Ночь раздумий
Тишина в госпитальном крыле была оглушительной. Мадам Помфри, вкатив мне очередную порцию какого-то отвратительного болеутоляющего, строго наказала «лежать и не шевелиться», словно я была не шестикурсницей, а первокурсницей, обжегшейся на своем же котле.
Но тело, парализованное остаточным действием яда, было куда послушнее моих мыслей. Они метались, как пойманная в ловушку птица, и неизменно возвращались к одному и тому же. К его лицу. К его руке. К тому, как он сказал: «Почему?»
Я уставилась в каменный потолок, пытаясь придать мыслям хоть какую-то форму, кроме хаотичного вихря стыда, злости и… чего-то еще, чего я не могла определить.
Почему?
Вот именно. Почему он это сделал? Самый логичный исход для Теодора Нотта — отступить в сторону, пока я сама себя уничтожаю, а потом с высокомерием доложить Лонгботтому о «безрассудстве Гриффиндоров». Он бы получил свое удовольствие, подтвердил все мои представления о нем и о его сорте людей. Людей, которые смотрят на чужие страдания с холодным любопытством.
Но он этого не сделал.
Он наклонился. Он приготовил антидот. Он поднес его к моим губам с ругательством, но его руки… его руки не дрожали. Они были точны и аккуратны. Как в тот момент, когда он резал стебель. Ни единого лишнего движения. Ни капли пролитого сока.
И тогда, сквозь пелену яда и гнева, в моей памяти всплыл другой образ. Старый, выцветший, как фотография в семейном альбоме. Мой отец. Не седовласый герой с орденом Первого класса, каким его знают все, а молодой человек с испуганными глазами.
Он рассказывал эту историю редко и неохотно. О третьем курсе. О том, как Снейп, тогда еще просто задира Слизерина, в сердцах бросил заклинание на Джеймса Поттера. Заклинание скользкое, не смертельное, но опасное. Джеймс поскользнулся на лестнице, и его нога застряла между ступенями, грозя сломаться. Сириус Блэк хохотал. Питер Петигрю растерялся.
А мой отец… мой отец, который терпеть не мог Поттера с его зазнайством и популярностью, который был всего лишь застенчивым пай-мальчиком из Гриффиндора… он подошел и протянул ему руку. Помог высвободить ногу. Ничего не сказал. Просто помог.
«Он был моим врагом, Аврора, — говорил папа, глядя куда-то в сторону. — Настоящим. Мы соперничали за внимание Лили… да и просто не сошлись характерами. Но в тот момент он был просто человеком, которому была нужна помощь. И я не смог пройти мимо.»
Я всегда думала, что это история о благородстве папы. О том, что отличало его от тех, кто стал Пожирателем. Теперь же, глядя в серый потолок, я увидела в ней другой смысл.
Возможно, это была история не о благородстве, а о выборе. О том самом миге, когда ты отбрасываешь ярлыки — «враг», «соперник», «Поттер», «Нотт» — и видишь просто человека.
Теодор Нотт был моим врагом. Сын Пожирателя Смерти. Надменный, холодный слизеринец. Но в той оранжерее он отбросил ярлык. Он увидел просто человека, отравленного ядом. И он сделал выбор.
А я? Я увидела бы в нем просто Пожирателя, если бы он лежал на полу?
Стыд, горячий и едкий, накатил с новой силой. Я так гордилась тем, что не похожа на них — на тех, кто судит по крови и фамилиям. А сама делала то же самое. Я строила из себя мстительницу за прошлое, которое меня даже не касалось, и ослепляла себя этой ненавистью.
Он спас меня. И его «Почему?» повисло в воздухе не как упрек, а как настоящий вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа. Вопрос, который заставлял пересмотреть всё, что я о нем думала.
Мадам Помфри выключила свет, пожелав спокойной ночи. В темноте образ его серых глаз был еще четче. В них не было торжества. Не было презрения. Был лишь ужас, а потом — усталая решимость.
И я поняла, что всё теперь стало только сложнее. Потому что ненавидеть Теодора Нотта было просто. А что я буду делать теперь, когда увидела в нем человека?