Братство крыс

Приглушенный снегом стук копыт обрывается прямо под нашими окнами.

— Мальчишка Келлеров, — сообщает Юг, прислонившись к мутноватому стеклу, чтобы лучше видеть.

Сын палача, тот самый, которого учили на бойне, вбегает в Рыцарский зал, будто за ним черти гонятся и давай что-то тараторить срывающимся голосом.

— Сядь, отдышись, — велю я и наливаю ему теплого меда, благо мы завтракаем и все под рукой. Жду пока напьется и утрет рот.

— Так что там у вас стряслось?

— Отец сказал, мессир, надо сразу выезжать. По дороге вам все расскажу.

— Курт и Мориц — со мной, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Остальные — бегом к Святому Николаю и передайте ему, что мы присоединимся позже.

Древняя дубильня под проваленной крышей доживает свой век на берегу за бойней и новыми кожевенными мануфактурами. Вонь от выделки и окраски кожи въелась навеки — такое ничем не выветрить. Да еще подуло со стороны пороховой мельницы с ее селитряницами — то есть серой, отборнейшим дерьмом и падалью. От заледенелого болота с островками камыша нас отделяют придавленные снегом заросли болиголова. Сам вид таков, что даже красоты Рейна не вызывают желания задержаться — хочется убраться отсюда как можно скорее и как можно дальше. Мысль о том, что скрывается внутри, только усиливает чувство безысходности.

Сначала мы видим хмурых работников, нанятых разобрать постройку. Им есть отчего печалиться: их животы вряд ли набиты, а лица посерели от холода, грязи и переживаний — заплатят сегодня хоть ломаный медяк или отправят домой ни с чем. Здесь же снуют, выделяясь промасленными полотняными балахонами, подручные Келлера из числа золотарей и живодёров. Вид у всех пришибленный, хоть разборчивыми неженками этот народ не назовешь. Навстречу мне спешит сам мастер Йорг.

— Мессир! Пожелать доброго дня язык не поворачивается, храни нас Господь.

— С чего вы вдруг за это взялись среди зимы? — я киваю на дубильню.

— Его светлость хочет на этом месте еще одну пороховую мельницу и селитроварню, — поясняет Келлер.

Чего я не знаю? Неужто пороха перестало хватать на Толстую Брунгильду, единственную пушку Вормса, и целых две кэменские пушки?

— А дубильня уж почитай десять лет как бельмо в глазу. Да и летом с этими миазмами не продохнуть. А еще дивное болотце с мошкарой... его бы тоже осушить.

Заходим внутрь, если можно так сказать: кровля по большей части лежит на полу, что-то от нее уже вытащили на хозяйственный двор, несколько балок упрямо держатся, точно ребра мертвого дракона. Расчищенная дорожка ведет к чану, возле которого толкутся работники. Если не знать, сразу и не поймешь, чем они заняты. А задача у них не из простых ― выковырять из замёрзшей извести трупы.

Детские трупы.

Три высохших, побелевших тельца уже лежат на земляном полу. Младший Келлер рассказал нам всё по пути, но услышанное — ничто рядом с увиденным. К такому никто не готов.

— Теперь можно за шателеном, сынок, — даёт отмашку Келлер и мальчишка со всех ног бежит к коню.

— Решил, что сперва вы должны увидеть, мессир.

— Благодарю, герр Келлер.

— Вот уж не за что, — вздыхает палач, глядя на жуткую находку. — Чан был завален снегом, досками с крыши и всяким хламом. Еле разгребли. Люди, что-то заметили, вытащили первый труп и досмотрели, что он не один. Раньше здесь отмачивали шкуры от остатков мездры и мяса.

— Не слишком ли крепок раствор? — я заглядываю в чан, поднимаю голову на дырявую, местами просевшую кровлю. Небо видно.

— Ваша правда, мессир, — сплевывает коренастый живодёрский начальник Шулер. Потертые перчатки с крагами смыкаются на объемистом пузе.

— Крепок, чертяка. Для кож не годится. Мы таким падаль в ямах пересыпаем, если спалить нельзя... Вони нет, быстро усыхают и разлагаются себе чистенько и почтенно.

— Так и тут поступили, — кивает палач. — Извести не пожалели. А дальше Господь сделал свое дело, — он показывает на остатки крыши. — Дождь загасил известь, что только лучше сберегло тела. Кожу-то разъело, а остальное могло еще долго так пролежать.

— То есть мы не знаем, когда их убили? — я оглядываюсь на Курта, рассматривающего трупы возле чана.

— Да кто ж теперь разберет, ваша милость? — Шулер разводит руками. — Может, месяц назад, может, год, а может, и боле. Кто ж проверял, как известь свое дело делает?

Вздохнув, я сажусь на корточки над детьми. Скелетики, обтянутые высохшей плотью, треснувшая корка извести, точно иней, на лицах. Черты еще угадываются, но сглажены, будто кто-то пытался их стереть. Вряд ли их можно опознать.

 Зато я сразу понимаю, как они умерли. Им хладнокровно свернули шеи, как хозяйки сворачивают шеи цыплятам.

— Близнецы Шмицы не могли оказаться здесь раньше, чем в день своего похищения.

— Да, — соглашается мастер Йорг. — Меньше трех недель. Они должны бы были хорошо сохраниться. Да и стал бы убийца возиться с известью, если от крыши больше дырок, чем крыши? А он только немного чан прикрыл. Крыша была.

— Кто-нибудь знает, когда обвалилась крыша?

— Прошлой зимой, мессир... — припоминает живодер. — Так чтоб совсем. Прорехи-то раньше были, а уж все рухнуло после снегопада... Того что с Дикой Охотой пришел.

— Вот и вопрос, — говорю. — Это не те дети, понятно. Но кто они?

Гальдраставов на стенах дубильни мы находим больше, чем нам надо. Все они почти стерты, то ли временем, то ли чьей-то рукой.

— Хорошо, что я поел утром, — мрачно объявляет нам Мориц. — Потому что я больше не буду есть. Никогда.

— Дело опыта, молодой господин, — уверяет Шулер, похлопывая себя по животу.

— Упаси нас Господь от такого опыта, — говорит палач.

Ждём, когда вытянут всех детей. Их оказывается двенадцать. Двенадцать, а не тринадцать. Состояние трупов примерно одинаковое... Проклятье.

— Были раньше похожие случаи? — спрашиваю я Келлера. — Ничего такого не помните?

— Родители не обращались. А должны бы...

— Сироты, беспризорники? — предполагает начальник живодеров.

Все молчат, и я молчу. Не расписывать же лишний раз про жертвоприношение и что дети должны быть рождены на зимний солнцеворот. А как узнать, когда родились беспризорники? Дети могли быть из приютов, но записывают ли там?

Келлер будто читает мои мысли.

— Предоставим господину шателену проверить монастырские и приходские приюты, мессир. Это в его власти. А вот, кстати, и он.

Штрауб появляется в сопровождении трёх помощников и писаря.

— Мессир? А вы время зря не теряете.

— Утренняя верховая прогулка.

— Понимаю. Странно, что сюда, а не в сторону Кэмена или Чертова Леса. Живописные же места!

Он наклоняется, рассматривая трупы:

— Кто-нибудь объяснит, что, черт возьми, здесь происходит? Свернули шеи и присыпали известью... так, мастер Йорг?

Палач кивает.

— Знаки нашли?

— Да, — говорю.

— Будем считать, что это те самые трупы. Закопайте тихо. Работникам, заплатите по паре грошей.

— Как же это, ваша милость? Без отпевания? — деланно удивляется Шулер. — Да хоть отца Карлхайнца из Святого Эгидия кликнуть, уж ему-то не привыкать.

— По три гроша. Пара гульденов святому отцу, — цедит Штрауб сквозь зубы. — Вы свой гульден тоже получите, Шулер, не обирайте работников. Нам не нужна огласка. Завтра казнь. Не хватало, чтобы люди учинили самосуд... в лучшем случае.

— Их двенадцать, — говорит Мориц. — Двенадцать, а не тринадцать. В прошлом году никто ничего не слышал ни о каких черных жемчужинах.

— Благодарю, юноша. Я не слеп, умею считать, а также сопоставлять даты и события. Но новость о том, что случай не первый, ни к чему хорошему нас не приведет. Вы ведь, мессир, отсюда в Кэмен поедете?

— Да.

— И прекрасно. Меня-то и на порог не пускают.

— Майне передадут вам сегодня вечером, — напоминаю я. — А лучше и вовсе ночью, чтобы лишних поводов не давать.

— Да, лучше, — соглашается шателен. — Показания Майне уже мало что изменят. Но все равно любопытно. Вдруг признается.

Я от Майне ничего, кроме сказок не жду, но будет сюрприз шателену. Больше нам здесь делать нечего.

Посещение «Трех ив» настолько вошло в привычку, что мы уже можем считаться завсегдатаями. Трактир забит, ночуют даже на лавках в общем зале. Судя по разговорам, из Майнца, Маннгейма, Гейдельберга и других окрестных городов съехались все, кому не лень, на ярмарку и казнь чернокнижника Майне. Трудно сказать, какое из событий привлекло больше гостей, но ундины недурно на этом заработают.

— Что это у вас с лицами? — спрашивает Гретель, едва взглянув на нас.

— Надо поговорить. Без свидетелей.

Вилда по своему обыкновению все знает наперед:

— Понятно. Опять у людей что-то стряслось, а виноваты мы.

Оставляю Курта и Морица погреться у очага и выпить горячительного — не повредит после такого утра.

Место без свидетелей находится у проруби, где набирают воду. Лед уже толстый — даже рыбаки выбрались удить. Голодуха с постом и на тонкий лед выгонят, а сейчас сам бог велел. Незамерзшая середина реки — серая, с бурным течением. Рейн кажется живым, громадным змеем в ледяных оковах; водная чешуя нет-нет да и блеснет сталью на солнце.

— Давно ли вы видели Йенса Вайнера? И спрошу, на всякий случай, не прячете ли вы его тут?

— Твои рогатые обормоты весь дом вверх дном перевернули, — Вилда, запахнув плащ поплотнее, хоть ундины не должны бы мерзнуть. — Думаешь, не нашли бы?

Плащ Гретель, напротив, душа нараспашку. Руки беспокойны, будто ищут опору. Что же ты замышляешь, ундина?

— Ты уже Йенса подозреваешь? — заглядывает в глаза.

— Хочу с ним поговорить. Вот и все. Так когда вы его видели последний раз?

— Во вторник, кажется, — вспоминает Гретель.

Прорубь стремительно заполняется рыбой — хоть руками бери. Вот откуда в «Трех ивах» столько рыбных блюд. Рейн приносит дары своим дочерям.

— Скажите мне, дамы, Йенс из ваших?

— Вот у него и спрашивай, — предлагает Вилда.

— Про Элока Шторма у вас спрашивать тоже нет смысла? Со вторника не видели?

— Не видели.

Понятно. Своих тут не сдают. Вижу что-то белесое подо льдом, должно быть огромного сома, но оно быстро уходит в глубину.

— Встретите кого-то из них, передайте, что я хочу поговорить.

— А они с тобой хотят, наймит ты человеческий? — едва не шипит Вилда.

У меня настроение поорать и потопать ногами, но беру себя в руки.

— Кстати, об этом. Хоть я так и не понимаю, чем меня тут постоянно попрекают, но прошу передать вашим, если у них возникнут какие-либо недоразумения с людьми, пусть приходят. Не хочу быть в долгу перед Соседями.

— Одолжение он нам делает, ты смотри, — не унимается Вилда.

— Погоди, мама, это серьезное предложение, мы не можем его отклонить. Передадим. — твердо говорит Гретель. — Если Йенс или Элок объявятся, дам тебе знать. Но, Робар, прошу, не руби сгоряча. Йенс добрый и благородный, ты сам это знаешь... Он безобиден.

— Элок тоже безобиден?

— Этот прощелыга? — уточняет Вилда. — Смотря для кого. Если меня кто-то спросит, то тот еще жеребец.

— Убийства, например, входят в его привычки?

Ундины переглядываются.

— Мы его мало знаем, если уж на то пошло, — признает Гретель.

— Вы видели, чтобы они когда-нибудь разговаривали?

— Кто? Йенс и Элок? — спрашивает Гретель. — Не припомню.

— Я видела их вместе, — говорит Вилда. — Повздорили и Йенс убежал. Но с одним легко повздорить, другой любитель убегать... Если ты теперь решил помогать Народу, — добавляет она помолчав, — то и мы тебе поможем. Отец Рейн дремлет, но мы слышим его сны. Может твой Майне и убил детей, но в Рейне он их не топил. Мы бы знали.

— Что еще вы знаете об этом деле?

— Рейн больше ничего не говорил, — ежится Вилда. — Холод — ужасная вещь.

Гретель срывает с себя плащ и набрасывает на плечи матери. Обнимает, кладет голову ей на плечо.

Если бы у меня была мать, если бы она болела и умирала, удовлетворился бы я подачкой бургомистра, пусть это и целое состояние? Нет, никогда. Допустим, Гретель нашла способ разделаться с папенькой и в дело замешан Элок Шторм, кем бы он ни был, что мне с того?

Уходя, оглядываюсь на ундин. Они стоят рядом и смотрят на рыб в проруби.

Не здороваясь с Хармсом, тяну на себя цепь Майне, заставляю смотреть мне в лицо.

— Дети в дубильне. Кто они? Ты убил их? Когда?

— Что случилось? — вскакивает Тристан.

Майне ненадолго сбивается, но потом продолжает, глядя мне в глаза исподлобья.

— Когда дева Агнесс сказала рыцарю, что с его возлюбленной не все ладно, рыцарь призадумался. Он и раньше замечал, что его дама отличается от других, но не мог понять в чем дело. Тогда он решил проследить за ней.

— Дети в дубильне, — повторяю я. — Кто они? Ты убил их? Когда? Ты проводил там ритуал?

— Однажды дама тайком вышла из замка, а рыцарь скрытно последовал за ней. На берегу озера она сбросила одежды, нырнула в тихие воды. Рыцарь долго ждал, когда она покажется на поверхности, и хотел уже броситься на помощь, но вдруг по воде пошла рябь, и прекрасный белый дракон взмыл в небо. А точнее это была водная драконица — амфиптера, напоминающая ящера, но с изящной птичьей головой. Не было у нее роговой короны и огнедышащей пасти, зато были прекрасные переливчатые перья на крыльях. Амфиптера не была очень большой, но намного превосходила по величине рыцарского коня, а размах ее крыльев поражал воображение.

Отпускаю Майне и сажусь на стол.

— Так что случилось? — спрашивает Тристан шепотом.

Рассказываю ему о трупах в дубильне. В двух словах. На большее меня не хватает.

— Может, мы зря ищем сложные объяснения? — вздыхает Хармс, — Может, у него нет никакой цели? Майне рехнулся и убивал детей. А теперь он совсем рехнулся.

— Самое простое объяснение.

— Но ты так не думаешь?

— Я не знаю, что и думать. Аньес не заговорила?

— Нет.

В дверь скребутся, Хармс открывает и на пороге появляется Лео де Римон.

— Вы и в самом деле здесь, мессир, — на разгоряченном лице неподдельная радость. — Его светлость велел вас разыскать. И нам следует поторопиться. Там как раз стрельбы начинаются.

— Какие ещё стрельбы?

— Как? Вы не знаете? Мадонна де Медичи привезла ручные бомбарды. Новой конструкции, с деревянными прикладами вроде арбалетных...

— Ха, так вот они — красавицы в детских гробиках... и пороховая мельница заодно.

Лео недоуменно моргает и продолжает с того места, на котором остановился.

— Сам мастер не приехал, но его сын и подмастерья сегодня устраивают показательные стрельбы. Не хочу ничего пропустить.

Я, честно говоря, тоже — и любопытно, и без Лоренцы такое дело не обойдется.

— Не хочешь сказку дослушать? — спрашивает Хармс.

— А что тут слушать? Болван убьет прекрасную драконицу и женится на деве Агнесс. И это будет символизировать попрание греха и возвращение на путь добродетели.

Стрельбы устроили в поле за Кэменом. Герцог — сама галантность под ручку с Лоренцей и дочерью. Поодаль придворные и дамы — разноцветные горы бархата, мехов и золота, увенчанные снежными пиками покрывал. Только Катриона натянула зеленый бархатный шаперон, поигрывает длинной корнетой с серебряным бубенчиком на конце и сильно смахивает на шкодливого эльфа. Не встречал ее со времени возвращения в Вормс, что странно.

— А ведь мы давно не виделись, мадам, — раскланиваюсь с тем изяществом, что допускает снег и тяжелая зимняя одежда. — Это я так занят, или вы не появляетесь на людях? Все еще под замком?

— Простыла в Майнце или по дороге... А вы даже не проявили участие, мессир.

— И, должно быть, жестоко за это поплачусь? — сжимаю в ладонях руку, протянутую для поцелуя.

Лео де Римон кашляет у меня за спиной.

— Ах, Лео, и ты тут, — Катриона отнимает руку и протягивает ему.

Куртуазный сумасброд падает на колени в снег. Надо будет и для него список Лекюреля заказать, чтобы чарующее слово, пало на благодатную почву.

— Не буду вам мешать. Впрочем, вас вряд ли огорчит моё отсутствие.

Алый бархатный павильон для дам соорудили на высоте — подальше от орудий, дыма, серных испарений и вероятных обмороков. Рыцари, стража и арбалетчики разместились поближе к веселью. Вижу, что Курт и Мориц уже здесь — как такое пропустить? А вот присутствие Якоба де Берга меня удивляет. Кто у нас теперь назначен Святым Николаем?

Повсюду развели костры, для тепла и приготовления глинтвейна. Поближе к огню и горячительному разместились музыканты. Менестрель, запамятовал, как звать, старательно выводит на французском:

Все же справедливо

Покаялся бы я:

Чересчур строптива

Была любовь моя!

Слишком торопливо

Я кинул те края,

Сам искал разрыва,

Хоть слез ручьи лия.

А теперь, не диво.

Признаюсь, не тая,

Что вдвойне тосклива

Мне жизни колея.

— Эй, мэтр, — бесцеремонно вклиниваюсь, — не Жанно ли это Лекюрель?

Менестрель прерывается, кланяется:

— Нет, мессир. Бернарт де Вентадорн. Но могу и из Лекюреля, если пожелаете. Всего знаю

— После этого. Хочу дослушать, — роюсь в кошеле и кладу несколько золотых в протянутую руку.

— Трогательно, мать его, аж за душу берет, — поворачиваюсь к подоспевшему де Римону. Вид у красавчика ошалелый.

— Что из Лекюреля пожелаете, мессир?

— «Любовь, сто тысяч раз тебя благодарю».

— Понимаю, — многозначительно кивает менестрель.

Кто бы сомневался? Все ведь знают, что происходит в моей жизни и смеют об этом судить. В песне речь идет о рыцаре, бежавшем от возлюбленной. Раздираемый страстью, он пускался во все тяжкие, но все же осознал, что любит и любим. Все, что остается, молить даму о прощении и расположении.

— А если понимаете, будьте любезны забыть о «Черном рыцаре».

Еще пара монет и низкий поклон. Менестрель отпивает вина и трогает струны лютни. Слова Бернарта де Вентадорна, умершего пару сотен лет назад, звенят в морозном воздухе и это, черт его дери, прекрасно.

Образцы ручниц разместили на специальной стойке — любой может подойти и осмотреть в свое удовольствие. Предполагается стрелять по мишеням и тут парни расстарались, подвесив к рамам две свиные туши в старых гамбезонах, кольчугах и трофейных сюрко со львами и лилиями. Но этого показалось мало, и туши снабдили дощечками: «Король Эдуард» и «Принц Уэльский». Юмор сомнительный, как по мне, но все довольны. За «виселицей» сложили замок из снега. Размер для детских игр в снежки, но красиво.

— А вот и вы, — замечает нас герцог. — Прошу сюда, Робар.

Лео остаётся на почтительном расстоянии, но и на подхвате вместе с другими оруженосцами герцога. К тому же он весьма озабочен стряхиванием снега.

— Вам известно, дорогая мадонна, что за последние пару недель мессир ван Хорн выиграл два турнира?

Лоренца в черном бархатном платье с высоким мужским воротом кутается в соболью шубку чёрно-серебристым аксамитом вверх. Волосы полностью скрывает алый шаперон, надетый наоборот: зубчатое оплечье откинуто набок, а корнета змейкой спускается на грудь. Дареная муфта тоже пришлась кстати.

— Мессир не теряет время зря, — прохладный взгляд и улыбка предназначаются мне.

— Это уж точно, — выпустив дам из рук, герцог хлопает меня по плечу, — везде поспел. Блестящие победы, жаль что вы не видели, мадонна. Финальный поединок в Майнце был насмерть на копьях, мечах, топорах и кинжалах.

— Жаль ручниц у них не было, — с ядовитой любезностью замечает Лоренца. — В перечне их явно недостаёт.

— Ах, какая же вы затейница, моя дорогая! До такого додуматься! Поединок насмерть с огнестрелами! Вот уж бурная фантазия.

— Вы позволите, мессир? — пфальцграфиня делает однозначное движение и я предлагаю ей руку. Филиппа не постеснялась украсить голову кокетливым горностаевым беретом. Синий упелянд тоже щедро отделан горностаем.

— Вам интересно, мессир? Мне очень, никогда не видела, как это работает.

— Как и большие бомбарды, ничуть не тише. Не забудьте зажать уши, ваше высочество.

— Вы скажете когда?

Замшевая синяя перчатка с вышитым гербом скользит по моей черной — и это приводит меня в замешательство. Принося оммаж сюзерену, я клялся не допускать греховных мыслей и желаний в отношении его супруги и дочерей. И не допускал. Трудностей с этим не предвиделось: Хуанита меня на дух не переносила — я ее тоже; Марго мной пренебрегала, хоть и пустила слух, будто я вскрыл вены из-за безнадежной любви к ней. Герцог не поверил, но, как только я поправился, устроил мне допрос с пристрастием в своей манере — на мечах во дворе Кэмена. 

А вот Филиппа... Маленькая Пиппа всегда была милой и трогательной; ее увечье невольно вызывало сочувствие, но теперь она выросла в настоящего Нибелунга, и с ней надо быть настороже.

Лис оглядывается. Убедившись, что дамы успешно разместились в павильоне, он командует:

— Приступайте, любезные!

Джордано Ломбарди, опасно похожий на Лоренцу, кланяется и подаёт сигнал остальным. Две ручницы заряжены заранее, на третьей нам показывают, как это делается.

Делается это просто, но долго. Следует медленно и тщательно утрамбовать деревянным шомполом порох, липнущий к стенкам. Запал юных рыцарей печально гаснет во время этой возни. В мыслях своих они уже вооружились «дурындами» и разносят всё вокруг. Отмечаю, что на роль стрелков итальянцы все же выбрали немцев и бургундцев — высоких плечистых парней с бычьими шеями. Мудро. Если стрелка будет сносить отдачей, зрелищная часть здорово пострадает.

— Нам уже доложили последние новости, — голос герцога тих, хоть нас могут слышать только Лоренца и Филиппа — остальные слишком увлечены происходящим. — Дамы присутствовали и, увы, им известны все ужасные подробности. Что собирается делать шателен?

— Он не даст ход делу.

— Мудро. Возможно, эта страшная находка подтверждает, что чернокнижник заслужил свою участь сполна.

— Жутко даже думать о таком, — Лоренца, прячет кисти в муфту. — Бедные дети.

— В такие времена мы живем: пастыри оборачиваются волками, а волки — пастырями... Давайте, милые мои, забудем ненадолго об этом печальном деле, — предлагает Лис. — и всецело отдадимся Марсу и красоте момента. Горячего вина нам! Кстати, Геннегау, — подзывает он старшего оруженосца, — сколько, ты говоришь, бомбард у короля Эдуарда?

— Не меньше двадцати, сир. И не только ручных.

— Это я понимаю. При Кресси он использовал некоторые из них. К счастью, без особого успеха.

— О да, — подтверждает Геннегау. — Бомбарды пугали собственных лошадей, а самая большая после выстрела и вовсе сорвалась с ложа — то ли убила, то ли покалечила кого‑то из англичан. Ядро же никого не задело.

— Вы несомненно правы, господа, — соглашается Лоренца. — Не очень я понимаю в ваших военных делах, и не знаю, сыграли ли бомбарды решающую роль в битве при Кресси, или же король Эдуард попросту решил рискнуть и испытать в деле новое оружие. Но позволю себе напомнить, что выиграли битву англичане, у которых бомбарды были, а проиграли французы, у которых их не было.

— Любопытная логика, мадонна, — Лис улыбается и прикладывается к алой бархатной перчатке.

Ручницы наконец заряжены.

— Мы готовы, ваше высочество, — докладывает Ломбарди.

— Готовы, так стреляйте.

— Уши, дамы и господа! — напоминаю я.

Стрелки втыкают фитили в затравочные отверстия. Вспыхивают огоньки. Выстрелы оглушают даже с зажатыми ушами, отдача заставляет здоровяков дернуться и отступить назад. Из стволов вылетают ядра и пламя, а в воздухе виснет тяжёлый запах серы.

Увы, мимо. Но снежная стена за боровами пробита. Это вызывает скептичные, насмешливые комментарии, мол, стоит ли овчинка выделки.

— Арбалетчики, — командует Лис.

Два стрелка с боевыми арбалетами занимают позиции рядом с бомбардирами. Расстояние до цели кажется смешным. Кто бы сомневался, что оба болта бьют точно в корпус и пробивают кольчуги. Со второго выстрела арбалетчики из чистого пижонства целят хрякам в глаза. Успешно. Рожи у стрелков наглые и довольные.

— Что скажете, синьор Ломбарди? — интересуется герцог. — Кстати, из арбалета можно стрелять издалека. И даже попадать в цель. Но вам это, несомненно, известно.

— Да, ваше высочество, — кланяется юноша, — но предоставьте нам ещё несколько попыток, вы не разочаруетесь.

Бомбардиры берут другие ручницы, возятся с фитильками. Грохот выстрела, пламя, дым, сера — щит разнесло, а пузо «короля Эдуарда» здорово разворочено.

Одобрительный гул и смех.

— И сколько выстрелов можно произвести из бомбарды?

—  Увы, ствол должен остыть, прежде, чем вы снова ее зарядите, иначе бомбарду разорвет. Но наши бомбарды отменного качества: из каждой можно сделать не меньше пяти выстрелов в день.

Дружный смех арбалетчиков.

— Это не так-то уж смешно, — невозмутимо возражает Джордано Ломбарди. — Никто не станет покупать одну бомбарду. Из них имеет смысл стрелять линиями.

— Я успел заметить, что прицелиться из них не очень получается, — покачивает головой герцог. — Сделайте одолжение, господа, подойдите к свиньям поближе. Всегда мечтал увидеть, что выйдет, если выстрелить почти в упор. В жизни такой случай вряд ли предоставится.

Стрелок бьёт не то чтобы совсем в упор — шагов с пяти. Достаточно. «Принца Уэльского» чудом не сносит с виселицы, а сквозь дыру в туше можно любоваться пейзажем.

И вот это уже всем интересно.

Первым подходит посмотреть герцог, мы за ним.

— А если пластины сверху?

— Результат будет тот же, ваше высочество, — не теряется Ломбарди. — За огнестрельным оружием будущее. Тяжёлая конница неотразима, но представьте на что будет способна конница, вооруженная бомбардами.

— Это ты, парень, лошадям объясняй, а не нам, — бурчит в усы старший фон Бек.

— Огонь, шум, сера — лошади ж такое обожают, — поддерживают его арбалетчики.

— Лошадей обучить можно, — замечает Вольфгер фон Лейден, — но, когда я бью копьём, я знаю, куда я бью. Когда арбалетчики стреляют, они тоже знают. И промахи у них... не такое частое дело. Метательные орудия не менее разрушительны. Стоит ли так долго заряжать эту игрушку, чтобы красиво пальнуть и никуда не попасть?

— Иногда и этого довольно, мессир, — отвечает Ломбарди. — Такая конница будет внушать ужас. 

— Внушать ужас без особых последствий, это слишком дорогое удовольствие, сынок, — вздыхает герцог. — Но я склонен купить все ваши бомбарды и дать своим людям испытать их. Командовать этим делом я поручу ... — Лис тянет время, окидывает взглядом рыцарей, — Мессиру де Бергу...

Так вот почему его выдернули сюда.

— Якоб, ты ведь не против набрать и возглавить отряд бомбардиров?

— Все, что прикажете, сир, — рад стараться де Берг. — А тут и дело как раз по мне.

Чистая правда. Затея требует знания кузнечного, литейного и горного дела, умения без высокородного чванства ладить с мастеровыми, а этого Якобу не занимать.

— Вот и чудно, — потирает перчатки сюзерен. — Если ручницы покажут себя хорошо, я готов сделать солидный заказ, синьор Ломбарди. Настолько солидный, что вашему батюшке придется развернуть мануфактуру. С одним условием, сделает он это здесь. Флоренция пойдет мне навстречу, мадонна?

— О, разумеется, ваше высочество. Флоренция помнит, кто избавил ее от Великой компании.

Когда дым развеивается, все, даже дамы, подходят посмотреть на бомбарды. Катриона засыпает Джордано Ломбарди вопросами. Он отвечает увлеченно, жестикулируя и постепенно заливаясь краской.

— Мне тоже охота попробовать эти штуковины на вес, — замечает герцог. — Филиппа, милая, не составишь ли папе компанию? Моя наследница должна быть в курсе военных дел.

Нехитрый манёвр позволяет нам обменяться дамами.

— Надеюсь, вы нас извините, — герцог многозначительно улыбается. — Так вот, милая, на случай, если тебе придется командовать войсками...

Лоренца вздыхает свободней и наваливается на мою руку.

— Это семейство меня доконает, а сколько я в городе? Пару дней? Я или торчу как пень с дамами пфальцграфини... Представляешь, как они на меня глазеют...

— Как я тебя понимаю.

— Хорошо хоть твоя маленькая подружка...

— Она мне не подружка.

— О да! И ты сразу понял, о ком речь.

— О пфальцграфине? — невинно предполагаю. — Она, прямо скажем, невысока ростом.

— Как? И она тоже? Аппетиты у тебя... Хорошо хоть Катриона де Рейн до сегодня на глаза не попадалась, это я хотела сказать. Но о Прекрасной Деве Вормса я и так уже наслышана. Когда я не присутствую на дамских посиделках, я мило общаюсь с герцогом. Он даже пишет и ест на бегу, ты замечал?

— Времена сейчас тяжелые, у сюзерена полно дел. Так-то он и посидеть может. Иногда.

— А когда выдаётся свободный часок, ему непременно надо затеять охоту или конную прогулку.

— Что же в этом плохого?

— Задницу себе можно отбить и зверюшек жалко, а так ничего. Одно утешает, он хоть спит лежа.

— Ты в милости у его светлости.

— Ой, прошу, не надо сцен ревности. Мы вовсе не кувыркаемся в постели, как ты себе должно быть уже воображаешь.

— Не мешай, я только начал, — стараюсь сдерживаться и не говорить ничего такого, о чем могу пожалеть.

— Я же вижу, что ты бесишься. Зря. Бессовестный сводник показал мне дерево, с которого ты свалился в детстве, когда спасал котенка. И рассказал множество других историй,  милых до тошноты.

— Могу себе представить, — ворчу я.

— Не можешь. Ненавижу. И Джакомо заодно. И бабулю Ферраро. Старые интриганы сговорились против нас.

— Живыми мы им не дадимся, — обещаю я, обнимая Лоренцу за талию. — Давай сбежим отсюда, пока все смотрят на бомбарды.

— Половина глазеет на нас. И делает ставки, подеремся ли.

На другое они ставки делают. Всему виной негодяй Хармс со своими переводами итальянских канцон.

— Да плевать. Введем в заблуждение друзей и врагов.

— И то верно.

За холмом нас ожидают запряженные сани и Шварцбарт с охраной.

— Вижу, ты и в самом деле наездилась верхом.

— Прокатишься?

— Спрашиваешь! — подхватив Лоренцу, укладываю ее в сани и сам запрыгиваю. Устраиваюсь рядом, накрывая нас одеялом из лисьего меха.

— Послать за конем мессира? — спрашивает Шварцбарт.

— Курт приведет.

Шварцбарт кивает и велит кучеру трогать.

— Прости за эту глупую историю с Морганой и Черным рыцарем. В жизни бы не подумал, что все так обернется.

Ее смех меня ранит.

— Слава есть слава. Пусть и скандальная. А быть злой чародейкой даже приятно — льстит и не чувствуешь себя дурой, брошенной у алтаря... За Тарквинию может быть прощу, за остальное — не надейся.

Мы полулежим лицом к лицу и так близко, что мне все труднее... скрывать свои истинные чувства.

— Если тебе не мешают шубы и собачий холод, — ворчит Лоренца. — Подумай о мессе.

— А ведь ты права. Пора и о спасении души подумать. Почему бы мне сегодня в церковь не наведаться?

— Если в Святую Адельгейду, то я с тобой.

— Ты как всегда в курсе всех событий.

— Стараюсь поменьше болтать, побольше слушать. 

У комнаты отца Бенедикта мы встречаем Эдит Фогель, сидящую на подоконнике с книгой.

— Показное благочестие и принудительная благотворительность, — вздыхает она, поприветствовав нас. — Жаль отца Зоммера, вот я и решила здесь подождать.

— Навещали покойных, фройляйн Фогель?

— Собирались, но застряли у святого отца, — ее спокойствие кажется вымученным. — Пять поколений Фогелей погребены, если это так можно назвать, в крипте. Развлекать всех желающих своим медленным разложением, что может быть хуже?

— Вынуждена согласиться, фройляйн, — говорит Лоренца. — Никогда не понимала эту традицию. Оставили бы мертвым право на покой и достоинство.

За дверью Магдалена Кауфман пытается накормить жидкой овсянкой занемогшего отца Бенедикта. Замечаю в комнате новое лицо. Поразительно красивый юноша, вероятно, новый аколит.

— Сын мой! — радуется святой отец, увидев нас. — Представьте же мне вашу прекрасную спутницу.

— Лоренца де Медичи.

Имя действует магически, все присутствующие смотрят на Лоренцу, даже Эдит заглядывает, приоткрыв дверь.

— Простите, если вмешиваюсь, не в свое дело, но слухи доходили даже до меня... Нет, я вмешаюсь. Я — священник, имею право... Скажите же мне, умоляю, что вы пришли договориться о венчании, дети мои. Я так устал отпевать и хоронить.

— Увы, нет, падре, — говорит Лоренца, когда молчание становится неловким. Без укоризны на меня смотрит только Эдит... Лоренца так и вовсе рассматривает кладбищенский пейзаж за окном.

— Увы мне, мадонна. В этой церкви венчаются только те, у кого нет выбора. Юдоль смерти и скорби...

Отец Бенедикт закашлялся, прикрывшись тряпицей, на которой уже была кровь.

— А так хотелось посмотреть на счастливые лица...

— Что за настроение, падре?! — Лоренца садится рядом и берет его за руку. — Негоже вам предаваться унынию и прикидываться больным, капризный вы негодник! Взгляните, сколько прелестниц собралось у вашей постели!

— Я ведь и в самом деле грешник, мадонна, — лицо отца Бенедикта немного проясняется. — Грешно предаваться унынию, когда Господь посылает нам ангелов. Фрау Магдалена, как же я вам признателен. Эдит не стой в дверях, дитя моё, подойди. Помню, как крестил тебя... когда же это было? Какие же прекрасные молодые лица я вижу.

— Пожалуй отойду, отче, чтобы не портить картину...

Долгий свистящий кашель в ответ на остроту.

— Умирать — странное занятие, дети мои. Иногда думаешь, что час пришел и избавление от скорбей близко... но нет — продолжаешь страдать, роптать и гневить Господа. Человек — живучая тварь.

Нагло навязываемся сопроводить сестер в крипту, убеждая, что времена неспокойные, на казнь Майне и выборы Короля нищих собралось отребье со всей Бургундии, а слуг с факелами и аколита явно недостаточно для охраны столь важных особ.

— Ваша правда, мессир, — соглашается бургомистерша, — я как-то не подумала. Но у мадонны де Медичи возможно другие планы на день.

— Отчего же, дорогая фрау Кауфман? — Лоренца само обаяние и сердечность. — Наслышана о крипте, любопытно взглянуть. Тем более в столь приятном обществе. Шварцбарт, вы с нами. Вдруг и впрямь разбойники.

— О, мадонна, вряд ли в крипте прячутся настоящие разбойники, но бродяги вполне могут, — замечает юный аколит, и Лоренца без церемоний треплет его по щеке.

— Не правда ли он красавчик, дамы? — оборачивается она к оторопевшим бюргершам, — А эти золотистые локоны! Юный Аполлон. Даже жаль, что священник... Ах, ещё нет? Ведите же, наш Вергилий, мы готовы пройти все круги ада!

— Так уж далеко наши катакомбы не ведут, — смущается аколит.

— Это мы и проверим, — Лоренца берет юношу под руку. — Так как вас зовут?

— Альбрехт.

— Очаровательно! Буду называть вас Берти. Вы же все мне расскажете, бамбино?

Берти рад стараться, забыв обо всем.

Предлагаю руку фрау Кауфман. Вновь сожалею, что замужние горожанки носят покрывала совершенно чудовищным способом — кочан капусты.

— Вы часто здесь бываете?

— Каждую неделю, — говорит бургомистерша. Иногда и чаще... Дела благотворительности.

— Похвально.

Оглядываюсь на молчаливую Эдит под руку с мессиром Ральфом. Лицо ее выражает усталое безразличие. В крипте щебет Лоренцы стихает. Она изредка спрашивает что-то шепотом у аколита. Вскоре вопросы заканчиваются. Лоренца слишком нервно и поспешно тянется за помандером — золотым шариком с ароматическими маслами и солями, который она всегда носит на пояске. Апельсин, гвоздика и мята. Отбивает дурные запахи не хуже лаванды и розмарина, которые Курт сует во все подряд — от снадобий до набивки стеганок.

Все смолкают, проходя мимо мертвецов, будто боясь их разбудить. По дороге к усыпальнице мы слушаем только звуки наших шагов, шорох одежды, треск факелов. В тревожной тишине скрипит ключ в замке, протяжно скулит несмазанная петля решетчатой двери.

Увидев нишу, в которой покоилась ее мать, фрау Кауфман без сил падает в мои объятья. Эдит зажимает себе рот рукой, подавив вскрик. Ниша пуста.

Опускаюсь на колени, поддерживая Магдалену. Лоренца вновь пускает в ход свой помандер. Филигранный золотой шарик мгновенно открывается, внутри несколько отделений с латинскими надписями. Изящный ноготь поддевает нужную крышечку, воздух пронзает странный резкий запах, будто выгребную яму вырыли в зарослях ирисов, лаванды и фиалок.

Шелковый кочан капусты вздрагивает, после первого вдоха. Бургомистерша что-то невнятно шепчет, мне удается расслышать:

— Я так и знала...

— Что вы знали?

Ответ получить не удается. Окончательно очнувшись, она высвобождается из моих рук, пытается встать, хоть тело сотрясает дрожь.

— Что здесь происходит? — спрашивает Эдит, обнимая и поддерживая сестру. — Где наша матушка?

— Она должна быть здесь, — недоумевает аколит, заглядывая во все ниши, будто покойница вздумала выбрать местечко получше. Слуги с факелами мечутся за ним, проверяя все ли на месте.

— Усыпальница закрывается, куда она могла деться? — бормочет юный клирик.

— Вы у нас спрашиваете? — холодно интересуется Эдит. — Не могла же она встать и уйти.

— Взлома нет, — говорит Шварцбарт, осмотрев замок.

— Можно воск залить и копию изготовить, — возражает Лоренца.

— Можно, — соглашаюсь. — Но все же, дамы, у кого есть ключ? Кроме клира, разумеется.

— У нас и у дядюшки Иоганна, — задумывается Эдит. — Магда, ты не знаешь у кого ещё?

— Ни у кого, — качается голова под тяжёлым покрывалом.

— У вашей матушки был ключ?

— Да, он у нас, — слабым голосом говорит бургомистерша. — Мы так и нашли ее год назад: мертвой и сжимающей этот ключ.

— Ты же не станешь утверждать, что покойница разгуливает по кладбищу? — спрашивает меня Лоренца, как только сани трогаются и нас могут слышать только свои. — Или по городу?

— Все может быть. Мы не знаем, с какой целью проводился ритуал. Гальдрастав был сделан на вечную жизнь и открытие путей.

— Но она умерла.

— И что? Был у меня случай с драугром пару лет назад.

— Это ещё что такое?

— Женщина закопала умершего мужа на склоне Лысой горы.

— Это та, на которой круг камней?

— Да. Выполнила все ритуалы предков, коня в жертву принесла. Уж не спрашивай, как у нее получилось. До сих пор понять не могу.

— Господи Иисусе, и муж ожил?

— Стал драугром. Жизнью это трудно назвать. Говорят, такое можно проделать только с великим воином. Драугры становятся ещё сильнее и здоровее, чем при жизни, а поднявший мертвеца, может заставить его служить своей воле.

— И как ты его убил? — Лоренца заерзала на подушках и прижалась ко мне потеснее.

— Зачем убил? — обнимаю ее. — Он безобидный был. Ушел в лес.

— Мама мия! Ты ведь знал его? При жизни? Из Лисовых сироток?

— Да.

— И много их таких? Безобидных?

— Да хватает. Злые тоже встречаются, если их подняли силой, а не любовью. Хуже всего «малыши» — младенцы, которых матери придушили и не в ту землю зарыли... Эти кого хочешь доведут, а уж если банда соберется... Ты знаешь, они ведь растут...

— Скажи честно, ты эти ужасы только что придумал, чтобы меня облапить?

Чинно складываю руки на груди.

— Не веришь мне, спроси у Келлера.

— У палача? Благодарю покорно. Видела мельком. Он сам, как твой драугр...

— Зря ты так. Милейший человек.

— Так ты хотел спуститься в крипту, чтобы посмотреть на труп фрау Фогель? И что ты надеялся найти?

— Не известь под ногтями или что-то вроде... Хоть какую-нибудь подсказку. Связь.

— О дубильне знает не так много людей, — размышляет Лоренца. — И все высокопоставленные или влиятельные. Если кто-то из них спрятал труп фрау Фогель, то ты на верном пути. И в опасности.

— Если наша благотворительница воскресла, тоже. Тут уж, куда ни поверни... Лоренца, будь осторожна.

— У меня охрана, — она кивает на Шварцбарта и его ребят.

— Это хорошо, но мало. Фактория — проходной двор. Не принимай никого в своих покоях и следи за гальдраставами на стенах. А лучше к Лису в гости напросись, пока я не разберусь. В Кэмен никакие колдуны не сунутся. Хаген там в свое время рун навязал — будь здоров.

— И куда ты теперь? — спрашивает Лоренца, когда мы въезжаем в город.

— Разыщу крампусов, поделюсь новостями. А там видно будет.

У меня нет необходимости сопровождать Майне в ратушу, но я люблю доводить дела до конца и все еще надеюсь докопаться до истины.

Приговоренного запирают в клетку, сработанную много лет назад для бунтовщика Вальтера де Горста. Неужели боятся побега? В подмогу капитану Конраду де Брюну и рыцарям Кэмена присланы два демонолога из доминиканцев. Учёные монахи держатся как люди, привычные к мечу не меньше, чем к четкам. На меня и моих спутников они поглядывают исподтишка. Плачу им той же монетой.

Майне перестает рассказывать сказки, стоит процессии приблизиться к Вороньему холму. Затыкается на полуслове, растерянно рассматривая клетку, доминиканцев, отряд кэменских рыцарей. Спешу помочь:

— Полюбуйся, Фриц, столб для тебя уже вкопали.

Теперь он глазеет на меня, будто впервые видит.

— Что? Покинул тебя хозяин? — спрашиваю я. — Или хозяйка?

Монахи начинают молиться громче и усерднее.

— Хозяин, — бормочет Майне. — Бродячий торговец...

— Да уж помню. Если он и вправду существовал, не носил ли случайно пулены разного цвета?

Майне косится на меня.

— Дьявол любит яркую одежду.

— Кто бы сомневался. А знаешь такую рыженькую? Аньес Лапьер?

— Нет, — ни один мускул не дрогнул. — Кто это?

— Ты мне скажи.

— Впервые слышу это имя, — полное безразличие во взгляде. — Вы же не погубите невинную женщину?

— Сказал человек, загнавший в гроб собственную мать.

Майне вздрагивает, в ужасе смотрит на меня:

— Мама?

— Сердце не выдержало. Или твоя сообщница белладонной отравила.

— Нет, — гремя кандалами, Фриц прячет лицо в ладонях.

— Кончай ныть. Ты сам этого хотел. Ставишь себя выше приземленных бюргеров, так уж терпи. На этом пути без потерь не обойтись.

— Что ты понимаешь? — подскакивает Майне, цепляясь за решетку. — У тебя-то и матери не было.

— А у него была, — киваю я на одного из своих спутников.

Андреас Майне сдергивает капюшон. Отвожу Локи в сторону, уступив место у клетки.

— Мама умерла. Старому Томасу явился призрак Маргерит-Гислен де Лагиш, — Андреас явно не намерен жалеть брата. — Помер. Мы почти разорены, слуги разбежались. Маркус увез семью к Ланвиням, потому что его детей толкают и обзывают. Какие-то люди бросают камни в окна и пишут гадости на нашем доме, но это уже не имеет значения, потому что дом мы вскорости потеряем. Как можно уничтожить все вокруг себя? До сих пор не могу понять.

— Я не хотел, Андреас... — Фриц не в силах выдержать его взгляд. — Не думал, что так будет. Это только моя жизнь...

— Только твоя... Да не бывает такого! У каждого человека есть долг, обязанности... — говорит Андреас. — У тебя тоже. Скажи правду. Тебе полегчает, а то и казнь смягчат. Детей спасут, если это возможно. Признайся, кто твоя сообщница. Если твоя шлюха убила маму и девушку златошвейку, она не должна выйти сухой из воды.

— Шлюха, — Фрица душит смех, лицо вжимается в решетку. — Моя шлюха.

— Что смешного? — недоумевает старший Майне.

— Ты бы тоже смеялся, Андреас, если бы хоть что-нибудь понимал.

— Назови имя, — говорю, — и я сделаю все, чтобы убийца составила тебе компанию на костре.

— Только я во всем виноват, поймите вы наконец! — твердит Майне свою присказку. — У меня не было сообщников.

— Год назад ты тоже убил детей? Один? Без сообщников?

— Да, — он отводит взгляд и втягивает голову в плечи.

— Почему раньше не сказал?

— Меня не спрашивали.

— Когда это было?

— Между Самайном и Йолем.

— Не на Йоль?

— Нет.

— Сколько их было?

— Двенадцать.

— Угадал. Почему в этом году тринадцать?

— Не хотел разлучать близнецов.

— Вот оно что. А те трупы куда дел?

— Не помню. В голове все помутилось.

— Врешь же, — злюсь. — Врешь на пороге смерти. Это плохо, Фриц. Святые отцы тебе растолкуют. Готов поспорить, они свое дело знают. Может хоть им ты скажешь правду, ради разнообразия.

Майне смотрит на доминиканцев и ясно, что ничего хорошего от них не ждёт.

— Завтра суббота? — спрашивает он.

Молчу, но в ответе он не нуждается.

— Значит уже завтра. Слава богу. Одну ночь как-нибудь продержусь.

— Ты так хочешь умереть?

— Хочу, чтобы меня сожгли. Чтобы ничего от меня не осталось. Иначе они меня поднимут... и конца этому не будет.

— Кто они?

Майне ложится на дно клетки, свернувшись калачиком, обнимает колени. Плечи дрожат. Передаю поводья Курту и перебираюсь в телегу. Сажусь на корточки, сжимая решетку.

— Скажи мне только одно, Фриц. Дети. Близнецы Пауль и Паулина, шлюхин сын Михель, кудрявая Анна, похожая на ангела... Ты же не убил их. Они живы?

Майне молчит.

Продолжает молчать, когда его вытаскивают из клетки, чтобы передать шателену.

— И что? — спрашивает Штрауб, глядя, как я выбираюсь из телеги.

— Во всем признался, — кривится капитан Брюн. — Опять. Получайте свое сокровище, господин шателен. Приятной вам ночи.

Старший Майне разворачивает коня, что заставляет его брата встрепенуться.

— Андреас, ты придешь завтра?

— Нет. Маркус приехал. Завтра хороним маму и Старого Томаса.

Фриц понимающе кивает.

— Уезжайте из Вормса. Не дадут вам здесь жизни. Прости, Андреас, я правда не хотел.

— Господь с тобой, Фриц. Прощай.

Казнь проходит в обычное время: суббота, полдень. Эшафот располагается на пологом холме, чтобы чернь могла лицезреть происходящее без малейших препятствий. У подножия холма, прижавшись к дому палача, стоит каменная часовня, в которой осуждённый может в последний раз помолиться. Здесь же — небольшое кладбище для преступников, похороненных заживо. Обычно это женщины, детоубийцы. Тем же, кто закончил жизнь на виселице, могилы не полагались: тела болтались  в петлях до полного разложения. Осыпавшиеся кости герр Келлер заботливо сталкивал в люк, где они обретали вечный покой в обширном оссуарии под холмом.

На казни присутствуют бургомистр и шателен. Судья Вайнер старается не смотреть в мою сторону. Он ведь стар уже, мог сказаться больным. Но не сказался — долг превыше всего.

Присоединившись к свите герцога, я узнаю, что доминиканцы ничего не добились: показания Майне не изменил. Имя демона, с которым он заключил сделку, осталось неизвестным.

Кажется, весь город собрался под эшафотом полюбоваться на торжество справедливости и ещё из окрестностей подтягиваются. Чему удивляться — сегодня казнят настоящее чудовище, детоубийцу и прислужника дьявола. Среди собравшихся я вижу несчастных матерей. Встречаюсь глазами с Минной Шмиц — сплошная боль.

Приговоренный прибывает на место казни в санях золотаря, что позорно само по себе. Его сопровождают палачи, священник и стражники. Он в крови: по дороге из ратуши до эшафота ему дважды рвали плоть щипцами. Должны были четырежды, но мастер Йорг имеет некоторую свободу действий даже после оглашения приговора. Решил, что довольно и дважды — значит, так тому и быть. Последний раз острые щипцы вонзаются в тощий бок Майне у нас на глазах, перед Вороньим холмом. Крик осужденного заглушает рев толпы и становится невыносимым, когда мастер Йорг поднимает окровавленный кусок мяса над головой.

Майне едва жив и плохо держится на ногах. По пути судейские чиновники оглашали его преступления, и любой горожанин мог высказать свое возмущение, проорать проклятья, облить помоями, бросить гнилую репу, тухлое яйцо или камень. 

Лица палачей бесстрастны. Толпа приветствует их едва ли не как рыцарей на ристалище — от этого по спине пробегает холодок. Сейчас Келлеры — нечто большее, чем они есть на самом деле. Им предстоит покарать вселенское зло в обличье человеческом.

— Ты знаешь, Робар, — задумчиво говорит сюзерен, когда восторженные крики стихают, — Йорг Келлер, пожалуй, единственный, кто может поспорить с нами в силе и точности удара.

— И всегда выходит победителем, — мрачно соглашаюсь я.

Сыновья Келлера обливают Майне водой из заледеневшего ведра, что, несомненно, бодрит в мороз, проворно стаскивают ошмётки одежды и ставят его на ноги. Мастер Йорг лично надевает на него чистую белую сорочку, на которой тут же проступает кровь. Приговоренный покорно преклоняет дрожащие колени, чтобы простить палача и помолиться вместе в последний раз.

Майне палача прощает, но молиться отказывается — мол, не верует больше. Подручные привязывают осужденного к столбу. Масло щедро льется на дрова, хворост, волосы, свежую рубаху. Надеяться, что они все же потуже натянули веревку на шее или подвязали где-нибудь мешочек с порохом, не приходится: весь город ненавидит Майне, любое милосердие к нему будет воспринято враждебно. Мастер Келлер неторопливо и обстоятельно поджигает костер длинным факелом.

— Первое сожжение живьем за моё правление, — мрачно произносит герцог, глядя, как от вспыхнувшего трута огонь перебрасывается на хворост. — Хотелось бы верить, что последнее. Помилуй, Господи, нас грешных.

Кажется, что Майне орет нестерпимо долго, а ведь должен бы уже задохнуться дымом. Наконец я улавливаю в его криках нечто вполне членораздельное:

— Они живы! Живы!

Вопли переходят в хрипы, а благословенная тишина наступает как-то вдруг. Вонь обуглившегося мяса становится невыносимой.

— Ты это слышал? — спрашивает Лис.

— Где они могут быть, сир? Мы перерыли весь город...

— Не весь. Самое время копнуть поглубже.