Трещина в барьере
Теодор
Библиотека встретила меня гробовой тишиной, идеально отражающей мое внутреннее состояние. Я отложил книги на случайный стол, даже не глядя на корешки. Все мои тщательно выстроенные барьеры, вся моя холодная броня, которую я годами оттачивал, дала трещину. И виной всему — один глупый, неловкий разговор в коридоре.
«Я… я выписалась.»
Ее голос, тихий и лишенный привычной стальности, все еще звучал у меня в голове. Я ожидал всего чего угноно: новых обвинений, язвительного замечания о моей семье, презрительного взгляда. Но не этого. Не этой неуверенной, почти робкой констатации факта. Это выбило меня из колеи сильнее, чем любое нападение.
И мой собственный идиотский ответ: «Вижу. С тобой всё в порядке?»
Кто вообще так говорит? Это звучало так, будто я… беспокоился о ней. Черт возьми, так оно и было. И это было хуже всего.
Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки того странного выражения, которое, должно быть, было на моем лице, когда я на нее смотрел. Она выглядела… хрупкой. Все еще бледной, с темными кругами под глазами, но живой. И когда она сказала «спасибо» во второй раз, это прозвучало искренне. Искренне. От Авроры Кроу. Мир определенно сошел с ума.
Я всегда считал ее упрощенной. Дочерью героя, живущей в черно-белом мире, где она — на стороне света, а я — олицетворение тьмы лишь по праву рождения. Ее ненависть была предсказуемой, почти удобной. Я знал, как на нее реагировать: холодностью, сарказмом, ответным презрением.
Но что делать с благодарностью? Что делать с этой новой, хрупкой версией Авроры, которая смотрела на меня не как на врага, а как на… человека? Человека, который помог ей. Эта мысль была одновременно пугающей и пьянящей.
Я вспомнил, как она шла мимо меня по коридору. Как запах ее духов — что-то легкое, с оттенком яблока и дождевой воды — смешался с запахом старого камня и пыли. Как я отступил, пропуская ее. Этот жест дался мне неожиданно легко. Слишком легко.
«Не опоздай.»
Почему я это сказал? Чтобы заполнить неловкую паузу? Или… потому что мне в самом деле было важно, чтобы она не опоздала? Потому что я видел ее бледность и понимал, что она едва держится на ногах?
Я с силой откинулся на спинку стула, заставляя его жалобно скрипнуть. Мадам Пинс бросила на меня осуждающий взгляд из-за своих очков. Идеально. Даже она считала меня нарушителем спокойствия.
Всю свою жизнь я учился держать дистанцию. После того как отец отправился в Азкабан, это стало вопросом выживания. Один неверный шаг, одно проявление слабости — и тебя раздавят. Либо те, кто презирает твою фамилию, либо те, кто ждет, что ты продолжишь дело отца. Я построил стены, а она… она одним своим «спасибо» сделала в них брешь.
И самое ужасное? Мне было… интересно. Интересно, что будет дальше. Интересно, увижу ли я в ее глазах завтра на уроках прежнюю ненависть или что-то еще. Что-то более сложное. Более опасное.
Эта мысль заставила мое сердце сделать странный, неровный толчок. Это было страшнее, чем любое заклинание, которое она могла бы в меня бросить. Потому что ненависть можно отразить. А что можно сделать с этим странным, тягучим чувством, которое заставляло меня снова и снова прокручивать в голове ее смущенное лицо и тихий голос?
Я встал и резко задвинул стул. Книги могли подождать. Мне нужен был воздух. Мне нужно было убежать от этих мыслей, от этого запаха яблока и дождевой воды, который, казалось, преследовал меня даже здесь, среди пыльных фолиантов.
Но я знал, что это бесполезно. Трещина была уже слишком глубокой. И я с ужасом понимал, что часть меня… не хочет ее заделывать.