не знаю, что двигало Ей, чего она хотела от меня (я боюсь подумать, что она лишь удовлетворяла свое самолюбие или подкармливала злобного зверька под сердцем), но вскоре меня постигло новое происшествие. На «длинной перемене», когда все идут кушать, я сидел в классе и ждал своей очереди. Я знал, что выходить не было смысла, так как сам класс находился возле столовой, перед которой всегда толпился народ, в основном старшеклассники. Там могла быть она со всеми своими одноклассниками – это опасно.

     Тем более это было опасно, что и половина моего класса, в основном все мальчики, тоже находились там - а подавать новых поводов для насмешек я не имел желания. Да, насмешки уже давно настигли меня! Конечно, я ведь не был на столько искусен, чтобы скрывать ото всех. Я был обычным влюбленным школьником.

     Она зашла в мой класс... Я обомлел. Зашла и мило заговорила с моими одноклассницами - ни взгляда на меня! Я сразу же хотел было выйти, но она, проходя мимо моей парты, хитрым движением своей легкой ручки оставила перед моими глазами скомканный клочок бумажки. Боже! Я был уверен, что это видят все: все девочки, все оставшиеся мальчики. Я посчитал это концом!

     Мой организм знал, что делать. Я молниеносно схватил бумажку и зажал в кулак; я даже выждал определенное время, пока Юля проходила мимо моей парты. Я встал, оглянулся и удивился: никто не смеялся, никто не тыкал пальцем, даже смотрели немногие - и то смотрели, только потому что я заскрипел стулом, пока вставал. Непостижимо! Какая она могущественная! Как проворачивает такие дела перед носом у всех!

     Я вышел из класса, прибежал в «переодевалку» возле спортзала, посмотрел – пусто, зашел, развернул записку и впился в нее глазами. Я не помню текста дословно, но в нем она упрекала меня, ругала за то, что я веду себя как ребенок, стесняюсь и убегаю от нее! «Ты как маленький мальчик» - писала она. Но каким, ровным, нежным, мягким почерком писала она это! Она писала мне! Я перечитывал каждую строчку, не понимая с первого раза.

     «Я на тебя сильно обиделась. Я перестану обращать на тебя внимание», - следовало дальше в записке. Это довело меня до слез, но я не разревелся – достижение. Она писала, что хотела дружить со мной. «Ты же хочешь со мной дружить?» - спрашивала она. Да! Да! Я хотел с ней дружить, но это легче было делать в воображении! Действительность зашугала меня, в реальности все было сложным и страшным!

     Записка заканчивалась как-то так: «Если хочешь со мной дружить, то подари мне шоколадку». Подарить шоколадку! Она добавляла еще: «Только подари сам, отдай мне в руки!» Все – это, очевидно, был конец.

     Я пришел в класс с красными глазами, пристыженный и чувствовал огорчение - оно медленно и противно растекалось по мне; Юли там уже не было, и это меня немного облегчило.

_____

     Помню в день, когда я получил записку, уже дома я много думал. Во мне как будто проснулся трезво мыслящий взрослый человек; даже сейчас у меня не всегда получается так хладнокровно размышлять. Я всё думал: «Она просит шоколадку, зачем? Что-то ей нужно от меня. Нет–нет, я не могу ей нравиться, хотя бы даже просто, как симпатичный человек, я же... несимпатичный». Я задавал себе вопрос: «А стоит ли вообще дарить ей эту шоколадку и дружиться с ней?» В общем, её просьба даже такому ребенку, какой я был тогда, показалась настолько пустой и словно обличающей, что просьбой этой она меня серьезно спугнула и поколебала даже само ядро её главных сил во мне.

     То было днем, но настала ночь. Как я раскаивался за эти мысли ночью! Как терзал себя и как любил Её! «Бедняжка, она просто хочет шоколадку. Может никто не дарит ей шоколадки или ей запрещают их есть», - думал я, и слезы жалости заполняли глаза. Да, трезвомыслящий человек во мне явно заснул быстрее меня самого.

     Следующие дня три или четыре я прожил как в страшном сне – Она перестала обращать на меня внимание! Да, я мог бы тогда беспрепятственно любоваться ей, не обжигаясь перекрестным взглядом, но... Она стала уходить от меня. Как только я взглядывал на неё, она уходила! И странно мне было, как она понимала, не смотря на меня, что я тут? Я не мог разгадать этой тайны, но она уходила, все время...

     Это меня победило. Я был сломлен, мне хотелось рыдать, хотелось кинуться к ней в ноги и умолять простить меня! Помню, этот момент произошел на уроке математики, когда я думал о ней. Всё случилось быстро, как переламывается ветка у дерева – такая ветка переломилась где-то во мне. Я еле вытерпел до перемены! Я побежал ее искать, и я бы бросился к ней в ноги на виду у всех, клянусь! Судьба, слава Богу, не дала мне такого шанса, и я не нашел Юлю на той перемене. Так я выиграл время, за которое собрал остатки душевных сил.

     После школы я выпросил сто рублей у отца. На мое счастье он не больно интересовался, для чего мне деньги, иначе бы я наговорил такой ерунды, после которой родители решили бы, что их сын закурил. Я купил шоколадку, выбрав с самой красивой оберткой, в тайне принес домой и спрятал в холодильнике; затем стащил ее утром и аккуратно, так, чтобы не сломать по дороге, положил в рюкзак.

     Весь день я не мог решиться пойти и подарить эту шоколадку, от которой на душе у меня было только горько. Весь день я проходил с рюкзаком за плечами, говоря всем, что забываю оставлять его в классе (я не хотел доставать шоколадку при одноклассниках) и почти весь день не видел Юли, а ведь мне нужно было застать ее одну!

     Во мне стала расти злоба на самого себя, я нагрубил что-то однокласснику в тот день. После всех уроков, когда я вскоре должен был уехать из школы, злоба достигла своего максимума во мне – отчаяния. Я знал, что у старших классов чаще больше уроков, и надеялся, что сегодня такой день. Мне повезло, если можно так сказать – я отыскал Её класс на первом этаже, в кабинете иностранного языка.

     Дверь в кабинет была открыта, слышались голоса: хихикали девочки и басили мальчики. Я бы простоял у двери бесконечно, если бы не осознавал, что в любую секунду прозвенит звонок, и шанс будет упущен. Я вошел. Все замолкли и посмотрели на меня. Мальчишки что-то крикнули мне, но я ничего не слышал и не видел - все слилось в общую массу. Вдруг я услышал ее голос, она крикнула: «Сеня!», и я увидел ее сидящей на парте в кругу подружек.

     Юля встала с парты и пошла мне на встречу с зачатком победной улыбки на лице. О, она знала, почему я пришел! Еще не видя шоколадки, знала! Иначе бы я и не пришел никогда в жизни. И она знала, что без ее помощи под гнетом взглядов старшеклассников я скорее убегу, чем решусь. Поэтому она помогла.

     - Ура! Ты принес мне шоколадку? Да? Я знаю, что принес! Принес? – громко и весело спросила она, подходя ближе ко мне.

     - Да, - ответил я тихо, еле-еле дыша.

     Она вся победно просияла, распространяя свою красоту в этом сиянии, а у меня только сильнее забилось сердце и закружилась голова.

     - Давай! Давай её быстрее мне! – сказал она и протянула руку.

     Я достал шоколадку из рюкзака, болезненно осознавая, что делаю это «при всех!», и отдал ей. Все молчали в классе, глядя на нас, как мне казалось - может быть это было и не так, я ничего не замечал теперь, а смотрел лишь на нее, как на единственное спасение.

     Юля подняла шоколадку над головой, даже не взглянув на нее, круто повернулась к подружкам и сказала торжествующе: «Шоколадку мне принес!» Затем она кинула шоколадку на ближайшую парту, та звучно приземлилась, и мне стало так грустно в тот момент. Я ведь так лелеял эту шоколадку, бережно носил, как ребенка. Ведь это шоколадка для нее!

     Не успел я поразмышлять над этим, как она схватила меня за запястье, прямо как в тот раз на лестнице, сказала: «пойдем скорее!» и потащила за собой из класса. Я еле поспевал за ней, мы шли молча, спеша. Мы остановились в пустом холле первого этаже перед единственным там окном. В холле было темновато, особенно по углам, но через окно поступал слабый осенний свет пасмурного дня. Там, за окном, виднелся школьный двор с футбольным полем и беговой дорожкой вокруг; по всюду лежали желтые листья.

     Она стала говорить со мной. Она говорила быстро, много и часто смеялась.

     - Ты молодец, Сеня, спасибо за шоколадку! Знаешь, как я ждала? – говорила она, и потом следовало много всего, чего я не в состоянии был запомнить.

     - Ах Сеня! Как долго ты решался! – продолжала она, - Ну, ну, это ничего. Теперь мы друзья с тобой, да, Сеня? – она взяла меня за ладонь и ждала ответа, глядя на меня с чуть наклоненной набок головкой.

     Какая теплая, приятная ладонь! Мне казалось, я останусь без руки.

     - Да, - отвечал я, боясь поднять на нее глаза.

     Она заметила это. Ну конечно, она видела все!

     - Ну, Сеня, посмотри на меня. Не бойся, Сеня, посмотри, посмотри!

     Я взглянул – она продолжала сиять тою победною улыбкой. Волосы ее ужасно красиво скользили по идеальной линии скул и падали ей на плечи. Боже, насколько красива она была. Мне кажется, тогда я не мог осознать целиком, насколько.

     У меня не хватало духа глядеть на нее, и я все отводил взгляд; но она заставляла смотреть.

     - Ты больше не будешь меня стесняться, Сеня? – спрашивал она затем; и всё одним и тем же тоном, каким взрослые говорят с миленьким ребенком.

     - Нет.

     - Честно!?

     - Да.

     - Скажи «обещаю».

     - Обещаю, - отвечал я, сгорая со стыда.

     Далее снова она говорила, говорила и говорила. Увы, я только слушал, не запоминая, потому что в это время проводил перекличку оставшихся во мне сил, объединял их, бедных моих солдат, которых она разбила сегодня наголову. Её вопросы были как атаки, каждый вопрос – испытание, и пока она говорила, я брал тайм-аут.

     После последних ее расспросов, я ощущал подкатывающий к горлу ком.

     - Я тебе нравлюсь? – неожиданно спросила она, прервав этим свою болтовню, и сжала крепче мою ладонь.

     Меня ударило, словно током! Я молчал. Она затрясла мою руку.

     - Ну, Сеня! Ты пообещал мне!

     - Да, - помолчав, выпалил я, еле сдерживаясь.

     - Ура, Сеня! – немного вскрикнула она и рассмеялась. - Сильно? – спросила затем.

     Я было стал молчать.

     - Ну, Сеня, сильно!?

     - Да, - кажется, после этого «да» она заметила, что я чуть не плачу.

     - Ты чего, Сеня, ты расстроился из-за меня? Ты чего, Сеня? – стала спрашивать она, но это лишь подливало масло в огонь, и я бы точно заплакал к превеликому стыду своему.

     Зазвенел звонок на урок – спасение! Только он заставил меня не расплакаться. После звонка Юля вся будто просияла новым импульсом, вся шелохнулась, распрямилась, слегка взмахнула головой и сказал мне: «Обними меня, Сеня». Коварные полуулыбка и огонек прищуренных глаз ее проявились на секунду и в миг пропали - она чуть рассмеялась. Я растерялся совершенно, но она уже говорила: «Быстрее, Сеня, я же тебе нравлюсь. Обними!»

     Я резко подался вперед и обнял ее, быстрее спрятал свою голову ей за спину. Кажется, я сделал это крайне неловко. От её волос и одежды веяло свежестью, среди которой гулял приятный запах духов, это родило во мне какие-то новые ощущения, опьяняющие, дурманящие – голова кружилась. Её легкая кофточка, к которой я прижался, была такой же мягкой, как и ее цвет, пушистой, как и вся Она!

     Юля снова слегка рассмеялась, взяла меня за плечи, отстранила от себя, немного потрясла из стороны в сторону, наверное, чтобы отрезвить, и убежала в класс.

     Я, шатаясь, тоже пошел куда-то, затем опомнился и побежал собираться домой.

_____

     С того дня я был окончательно побежден, и в жизни моей словно началась новая эпоха – счастливая эпоха. «Моя Юля», как называл я ее про себя, улыбалась мне, звала меня, дружила и говорила со мной! Я не мог полностью поверить в свое счастье.

     Юля стала подходить ко мне при всех! Она заходила в мой класс на перемене и забирала меня с собой, вела в круг своих подружек и там, среди этих взрослых девочек, делала со мной, что хотела. Она играла моими волосами, затем поправляла мне прическу, одежду, обнимала меня, опиралась на меня руками. В общем, я был игрушкой, мебелью. Но как же мне все это нравилось! Прикосновения её доставляли мне блаженство, они были приятны и пробирали до мозга костей – я каждый раз ощущал мурашки, волосы мои будто дыбились, и я замирал, молился, чтобы это продолжалось как можно дольше.

     Первое время, после того неловкого объятия, я еще продолжал ужасно стесняться «Мою Юлю», но уже не боялся; я больше не видел в ее взгляде наказания, кары. Стеснение это теперь доставляло мне удовольствие, а не муку. Мой стыд нравился ей, я понимал это даже тогда - смутно, но понимал; ее забавляли мои красные уши и слезы на глазах. О, коварная!

     Так проходила неделя за неделей, и... я привык. Я совершенно перестал стыдиться, я ходил гордо, прямо, с сияющим счастьем лицом. Мне завидовали. Как мне завидовали все мальчишки из класса! Все их насмешки и выходки сменились желанием моей дружбы, они расспрашивали меня о Ней, слушали молча. Даже девочки стали поглядывать на меня каким-то новым, странным взглядом и всё больше замолкали при мне. Я ощущал себя на вершине.

     Я начал ходить за «Моей Юлей» хвостиком, первый заговаривал с ней, смеялся при ней, надрывая живот. Она часто болтала со мной наедине, особенно когда перестала интересоваться вопросами обо мне. В такие моменты она рассказывала все подряд: о подругах, о гулянках, секретничала со мной (говорила, кто из ее подружек ей нравится, а кто нет, и в том же духе). Я слушал ее и находился в дурмане, я совсем ничего не запоминал и лишь наслаждался звуком ее милого голосочка - он воспринимался мной как прекрасная музыка. Я только слушал, слушал – пьянел, пьянел.

     Умные люди часто говорят: «хорошего понемногу» или «у всего есть свой конец». Это горькая истина, о которой я тогда не знал или не хотел знать; я просто жил, чувствовал за спиной крылья, и с лица моего не сходила улыбка. Но на то она и истина, что верна и всегда подтверждается! Счастье мое длилось недолго.

_____

     Пошла вторая учебная четверть, и во второй половине ноября выпал первый снег. Снег этот, думается мне, засыпав футбольное поле, беговую дорожку и все бедные желтые листья, которые я видел тогда из окна, перед тем, как обнять «Мою Юлю», засыпал и ее интерес ко мне.

     Юля стала реже болтать со мной – гораздо реже! Она уже не заходила в мой класс и не забирала меня; мне приходилось самому ее отыскивать и прибиваться к ней, как спасительно прибивается в шторм корабль к пристани. Да, я до сих пор горел ей, я жаждал ее, я не мог спокойно существовать вне ее присутствия; и главное - как же я к ней привязался! «Не сотвори себе кумира», - говорят. Моего кумира сотворил не я, его сотворили сами небесные силы, против которых у меня не было шанса выстоять.

     Вскоре Юля стала разговаривать со мной только тогда, когда у нее появлялись «порывы поболтать», и она, по привычке, избирала для этого меня. Такие порывы были редки, и я мучился из-за уменьшения внимания. Я искал этому объяснения, утешал себя. «Это ничего» - говорил я себе. «Это только на время» - говорил я.

     Да, это было тяжело, но терпимо и легче сносилось мной, чем то первое время, когда я боялся и любил одновременно. Но, как уже известно, бедам моим не было конца, и я ждал беды. Беда пришла.

     В один прекрасный день, наслаждаясь голосом «Моей Юли», я вдруг начал улавливать смысл ее слов – с чего бы это? Я прислушался и, боже мой - я осознал, что ей нравится старшеклассник!

     Старшеклассника этого звали Артем, он был всегда центром любой компании старших, был высоким, красивым, спортивным, громкоголосым; он хорошо шутил и имел еще миллион положительных качеств, которых я насчитывал тогда.

     Вскоре «порывы поболтать» у «Моей Юли» участились, но говорила она только об Артеме... Теперь-то я не мог наслаждаться музыкой ее голоса; я ужасно терзался и запоминал каждое ее слово о нем. Каждое слово въедалось в меня и убивало изнутри!

     Как я понимал из болтовни, Артем не обращал внимания на «Мою Юлю», и это меня несказанно радовало. Я с замиранием ждал, я жаждал услышать из ее слов подтверждения, и, когда слышал, какой-то бедный больной рабочий скидывал с моей души по одному тяжелому, шероховатому камню, который долго-долго летел вниз, в бездонную прорву, и карябал стенки этой прорвы.

     Скоро, очень скоро, настало и то время, когда «Моя Юля» принялась отмахиваться от меня, как от надоедливой мухи. Сначала это происходило не так резко, деликатно что ли: она просто отправляла меня обратно в класс и говорила, что занята или что-то в этом роде. Я уходил всегда с болью, каждый шаг в противоположную от нее стороны давался с трудом, но деваться было некуда, и я уходил.

     Как - то раз, когда она на «большой перемене» отправила меня в класс, я не выдержал и решил вернуться к ней. Просто я сидел в классе и не понимал, для чего? Я не видел смысла в окружающем, когда она не была рядом – я пошел снова к «Моей Юле». Я нашел ее возле кабинета, «организаторской», как его все называли – кабинета для подготовки к различным мероприятиям (кабинет этот передавался по наследству в нашей школе от одного выпускного класса к другому и часто использовался просто для посиделок – о, настало время, когда и я теперь сижу там на каждой перемене). Я нашел ее возле двери «организаторской», она уже схватилась за ручку, чтобы войти туда, но тут увидела меня и остановилась. Остановился и я и поглядел на нее - ее милые брови нахмурились, губки дернулись, и она крикнула мне: «Арсений, иди в свой класс! Я сказала тебе, что мне некогда!». Сказала, зашла в кабинет и хлопнула дверью. Я был застрелен.

     Снова страх! Эти хмурящиеся прекрасные брови, эти алые губы, нетерпеливое подергивание которых я увидел впервые, этот злобный огонь в глазах – все это превратило меня в раба, в того, кем я был изначально, когда увидел ее на той проклятой «линейке». Это отвержение меня уничтожило, вкопало, вбило в землю по самую голову, да и ту я больше не смел поднимать в ее присутствии.

     Я снова только кидал робкий, жалкий взгляд на нее при возможности, не смея открыть рта. В общем, все вернулось в исходное состояние, как разглаживается вода после залетевшего в нее камня – страх, мучение, слезы. Теперь, казалось мне, больнее было вдвойне, так как я уже вкусил счастья. Хотелось горько плакать.

_____

     Увы, я не устану повторять - бедам моим не было конца. «Моя Юля» стала встречаться с Артемом. Об это вдруг все и сразу заговорили в школе, все-все. Мои одноклассники шептались и смотрели на меня, но у них еще не хватало смелости дразнить меня в открытую после того, как я добрые два месяца стоял на вершине, а они с услужливостью заглядывали мне в глаза.

     Я не верил, не мог, не хотел и не верил, но все сам прекрасно видел. Я видел их вместе! Видел и не понимал. «Как, почему, зачем?» - спрашивал я себя и воображаемую девочку в своей голове, но ни я сам, ни она не отвечали. Юля и Артем ходили вместе, часто стояли вместе, вокруг них образовывалась огромная компания старшеклассников. Я знал, что среди этих длинных спин, где-то там, за ними, среди этого смеха и голосов, баса старших мальчишек, стоит и она. С ним! А про меня она, увы, совсем позабыла.

     Настали новогодние праздники и каникулы – пора веселья и беззаботства. Но как я мог быть весел и беззаботен, осознавая, что целые две недели! мне придется сидеть в своем селе, не видеть ее и осознавать, что она там, за несколько километров от меня, и там она вместе с ним! (Артем жил в том же селе).

     Я удивляюсь даже сейчас, насколько сильно мог я тогда привязаться к человеку будучи маленьким мальчиком; но меня не отпускало, мне не становилось легче. Вот что со мной сделали ее казни!

     Родители подарили мне подарок на новый год. К сожалению, не помню, что именно. Я помню только, что подарок был небольшой, скромный, и потому был мне так мил; и так мне было жаль своих родителей и жаль, что я не могу искренне порадоваться их подарку, ведь сердце у меня ныло по другому поводу. Мне кажется, они подумали тогда, что подарок мне не понравился, и переживали из-за этого, спрашивали: «Может тебе чего-то хочется, сынок?». Ох, как мне в такие моменты хотелось плакать, как было жаль всех-всех, милых родителей, себя и воображаемую девочку в голове. Но я не мог признаться родителям, чего мне тогда хотелось больше всего на свете.

     Не стоит больше описывать эти две недели. В третьей четверти все было по-прежнему: «Моя Юля» ходила рука об руку с Артемом, я глядел исподтишка и все еще надеялся.

     Но бедам моим... Ладно, я устал повторять. Произошло следующее: я просто увидел, как Они целуются. Это произошло на лестнице, но в этот раз на «главной лестнице». Я по-прежнему поднимался на второй этаж и увидел их – они стояли наверху, на пролете, за открытой дверью - так их не мог никто увидеть со второго этажа, а за лестницей они, видимо, решили следить, но не уследили. Я их увидел!

     Мне сложно описать, что я почувствовал сразу, кажется мне, что опять сработал защитный механизм, отключивший все чувства и восприятия, и я только действовал. Они, заметив меня, перестали целоваться и молча глядели, как я поднимаюсь, а я глядел на них. Сработал механизм, и вместо того, чтобы пройти мимо, я напал с кулаками на Артема. Я хорошо помню, как удачно ударил его в живот, но это не могло его сразить, а только рассердило. Он оттолкнул меня от себя так сильно, что я упал на пол; он закричал на меня. Кажется, он кричал, чтобы я проваливал и называл меня «мелким»; конечно я не могу передать дословно – такое не пишут.

     Я встал на ноги и кинулся на него во второй раз, но уже не нанес никакого удачного удара, ведь противник мой был готов. Вскоре я снова упал, ударившись на этот раз локтем о крашенный красный пол. Острая боль в локте отключила защитный механизм – как не вовремя! Слезы полились из глаз моих, я начал всхлипывать, я не мог удержаться. Я глянул на Нее: она стояла чуть позади Артема, прищурено и задумчиво глядя на меня. Я убежал от них в свой класс.

_____

     Ровно на следующий день, когда я чувствовал себе униженным и уничтоженным в Ее глазах, она неожиданно схватила меня за запястье. Где это было, как – не знаю, потому что я ничего не замечал во круг; в глазах моих и сознании было темно-темно, я просто бродил, заблудившись.

     Она утащила меня за руку в «организаторскую», там не было никого, кроме нас. Она завела меня, закрыла за нами дверь и встала между мной и дверью. Я пытался выйти – она не давала. Все происходило молча. Я еще был в потемках, но в один момент, взглянув на нее, осознал, что со мной, осознал, что я перед ней! Я – униженный, растоптанный стою перед ней! Я кинулся к двери, но она меня схватила и обняла крепко-крепко, так, что я не мог шелохнуться. Тут было не столько ее силы, сколько какого-то парализующего действия: мягкость кофты, запах духов и свежести, близость маленького ушка с сережкой в форме луны. Я бился в объятиях недолго и затих, как постепенно затихает жертва в плену змеи. Тело мое ослабло, голова закружилась.

     «Ты меня любишь, Сеня!» - сказала она почти шепотом, удивленно и таким тоном, каким говорят вслух люди сами себе, поняв свою ошибку. Таким тоном произнес, наверное, Ньютон: «Притяжение!», когда яблоко упало ему на голову.

     «Значит так сильно!» - продолжила она. – «Я не ожидала...»

     Я снова забился в ее объятиях и снова затих. Молчали.

     Затем она начала говорить быстро-быстро тихим голосочком: «Сеня, милый, прости меня, пожалуйста, не обижайся на меня! Понимаешь, я вот такая, я плохая, я не могу по-другому, видишь?» Она продолжала говорить и говорить о том, что она дурная, плохая, недостойная; о том, что я хороший, и чтобы я не обращал на нее больше никогда внимания.

     У меня полились слезы, мне хотелось разрыдаться безудержно и сказать ей, что все это не правда, что она хорошая, самая лучшая! Но я говорил это только воображаемой девочке в голове, а Ей не мог сказать, не хватало сил. Юля увидела, что я плачу. «Ну, ну, Сенечка, миленький, не плачь, не плачь, Сеня... Я дура... Дура!» - залепетала она почти шепотом над моим ухом. По спине моей от этого прошло холодом, обдало мурашками.

     Юля задумалась на мгновение о чем-то и проговорила потом: «Хочешь я тебя поцелую?» и быстро поцеловала меня в щеку. Боже, что она делала? Сумасшедшая!

     Я до сих пор помню и ощущаю ее поцелуй на щеке – это не в стиле сопливых романов, я говорю, как есть: я помню и ощущаю, будто она выжгла мне печать.

     Юля выпустила меня из объятий и ушла.

_____

     Таков был финал. Бедам моим пришел конец, но легче от этого не становилось. Юля встречалась с Артемом; она сама как будто старалась избегать меня, не попадаться мне на глаза, особенно с ним. Да и сам я перестал ее преследовать. Меня мучила привязанность и любовь – это понятно, но, казалось мне, я столько всего пережил, и по-прежнему быть уже не может.

     Вскоре пролетел учебный год, Юля выпустилась из школы, не оставшись в 11 класс, возможно потому что выпускался и Артем, но это не важно. Думаю, не стоило бы говорить и о том, что я закончил шестой класс еле как, на тройки, и это серьезно настерегло моих родителей и учителей.

     Я проучился здесь после тех событий уже четыре года, и остался мне еще один. Тут все по-прежнему, и за это время не происходило со мной ничего примечательного.

     Единственное, что хочется еще рассказать – ситуация, случившаяся сразу после последних описанных событий, в шестом классе. Тогда я еще ходил потерянный, пытался мириться с новыми обстоятельствами моей жизни.

     Ко мне подошел одноклассник Юли, Сергей. Он был большим, крупным, как необтесанная скала. Он подошел и зачем-то крайне неловко начал мне объяснять, что таким девушкам, как Юля всегда, «всегда!» нравятся только такие, с которыми им не скучно, у которых «все есть!» и которым «на все пофиг!». «Поэтому она никогда не встречалась бы с простым, а тем более с мелким, как ты, так что забей» - сказав это, он также неловко ушел от меня.

     Зачем он все это на меня вывалил, тогда я не знал. Теперь, конечно же, знаю – сам он был влюблен в Юлю и словами этими успокаивал не меня, а себя. Видно, и он любил сильно, если решился даже подойти к шестикласснику, найдя в нем брата по несчастью.

     Слова его все же странно на меня подействовали. И, признаюсь, сейчас они действуют тоже.

III

     - Так это же... - начала было чуть ли не криком Аня.

     - Капец, но это же... - начал одновременно с ней Денис.

     Александр энергично замахал руками, прося их замолчать.

     - Стойте, стойте, пожалуйста! Я хочу рассказать все последовательно, – просил он их.

     - Хорошо, хорошо, Саша, рассказывай... но почему ты раньше не показал и не прочитал нам это? – спросила Аня.

     Александр немного сконфузился.

     - Я не знаю, честно... Я все хотел, но откладывал.

     - Но, Саша, это ведь важно! Как ты раньше то не показал?! – продолжала напирать Аня.

     - Я не знаю, не знаю... честно, – оправдывался Александр.

     Другие гости смотрели на трех одногруппников любопытными глазами - им было интересно, почему эта троица так разволновалась после прочитанного?

     - Саня, может дальше расскажешь? – попросил друг Александра, с работы.

     - Да, да, сейчас – ответил он и обратился к одногруппникам, - но вы почти все остальное знаете.

     - Рассказывай, Саша! – воззвала Аня.

     Александр снова выпрямил спину и стал рассказывать, глядя всем по очереди в глаза:

     «Сеня учился вместе с нами, я уже сказал. Я помню, как первый раз его увидел – это было, вроде, в коридоре перед первым занятием на первом курсе. Да. Попробую описать: ну, ростом он был чуть выше меня, волосы какие-то русые что ли, с короткой стрижкой; худой, но, знаете, такой жилистый. Лицо у него чуть вытянуто было к низу, вот так; лоб широкий; глаза... глаза вроде зеленые были...»

     - Да, да, глаза зеленые – подсказала Аня.

     - Да, да – Александр продолжал.

     «Улыбался он, так улыбался – зубы были крупные такие, крепкие, но ровные, зато - вот. Мы как-то сразу с ним сошлись – характерами что ли, не знаю, но подружились хорошо.

     Слушайте, что в нем интереснее всего было, так это то, что он всегда, ну вот просто всегда стремился к большему, чем у него есть. Правда. У него было столько воли, и он не боялся ответственности, поэтому постоянно что-то там себе находил, какие-то дела, причем все дела его были нужными и продвигали его вперед. И все это он еще делал с рвением, прям таким, видимым! Но в тоже самое время он умудрялся быть простым с друзьями, приятным – мне хотелось с ним общаться.

     За три первые года в университете он смог многого достигнуть. Он с первого курса стал везде пробовать себя, везде участвовать: конкурсы там разные, «кейсы», олимпиада. Умудрялся еще и подрабатывать барменом.

     В конце первого семестра, на первом курсе, он выиграл в каком-то традиционном конкурсе – это как бы ничего, но благодаря этому он познакомился с одним серьезным научным руководителем и записался к нему. С этим руководителем они публиковали разные статьи, выходили на конкурсы, поэтому Сенька получал повышенную стипендию.

     После первого курса, вроде бы, Сеня устроился работать в исследовательский институт, в отдел к своему научному руководителю. Так он и работал там потом и на втором курсе, с гибким графиком. Он успевал еще хорошо учиться и набирать баллы на повышенную стипендию. И никогда он не жаловался, что что-то не успевает или что ему трудно, наоборот, всегда был таким свежим, на позитиве!

     Так вот он поднакопил денег и в конце, как бы не соврать, второго курса купил себе машину. Неплохую кстати, но он говорил, что ему помогли родители – не знаю. Летом затем его вроде как перевели на новую должность на работе, и он уже стал полноценно работать.

     На третьем курсе мы все заметили, как он поменялся: стал очень хорошо одеваться, надел цепочку на шею, несколько колец на пальцы. Даже татушку себе набил на запястье. Что еще? А, купил телефон хороший. Но, вот верите - нет, в общении он совсем не поменялся, не зазнавался, ничего вообще! Такой же был приятный, добрый, только чувствовалось в нем, что стал он как будто более уверен в себе, в своих действиях что ли, в силах.

     Потом, в конце третьего курса, он уже смог взять квартиру в ипотеку, неплохую, двухкомнатную. Сам он отнекивался, говорил, мол родители помогают, что брат потом там будет жить, когда закончит школу – не знаю.

     На четвертом курсе мы опять удивились – он смог набрать вес! А ведь всегда был худым. Ну он набрал, конечно, не вот много, но стало заметно, он стал таким, знаете - в теле.

     В общем, что сказать? Он кардинально смог поменять себя и свою жизнь за каких-то три года. Встал на ноги, пока еще учился! Это трудно».

     - Да-а, ребят, он вообще поменялся за три года, – сказал Денис всем остальным.

     - Да, да, – подтверждала Аня.

     Александр видел, что все слушают, и продолжал рассказывать.

     «Вот я сейчас, когда искал этот файл, который читал, увидел дату отправки – 14 марта. Значит за несколько дней до этого мы с одногруппниками собирались у меня, и он мне рассказал эту историю.

     Он всегда оставался у меня после всех, я помню, мы с ним выходили на балкон, стояли, разговаривали с глазу на глаз, что-то размышляли, философствовали, хах. Так вот, а Сеня частенько собирался вместе с нами несмотря на свои дела – умудрялся!

     И вот ребят, представьте, после этого, тогда уже снег растаял, в середине мая где-то это было, я собирал всех у себя. А Сеня пришел с девушкой! Да-а-а, со своей девушкой! Мы все обалдели, потому что он за все четыре года ни разу ни с кем не сходился, и мы как-то к этому привыкли».

     - Да, да, а... - начала возбужденно Аня.

     - Стой, стой, дай я скажу! – перебил Александр.

     Он быстро продолжал:

     «Приходит с ней и представляет нам её: знакомьтесь, говорит, это Юля, моя девушка. Я тогда вообще обалдел! Я сразу же понял, что это за Юля!»

     - А-а-... Да-а-... Это-о, – понеслось со всех сторон.

     - Да-да, – отвечал Александр.

     - Во-о-т, мы поэтому так отреагировали с Денисом, когда Саша прочитал, понимаете! – сказала всем с чувством Аня.

     - Да, да, – отвечали все.

     - Подождите, подождите, – пытался успокоить Александр гостей, которые громко разговорились друг с другом. - Дайте я до расскажу!

     - Давай-давай, рассказывай, Саня – просили многие, успокаиваясь.

     Александр выждал еще немного и продолжил:

     «Поймите, он представляет всем Юлю, а что это за Юля знаю только я один! Ведь он за месяц до этого все рассказал и скинул мне свою историю, но только мне, поэтому никто ничего не знает, и все удивлялись только тому, что Сеня наконец-то нашел себе девушку. Я потом украдкой вытянул у него: а вдруг просто совпадение – нет. Сказал мне, что это она!

     Тогда Сеньке был 21 год, а ей получается... так, шестой, девятый – это три... а ей где-то 24-25. Тогда и Аня с Денисом были».

     - Да в том то и дело! Ребят, представляете, Сеня приводит девушку, и мы все удивляемся, но... я только сегодня узнала... Господи, пять лет! – Аня говорила возбужденно, но в конце у нее потекли слезы.

     Денис стал успокаивать Аню, а все остальные странно поглядели на нее.

     - Простите, простите – говорила он всем, успокаиваясь, - рассказывай лучше дальше, Саш.

     Александр побыстрее начал рассказывать дальше:

     «Я попробую вам ее описать: во-первых, она была очень красивой. Ну вот и описал, хах. Ладно, попытаюсь: она была невысокой, ну для меня и Сени точно, стройной очень; волосы у нее были уже черные, покрасила, видно, прическа такая, ну каре, знаете; макияжа на лице, конечно, много: стрелки, румянец, туш, ну короче, видно, но краситься она умела! Брови у нее как будто нарисованные были, э-э, да я не разбираюсь, извините. Ресницы длинные, глаза голубые, как и сам Сеня писал. Одета тоже была очень хороша: платье такое легкое черное, в белый горошек, кофточка тоже легкая или рубашка это была, не знаю. Черная кожаная куртка и кипенно-белые кроссовки. В общем, ребята, это была прям, ну как сказать, девушка, конечно, но рядом с ней я чувствовал себя ребенком, а вот Сеня ничего, бодро. Так вот он изменился!

     Весь тот вечер Юля вместе с нами играла, мило общалась, но все равно, знаете, чувствовалось что-то такое: ну вот видно было, что она даже не разу от души не засмеялась, по-настоящему! Так... наигранно, словно смотрела на нас, как на детей в песочнице с нашими детскими выходками, но виду не подавала, н-е-т, ни малейшего!»

     - Точно, точно, я помню, и мне так показалось! – сказал Денис.

     - Да-а – подтверждала Аня.

     Александр продолжал:

     «В тот вечер Сеня с Юлей уехали домой очень рано – Сеня никогда раньше так рано не уходил, да что там, он всегда уходил последний! Ну, я знаю, кто влиял на него.

     Ладно рассказываю дальше, это проехали. Сеня жил с Юлей на своей квартире, как он сам рассказывал, и он работал там же – это все, что я знал о нем в то лето, после 4-го курса.

     Мы пришли на пятый, последний курс, и снова все удивились: Арсения вообще было не узнать! И вообще – от слова совсем. Он стал таким спокойным... нет, не так, стал безразличным что ли, каким-то ленивым, движения у него все стали плавные, медленные – пропала искра, пропала активность! Вот в глаза смотришь ему и не видишь в них задора, даже уверенности в них уже не было.

     Сеня перестал заниматься научной деятельностью, начал учиться кое-как, серьезно говорю! Всегда учился на хорошо-отлично, а теперь кое-как – лишь бы закрыть. Стал прогуливать пары – это-то он уж точно никогда не делал раньше.

     Самое обидное было то, что и к нам ко всем он изменился! Это прям чувствовалось. Общался принужденно, улыбался вяло, ну в общем, без души улыбался. Собираться с нами тоже почти перестал, а ведь сам на четвертом курсе говорил, что скоро уже закончиться наша учеба, и поэтому надо чаще собираться! Он даже перестал следить и за собой как будто, начал много курить - прям много.

     За весь последний, пятый, курс он был у меня два раза – это я хорошо помню. Первый раз пришел перед новым годом, но пробыл не долго, совсем недолго и, кажется, сказал, что разболелся живот... или зуб. Второй раз он пришел уже под конец, в апреле.

     В этот второй раз он прилично напился и остался у меня после всех, чего не было уже давно. Мы, как и раньше, вышли с ним на балкон часу во втором - в третьем ночи, стали разговаривать. Но это уже был другой человек! Никаких смешных философских мыслей, ничего! Раньше он всегда, выходя на балкон, глядел на все высотки кругом и удивлялся тому, сколько человек здесь живет. Он всегда говорил, что в одной такой высотке могла бы поместиться вся его деревня – мы даже смеяться начали над ним, так часто он это говорил!

     Теперь же он начал рассказывать мне про проблемы и только про них. Он начал с того, что раскаивается за упущенный год, последний год! Потом говорил про... про Юлю...»

     - Что он говорил, Саш? – не вытерпела Аня.

     - Да много всего, на самом деле. Он говорил: «Понимаешь, Саня, я все сделал, как было надо. Стал таким, какой ей нужен. Я добился всего, что надо было!» Как-то так... и еще говорил: «Квартира у меня, машина, деньги есть, ели с ней досыта, но... видимо, еще что-то им надо, таким, как она!» Во-о-т, в таком роде. А-а, вот еще что говорил: «Или я уже не понимаю... да, я понимаю. Я приелся, обтерся, как старый чехол! Пора менять!» - пытался пересказать дословно Александр.

     - Капец, Саша, он правда так говорил? – спросила Аня удивленно.

     - Да...

     - Но почему ты не рассказывал нам столько времени, Саша!? – продолжала она допрашивать в волнении.

     - Я не знаю... честно, – отвечал Александр в смущении, - Я думал, нельзя...

     - Эх, Саша-а – протянула Аня грустно.

     Александр принялся за рассказ, чтобы сбить свою неловкость:

    «Так вот, он мне все это рассказывал, а я вижу, дело плохо. Я спросил у него, мол, вы что, расстались с Юлей? Он мне ответил, что-то вроде этого: "эх, Санька, если бы ты знал, сколько раз мы расставались и сходились за последнее время! И сколько она... да чего!" Так и сказал: "Да чего!" представляете? Потом он мне сказал: "знаешь, Сань, я смог ее завоевать тогда, полтора года назад, но удержать... не могу... мне не хватает чего-то! Чего?"

      Потом он словно спохватился, что слишком много плачется мне. Он распрощался и уехал. Я пытался удержать, но он не хотел больше оставаться ни в какую».

     - Да-а...сложно, да-да – говорили гости в задумчивости.

     - Капец, это ужас... ужас, – сказала Аня, еле сдерживаясь.

     Александр, видя поднимающийся галдеж, поспешил рассказывать. Он чувствовал, глядя на Аню, что ему на сердце находит тень и становится тяжко:

     «Ребята! Летом, после нашего выпуска, Сеню уволили с работы за то, что он пил и, кажется, что-то натворил! Это было последнее, что я от него узнал, я тогда, помню, просто написал ему, спросил, как он поживает, а он рассказал. Да-а, ребят такая ситуация...

     А в августе он разбился на машине...»

     Аня заплакала, Денис принялся ее утешать, но и его лицо было печально. Александр чувствовал, что ему слишком тяжело на душе.

     - Как? Как разбился? Почему? Что? – рассыпались вопросы гостей.

     - Пьяный, ребят, пьяный разбился... да так еще... прямо на скорости влетел в фонарный столб, на трассе. Машину аж накрутило на него...

IV

     Гости разговорились, поднялась неразбериха: все что-то спрашивали друг у друга и отвечали невпопад. Аня успокаивалась в объятиях Дениса, Александр тоже собирался с силами, пытаясь задавить нарастающую печаль.

     - А как вообще Арсений сошелся с Юлей на четвертом курсе? – спросил кто-то из гостей.

     - Вроде бы Сеня говорил, что ездил на весенние праздники домой, в село, и где-то там встречался с одноклассниками; там и с ней пересекся. Наверное, он ездил в то село, где учился – отвечал Александр грустно.

     - А-а.

     Снова следовали беспорядочные толки и вопросы.

     - А что с Юлей, что-нибудь известно про нее? – спросил опять кто-то из гостей.

     - Да-а, она иногда попадается мне в соц. сетях. Вроде как, она вышла замуж, и у нее уже есть ребенок.

     - А-а.

     Все говорили. Арсений начал рассуждать вслух, не обращаясь, по сути, ни к кому, но скоро гости стали умолкать и вслушиваться:

     «Вот ведь бывает так в мире: всю жизнь человек любил другого человека, всю жизнь отдал на то, чтобы быть с этим человеком... с человеком, который предал его уже один раз. Всю жизнь! А потом быть обманутым второй раз – это просто... ненормально что ли», – он помолчал и продолжил.

     «Ну как же так? Чего ей не хватало? Сенька – он же такой человечище был; Господи, чего ей нужно было еще? Вот и он меня спрашивал тогда, последний раз, на балконе: "Чего? Чего?" Да-а! Неизвестно. Но... но неужели ей нужно было больше того, чего он добился за какие-то четыре года? А чего еще он мог добиться, поддержи она его? Неужели она не понимала, не ценила?

     Такой был человек... а ведь умер так глупо, ни за что по сути! Не смог стерпеть, смириться во второй раз. Э-э-х».

     Все гости уже молчали, и, как только Александр растянул свое последнее «Э-э-х», в зале воцарилась тишина. Аня со слезами на глазах лежала возле Дениса, гости смотрели перед собой в задумчивости, сам Александр сидел все в той же позе с прямой спиной, обнимая подсевшую к нему Лизу, и был словно в гипнозе.

     Одна девушка, Лера, подруга Лизы, с маленькими умными зелеными глазами, очнувшись, оглядела всех неподвижных друзей, затем встретилась взглядом с Аней, на щеках которой остывали слезы, оставлявшие белые полосы, и неожиданно для остальных заговорила своим слабым голоском:

     «Нет, Саш, ты не прав кое в чем. Тут не в этом дело. Арсений не из-за предательства пропал - нет, не поэтому. Вы как будто не видите, странно это», - она прищурила свои глаза и осмотрела всех еще раз, потом продолжила.

     «Знаете, почему с ним так все получилось? Ну смотрите: эта... ситуация, про которую ты нам прочитал, Саш, мне кажется, она как-бы... показала ему цель, цель в жизни что ли. Может и правда, что он любил Юлю - да, но это не вообще важно! Ты же сам говорил, Саш, какой Арсений был на первом курсе – у него была четкая цель: встать на ноги и сделаться... интересным что ли... таким, какой, по его мнению, нужен девушкам и какой нужен был Юле, пока он сам был шестиклассником. Ну да. И он добился этой цели! Он сам говорил тебе, Саш: "Квартира, машина, деньги...", а потом и она... эта девушка. Всё, понимаете? Цель выполнена!»

     Кто-то из гостей хотел что-то возразить или узнать, но Лера продолжала, глядя чаще почему-то на заплаканное лицо Ани с ее большими, грустными и выразительными глазами.

     «Подождите, не перебивайте, слушайте: а потом Юля стала уходить от него, и он... ну, оглянулся как-бы. И что он мог увидеть? Что он, по сути, один? Что время упущено? Что цель, его цель! оказалась фальшивой, какой-то неправильной, ничего не дающей взамен на ее достижение? И тут он опустил руки, заблудился в общем...»

     В зале снова молчали, каждый задумался. Лера продолжила.

     «Эх, а вы знаете, что если бы только подвернулся хоть кто-нибудь: друг, новая любовь, семья; если бы хоть кто-то из них угадал и показал ему другую, настоящую цель – просто жить, просто радоваться, просто любить близких... то тогда его еще можно было бы вытащить что ли... И каким бы он был тогда!?»

     Секундная тишина в зале нарушилась тихим восклицанием Ани: «Арсюша!»; затем она также тихо заплакала. Расплакалась и Лиза, плотнее прижимаясь к Александру, у которого тоже стояли слезинки в глазах.

     Повздыхали.

     Примерно через час разошлись по домам.