I Глава.
Дазай Осаму любил философию всей душой. Различные глубокие темы склоняющие к размышлению, стимулирующие работу мозга и способные изменить твое мнение касаемо некоторых вещей — на все 180, а то и 360°. Он зачитывался книгами, хотя на остальных предметах — был чертовым разгильдяем, приходя дай бог два раза в месяц и просящий у сокурсника тетрадь домой, чтобы потом закупившись энергетиками, до первых утренних лучей горячего июньского солнца, писать свои конспекты, вспоминая ненароком, как же хорошо он со своими товарищами оторвался на дне рождения, неделю-две назад, да размышляя, у кого там следующего после него самого будет подобный праздник.
Гуляка. Об одних развлечениях только и думает.
Это касалось всего. Первое время — даже излюбленной ныне им философии, до самого момента, пока старого препода не сменили по неинтересным, а исходя из этого — неизвестным Дазаю причинам, и в их университет не пришел новый преподаватель. Преподаватель, который внезапно стал Дазаю ближе любого друга.
У преподавателя были короткие рыже-красные волосы, а также забавный хохолок на голове, из-за чего щетинистый учитель философии сразу становился похожим на мандаринку, как его, собственно, Осаму и прозвал в начале года, меж строк называя «Учителем-Мандарином», что вскоре подхватил и оставшийся класс, на удивление Оды Сакуноскэ, который, видно, и сам недавно выпустился, судя по молодому лицу и некоторым трендовым шуточкам, брошенным невзначай на паре-тройке лекций и над которыми что Дазай, что его сокурсники — хохотали, узнав, что чувство юмора у их молчаливого преподавателя всё же есть.
Это было... Странное, теплое чувство. Сакуноскэ Ода был... Милым человеком. Дазай приносил ему каждое, каждое домашнее задание и с энтузиазмом расспрашивал о той или иной теме, пока спокойный, как небольшая река, в каком-нибудь забытом даже богом городке — Сакуноскэ, подробно отвечал, разжевывая каждую невнятную деталь и рассматривая то, как сияли глаза студента, как улыбка его цвела моментально, а лицо становилось все мягче и краше.
Они часто любовались друг другом со своих мест. Дазай смотрел в морского цвета очи Сакуноскэ, пока тот зачитывал свои лекции, а также мысленно вспоминал еле заметную улыбку преподавателя. Улыбку, что сразила его извечно равнодушный лик. Казалось бы, равнодушный. Казалось так лишь для других, кто смотрел, но не замечал. Да лицо Сакуноскэ ведь целая гамма, настоящий спектр, палитра совсем разных красок! Дазай знает, как Ода злится. В самом начале, когда Осаму воспринимал его не более чем очередного скучного препода и позволял себе пропускать его лекции, а также не выполнять домашнее, он как-то заявился после длительного отсутствия и сев в самый конец, после опоздания, мешал преподавателю, болтая с товарищем по парте настолько громким шепотом, что мистеру Мандарину приходилось настойчиво кашлять, или внезапно замолкать, бросая на Дазая леденящую душу взгляды. Если бы Дазай любовался им тогда, как сейчас, точно бы заметил складку на переносице от хмурых бровей и лёгкий, еле различимый прищур.
Но злость была не тогда. Тогда лишь лёгкое нетерпеливое раздражение. Злость наступала, когда Осаму ни с того, ни с сего нахамил, сразу после того, как Ода, будучи не в лучшем настроении, прекрасно зная, что Осаму ничего не учил и не делал, попросил его выйти к доске и презентовать домашнее задание. И стоило получить смех, жестокий ответ, а также бессовестный игнор со стороны ученика, Ода-сенсей просто... Поднялся и молча вышел, прогуливаясь по коридорам учебного заведения и давая возможность агрессии сойти на нет. Всё верно. Активно злиться он попросту не умел. Когда он вернулся, Дазай не болтал, а кто-то из учеников извинился. До конца оставалось менее десяти минут и тогда Сакуноскэ лишь выдал новое задание, больше совсем не думая о Дазае и не забивая себе голову его поведением. По крайней мере на этот день, ведь на следующие, он по-прежнему стал терпеливым к подобным выходкам, которых по какой-то причине стало меньше.
Верно. Прошло время и Осаму стал более... Лоялен к учителю. Это произошло после того, как тот попросил его подойти к нему после окончания пары и сам попросил Дазая относиться ответственнее, приглашая в гости ближе к вечеру, чтобы они разобрались в темах, в которых Дазай вообще ни туда ни сюда.
Но это, был не единственный случай, когда кабинет философии остался без своего «главаря» и «хозяина». Очередная лекция. Сакуноскэ тихо сидит за своим деревянным столом, усыпанным бумагами, со стоящим на нем термосом под кофе, а также некоторой канцелярией. Накаджима Ацуши — тот самый староста, со вздохами дающий Дазаю свои конспекты, чтобы тот всё списал, ну и ещё пара активно работающих студентов — один, видно, гот с синдромом отличника, а второй — высокий парень из-за границы — мирно записывали в этот миг всё, что рассказывал им молодой учитель, до самых пор, пока Сакуноскэ не поднялся с места, говоря безмятежно:
— Ребят, я в столовую, там оставшееся на экране выведу, вы пишите пока, я не долго. — И сам, спрятав ладони в карманы своих темных брюк — направился прочь из аудитории, оставив студентов одних.
Коридор был пуст. Лишь на пару студентов Сакуноскэ посмотрел с еле видной угрозой, взглядом спрашивая, чего те не не занятиях, но ребята здоровались только, да отвечали: «Так мы на перекур! Невтерпёж!» А Ода, он что? Сам курящий, всё понимает. И потому слал ребят он на улицу, вздыхая и говоря, чтобы много не пропускали. Оба рыжих парня, один чуть ниже и в кожанке, а второй с лейкопластырем на носу — улыбнулись глупо и попрощались, побежав в сторону выхода, а Сакуноскэ лишь плечами пожал, думая, что ничего не случится, если после небольшого обеда и он устроит маленький перекур. Ну а что? Он ведь ненадолго, не так ли? Миновав несколько кабинетов, Ода мирно прошел в столовую. Он берет себе тарелку карри, чай и присаживается за одно из пустых мест. Зачерпывает ложечкой рис и издает разочарованный вздох. Да, не накормит его это место так, как знакомый хороший бар. Ну, тут зато цены дещевле. Да и близко, всего этажом ниже.
С обедом Ода расправился быстро. Взглянул на часы на руке — времени осталось навалом. Поел, можно и перекурить. Он поднялся, прошел к выходу и вышел на улицу. Студентов уже давно не было видно. Оставалось надеяться, что парни вернулись в аудиторию, а не просиживают штаны за бессмысленной болтовнёй.
Сакуноскэ падает на скамью неподалеку и тихо усмехается. Лезет в карман за сигаретами и вынимает одну. Зажимает между губ и лезет за зажигалкой, как вдруг, слышит знакомый строгий голос, с еле слышимым намеком на шутливость.
— Ай-яй, и не стыдно вам, Сакуноскэ-сан!
Ода поднимает голову наверх, запрокидывая назад и встречаясь взглядами с парой серо-зеленых глаз. Мужчина напротив смотрит на коллегу с притворной строгостью, но видно, уголки губ всё тянутся вверх. Куникида-сан продолжает отчитывать беспечного товарища:
— Уж который год не студент, а пары прогуливаете! Позор вам!
— Довольно с вас упрёков, Куникида. — Ода рассматривает выражение лица преподавателя прикладной математики и вздыхает, задавая вопрос:
— Куникида-сан, огонька не найдется?
Но Доппо лишь пожимает плечами и всё-таки улыбается. На это Сакуноскэ вздыхает и снова голову вниз опускает, выдав:
— Жаль. Хотя, кому как. Вам то, не курящему, хорошо?
Синеглазый не смотрит на Доппо, но точно знает. Тот сейчас поправляет очки.
— И вы бросайте. Курение — трата денег, здоровья и времени. Увидимся на перерыве, Ода-сан. — Кажется, у того появились дела и Доппо быстро закрыл окно.
Сакуноскэ снова остался один, делить своё молчаливое одиночество с голубым небом, зелёной травой и лишь гулом машин где-то вдалеке. Да, а его машина в гараже сейчас. Угораздило же сломаться! Хотя и Сакуноскэ хорош. Денег вроде и не жалко, но жизнь себе усложнять любит он. Сам чинить взялся. Хотя и без этого забот по горло. У него там, где гараж на даче, огород ещё. Летом только и живёт в этом домишке. Цветами все засадил. А сейчас овощи ходит, удобряет и поливает. Кота вон, бродячего подобрал. Искусанного соседскими псами. Вот ведь люди... Совсем за животным не следят, что позволяют собакам кусать, кого, вообще-то нельзя.
Ода выдыхает табачный дым и откидывается назад, прижимаясь затылком и лопатками к стене. Делает глубокий вдох, а потом вдруг с места вскакивает, широко глаза раскрыв и бросив окурок в урну.
«Кота не покормил! Ничего, дача не далеко. Сейчас быстро, туда и обратно! Как забыть то мог! Вот ведь, Сакуноскэ, дурак!» ругался он сам на себя. «Да хозяева псины той лучше его будут!» — Продолжал он мысленно ругаться в сердцах, быстрым шагом направляясь к метро. Недолгая поездка, всего пара станций и он бежит к своему небольшому дому. Открывает калитку, проходит в домик и находит своего пятнистого, что греется на подоконнике, под тёплыми лучами.
Ода зарывается пальцами в шерсть питомца и облегчённо вздохнув, ловит себя на мысли, что улыбается. Наверное любой другой бы отмахнулся, мол кот, не ребенок же. Проголадается — мышь какую поймает! Но нет, Ода так просто не может.
Он идёт к холодильнику. Вынимает консервную банку мелких рыбёх и кидает их в миску, наблюдая за тем, как виляющий хвостом кот, трётся о ноги хозяина и позволяет гладить себя по макушке, пока сам завтракает вкусной рыбой. Ода отстраняется, издает тихий вздох и выпрямившись, замечает немытую кружку. Ну, ничего! Всего одна! Сейчас помоет, а вернётся после работы в чистый дом! Покончив с ней, он возвращается в свою спальню и застилает постель. Смотрит в окно и решает полить морковь, случайно заметив в окне край огорода. Выходит на улицу. Вдыхает аромат свежести лета и закатав рукава рубашки, да оставив часы с телефоном на летнем обеденном столе, наводит порядок в теплице и на огороде, работая неспеша. Потихоньку заливая воды, куда не хватило. Обрезая лишние листочки и срывая первые плоды ягод.
Да, хорошо сегодня. И ветер прохладный, не позволяет жаре людей плавить, и шелест листьев приятный слуху. Кра-со-та.
Он возвращается в дом, находит последнюю читаемую им книгу и взяв ее в руки, снова шагает на улицу, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки и расслабленно откидываясь на спинку кресла. Ода любуется проделанной работой. Вид с крыльца падает на клумбу красавиц-Гортензий. Тут настоящий букет розовых, белых и голубых.
Только трудом он заимел эту прекрасную дачу.
Ода открывает книгу и опускает на нее взгляд. Время идёт медленно, неспеша, пока он читает страницу, за страницей. Дочитывает главу и думает о чем-то. О чем-то, что должно его беспокоить, как оставленный включённым утюг, или не запертая после ухода дверь. Но нет, он же дома. А значит, здесь что-то другое. Может он в аудитории что-то забыл? Аудитория...
Сердце Сакуноскэ пропускает удар. Он широко распахивает глаза. Его зрачки стремительно падают к летнему столику, а ноги сами несут его туда, взволнованной быстрой походкой. Он сначала бросает взгляд на время на часах, а потом медленно включает мобильный, видя несколько пропущенных. Два от Накаджимы, старосты класса, один от Куникиды, что видимо заглянул проверить Сакуноскэ, как он дошел до аудитории, и самое странное, девять — от Дазая Осаму. Парня, который за период первого курса успел сильно привязаться к своему учителю, с которым и обсудить можно было любую из представленных тем, и после занятий, подойти, рассказывая интересный случай из быта.
Ода вводит пароль и следующее, что видит среди этого бешеного количества пропущенных звонков — одно единственное сообщение, с забавным содержанием:
«Если Мандарин-сан не подаст хоть малюсенький признак жизни, заставив этим молчанием всех в аудитории волноваться, я лично попрошу Куникиду-сенсея дать ему не один, и не два подзатыльника за тунеядство!»
Сакуноскэ тихо усмехается. Его коллега всегда пользовался статусом мамочки, что конечно отцу-ректору о проступке не расскажет, но будет изрядно ругаться. Но усмехнулся он даже не из-за самого факта того, что Доппо ответственнее любого другого в этом университете, а скорее от того, что даже гуляка-Дазай, тот самый Осаму Дазай по сути назвал его тунеядцем и даже сказал, что он беспокоился, говоря о том, что в аудитории все потеряли преподавателя. Ода набирает номер последнего звонящего и услышав звонкий голос студента, угрожающе говорящий:
— Мандарин-сан, я надеюсь, у вас есть хорошее оправдание! Где вы, чёрт возьми?! — Звучит так, будто Сакуноскэ школец, а Осаму — учитель, хотя их роли были распределены совершенно иначе.
Так называемый Мандарин-сан еле слышно кашляет, а сам отвечает:
— В общем... Я на даче. — Он смотрит на засыпающего кота на своих коленях и слабо улыбается, слыша разочарованно-обиженное:
— Мандарин-сан...
Кажется, кто-то правда слишком любит лекции философии.
А может, и своего преподавателя.
Мистер Мандарин молчит какое-то время и немного поразмыслив об этом обиженном тоне, догадывается, что Дазай наверняка рассчитывал провести чуть больше времени за разговорами со своим преподавателем. Эта мысль вызывает у Сакуноскэ чуть усталый, но по какой-то причине счастливый вздох, побуждая продолжить:
— Я скину тебе адрес на почту. Купи нам что-нибудь к чаю.
Сакуноскэ вешает трубку и опустив сонного кота на зелёную траву, идёт на кухню, включая чайник, в то время как Дазай, по началу удивлённо смотрящий на свой мобильный, внезапно срывается на быстрый бег, откладывая любые дела и со всех ног несясь к выходу из университета, чтобы уже на улице судорожно проверять захламленную спамом почту, ища нужное сообщение, будто золото.
Конец.