Parallel curve

У судьбы дурной вкус в плане игр. Переплетая нити различной длины и цвета, начиная от угольно-чёрного и заканчивая кислотно-розовым, она заливисто хохочет, наблюдая за результатом со своего пьедестала. Если взглянуть на неё со стороны, можно увидеть на голове шутовской колпак, а на носках изящных туфель несколько пронзительно звенящих бубенцов. Такой же звон раздаётся в голове некогда спокойного и безмятежного «ночного курьера», едущего по влажному от накрапывающего дождя шоссе. Он вертит головой по сторонам, трясёт, но звон не исчезает, а разносчик отвратительного шума остаётся точной такой же таинственной загадкой, как тысячи неразгаданных загадок мироздания.

У судьбы для Чон Чонгука отведена особая роль. Роль грандиозная и бесконечно печальная, с идущим в комплекте огромным топором палача и всепрощающим молотом правосудия. Чистейший диссонанс, рождённый из липких сумерек и единственного яркого луча ржавого солнца, проникающего в сбитую из грубо обтёсанных досок коробку, зовущуюся комнатой. В такой «комнате», больше похожей на тесный гроб, Чонгук провёл не самые лучшие годы своего детства, скрываясь от двинутых на голову родственников, желающих вытрясти из него душу или же жизнь. Последнее, однако, было наиболее предпочтительно, ведь маленький Гук-и, страдающий почти клиническим случаем поиска справедливости там, где быть её не может по наитию, совершал слишком много дурных поступков, имевших двойное дно. «Подложи свинью ближнему своему, а не ближнему отнеси букет чудесных роз» — начальное жизненное кредо, вырванное из души почти насильственно, но, как выяснилось, не до конца.

***

По возвращении домой из Velvet Caramel, Чонгука встречает взломанная дверь и визитка некоего Ким Намджуна, красноречиво вставленная в замочную скважину. Ещё даже не зайдя внутрь, Чон на уровне абсолютной уверенности знает, что Тэхёна в квартире нет и волноваться за него, в принципе, глупо, ибо этот самый Ким Намджун довольно известный скандальный журналист, на свою беду настрочивший злободневную статейку про Юнги. Тэхён в руках ещё надёжнее — хотя с какой стороны посмотреть, — и от того Гуку самую малость спокойнее.

Пообещав себе поставить кодовый замок и не париться по пустякам — которые и не пустяки вовсе, но сейчас это значения не имеет, — Чонгук вздыхает довольно тяжко, ибо желал увидеть не пустую и холодную бетонную коробку, смахивающую на извращённые катакомбы, а сладко спящего Тэхёна, которого можно потрепать по волосам и отогреть его безумно холодные руки. Эта тэхёнова совсем ненормальная особенность Чонгуку даже немного нравится, ведь всегда можно найти повод потрепать хрупкие изящные ладони, кутая их в своих. Человек смастерён из тайн, загадок и не всегда по одному и тому же чертежу. Будь иначе, Чон давно бы вынес себе мозги, ибо терпеть не мог одинаковых, как под копирку, людей. Тэхён для него непохож ни на кого. Тэхён безмерно особенной и в мире такой один.

От внезапно тёплых воспоминаний горько, а на струнах души играет промозглый блюз.

Ещё унылее Чонгуку становится из-за записки, найденной на компьютерном столе. Он читает её внимательно, бегая чернеющим взглядом по листу, мысленно проливая над ним целый водопад слёз: на лице эмоций нет совершенно никаких. Записка, в общем, смысловой нагрузки не несёт, но выглядит так, словно Тэхён попрощался с Чонгуком навсегда. Последняя строчка, однако, задевает наиболее сильно, и Чон с глубоким негодованием комкает записку, отбрасывая куда-то в угол, совершенно об этом не жалея.

— Если будет скучать, какого хрена тогда свалил, оставив после себя только клочок бумаги? — равнодушно задаёт вопрос потолку, но потолок не отвечает, отчего Чонгуку становится ещё минорнее. Без Тэхёна совершенно не так. Без Тэхёна вовсе не хочется.

Чонгук мог позвонить по номеру на визитке, мог примчаться и забрать Тэхёна обратно, мог объяснить всё и с самого начала, вот только вовсе не факт, что он обрадуется и согласится куда-то ехать. Судя по всему, парень нашёл поддержку, и винить за это его не стоит абсолютно. Быть может, когда они общими силами разберутся с Юнги, Тэхён всё же придёт хотя бы за оставленным пиджаком, но это случится ещё неизвестно когда, поэтому Чонгук попросту забивает на все дела на день грядущий, каких скопилось достаточно, и направляется в самую ближайшую забегаловку, чтобы зализать горе и забыть о нём хотя бы на пару часов. Чон Чонгук, несмотря на работу в каком-то смысле нервную, прост, как монетка в сто вон.

За подобное поведение стыдно, хочется врезать себе по морде и прополоскать голову в унитазе, но остаётся лишь хлебать соджу и с неожиданной для него самого печалью смотреть на отвратительно весёлых окружающих. Чонгуку не весело вовсе. Чонгуку без Тэхёна никак. И хоть они встретились всего ничего времени назад, зная друг друга целую вечность по глупой и роковой случайности, Чон сокрушается даже сильнее, чем того требуется.

В общем-то, Чонгука вполне можно понять, поскольку был один несколько лет, а потом в жизнь ураганом ворвалось безрадостное слегка сумасшедшее нечто, сразившее наповал точным выстрелом куда-то в область груди: там ломит наиболее сильно. Чонгук прекрасно понимает, что и сейчас Тэхён ушёл абсолютно оправданно, раз написал о подорванном доверии, завернув в какие-то философские дебри, но от этого вовсе не легче. Представлять скучную жизнь без холодного недоразумения уже неможется: чужое грязное бельё набило оскомину, и теперь хочется заботиться и получать заботу в ответ, отбросив тревожные мысли о собственном помутнении рассудка за пределы ледяного разума.

Скажи кто Чон Чонгуку, что он будет убиваться по какому-то там мальчишке, он бы обозвал этого кого-то придурком и, может, даже проехался по нему на своём огромном джипе. Скажи кто Чон Чонгуку, что он будет глушить из-за этого мальчишки спиртное и сетовать на несправедливость жизни, он бы ещё и потоптался по трупу. А скажи ему кто, что он будет жутко хотеть вернуть этого мальчишку обратно, так и вовсе бы размазал бездыханное тело по асфальту. Проще говоря, Чонгуку плохо до омерзения.

— Поверить не могу, что всё это происходит именно со мной, — сокрушается, жалуясь зелёной бутылке, но она лишь молчит безразлично и спаивает его ещё больше. И если Чон думал, что алкоголь поможет забыться, сейчас сожалеет о своей дурацкой затее.

Если бы Чонгука увидел кто-то из прошлого в подобном состоянии, подумал бы, что он крепко приложился головой. Да если бы и сам Чонгук увидел себя таким со стороны, пришёл бы к точно такому же выводу, решительно набирая номер неотложки. Кто бы мог представить, что холодный, отстранённый парень со льдом во взгляде, чурающийся связей с другими и безэмоционально убирающий за этими другими их дерьмо, даже если оно когда-то было человеком и дышало с Чонгуком одним воздухом, может влюбиться. Влюбиться до рассуждений о собственной невменяемости, как несколько лет назад, в одного и того же безнадёжного мальчишку. В общем-то, никто. Даже сам Чонгук.

По долгу работы, разумеется, ему приходилось контактировать со многими людьми, но подпускать их к себе ближе, чем ради обмена информацией, Чон не позволял никогда. Чонгук тихо и без лишнего блеска делал всё от него требующееся, даже если было сложно и за гранью закона, но никогда не разрешал чувствам взять над собой верх, ведь закончиться всё могло плачевно и с тугими браслетами на запястьях. Чонгук знал доподлинно: чувства скорее убивают, чем дают крылья. Поэтому даже с девушками не контактировал, не считая шлюх пару раз в качестве оплаты от одного мутного сутенёра, а теперь вот вляпался в Тэхёна, и затягивает с каждой минутой всё сильнее, не оставляя права на возражения и спасательный трос.

— Судьба штука странная и со своими чокнутыми тараканами, — пьяно негодует Гук и вливает в себя очередную рюмку, распластавшись по столу печальной лепёшкой, а за соседним столиком с ним кто-то живо соглашается и выпивает тоже.

Когда Чону надоело утопать в океане самобичевания, исследовать пучины отчаяния и посыпать голову пеплом, он проспал беспробудно двенадцать часов, а после завалил очередное бессмысленное задание, легко въехав в зад Порше объекта слежки, мучаясь от жуткого похмелья. Пока этот самый объект слежки возмущался и угрожал Чонгуку всеми кругами ада по очереди, он разбил ему лицо и порадовался, что не носит с собой ствол, ибо всадить пулю крикливому мудаку хотелось до ужаса.

Это был первый раз, когда идеальный Чон Чонгук завалил простецкое поручение. Первый и последний.

Тогда-то он и осознал, что пора искать Тэхёна несмотря ни на что, иначе чонгукова крыша не выдержит напора нахлынувших страданий и протечёт окончательно, обнажив надёжно скрытые под личиной безразличия нервы. Скрывшись с места аварии, а не то с места преступления, Чон снова попытался пробить адрес, по которому в данный момент находился Тэхён, и весьма удивился, обнаружив мигающую точку на собственном доме. А уж удивление от того, что никакого Тэхёна дома нет, а его телефон спокойно себе лежит на тумбочке в прихожей, описать было намного труднее из-за терпкого мата, лившегося с чонгуковых губ примерно минут пятнадцать кряду. От мыслей, что он совершенно не знает, где его суицидальный мальчишка находится, становилось не по себе до рези внизу живота. Стоило действовать решительно и радикально.

Набрав последний вызов на тэхёновом телефоне, Чонгук надеялся на что угодно, но только не на обеспокоенное рычание с той стороны.

— Это Ким Намджун, верно? — настороженно спросил Чонгук, когда услышал подавленное «алло». — Ким Тэхён же у вас?

— Ким Тэхён где угодно, но только не у меня! — где-то неизвестно где парень с медовым голосом рвал и метал, наверняка эмоционально размахивая руками. — Намджуна нет тоже. Рыжего мальчишки и подавно. Я как чуял, что что-то тут неладно! Стоило остаться дома, а не ехать по делам, чёрт возьми!

Сказать, что Чонгук был в лёгком шоке — не сказать ничего.

— Что вы имеете ввиду? — Чон уже предчувствовал самое худшее, и, в принципе, был совершенно прав.

— Я пришёл домой, а дверь нараспашку, и этих троих нигде нет. Телефон на месте, верхняя одежда тоже. Я ничего не понимаю, но уже вызвал своих. Думать, что их похитили, немного страшно. А вы, собственно, кто вообще? — парень волновался сверх меры, а потому сверх меры и болтал.

— Я друг Тэхёна. И я его ищу, — в ясном голосе Чонгука беспокойство такое же, как и у собеседника. На этой почве сходятся они моментально. — И я знаю, у кого он может быть.

— У Мин Юнги? — с опаской спрашивает голос.

— У Мин Юнги, — твёрдо заключает Чонгук. — Говорите адрес. Вместе что-нибудь решим.

Ему хватает максимально короткого времени, чтобы схватить из сейфа пистолет, одеться и доехать до нужного адреса, нарушив далеко не одно правило дорожного движения, чуть не влетев на мокрой дороге в рекламный столб. Взбежав на десятый этаж по лестнице и даже не запыхавшись, Чонгук приметил нескольких полицейских в штатском, смутно припоминаемых из-за старых дел, а также злющего и метающего молнии высокого мужчину, не находившего себе места, сокрушаясь по поводу тотальной и непростительной наглости современной молодёжи.

Познакомившись только сейчас, ибо по телефону было совершенно несподручно, Чонгук впопыхах поделился с Сокджином всей имеющейся информацией, способной помочь в поисках, а после выслушал и приятного во всех отношениях парня, который — он уверен на сто процентов — всадил бы в Юнги далеко не одну пулю: одно его суровое выражение лица уже вызывает желание забиться в угол и скулить, обхватив колени руками.

— Значит, этот избалованный мудила всего лишь играет в свои игры? — у Сокджина голос озлобленный и очень низкий. Он едва сдерживается, чтобы обо что-нибудь хорошенько не приложиться кулаком. Или о кого-нибудь. — Охуеть вообще.

Непривычно взвинченный Чонгук с ним абсолютно согласен, ибо и вправду охуеть, но стоит перестать охуевать и хотя бы понять, куда бежать и что делать. Бегать по квартире, как куры в курятнике, разбегаясь от кровожадного фермера, не вариант абсолютно.

Куда бежать и что делать выясняется быстрее, чем они успевают разработать свой план вместе с ещё парой толковых копов, сидящих за большим обеденным столом, с покоящимися на нём тремя чашки недопитого кофе и ноутбуком в спящем режиме, нагоняющими тоску. На экране вибрирующего телефона Гука имя «Чон Хосок», а это значит слишком много.

— Чонгук, — у Хоупа голос не менее обеспокоенный, да и вообще беспокойство так и висит в воздухе, забивая лёгкие полностью, мешая спокойно дышать, — Тэхён сейчас у Юнги. И он с ним там не в игрушки играет.

— Я догадываюсь, — мрачно шипит в трубку Чон, мысленно отодвигая от головы дамоклов меч, как надоедающую птаху. — Ты ведь знаешь, где они?

— На одной из его квартир, — парень скомкано называет адрес, и на прощание совершенно не остаётся времени.

Вздохнув с долей облегчения и сообщив Джину, что надежда есть и находится не так уж и далеко, они вместе вылетели из подъезда, но ехать решили раздельно. Пока Чонгук ещё долго прикидывал, чем ему аукнется сотрудничество со свирепым копом, сжимающим в руках служебный ствол, он совершенно позабыл о главном, а потому сейчас искал в исходящих номер Юнги, попутно руля к его квартире.

— Как дела, Чонгук-и? Ты мне помешал трахнуть Тэхёна, знаешь? — раздаётся сразу же, как Чон успевает хоть что-то сказать. Гук на секунду зависает, массивный джип ведёт в сторону, и он вовремя выруливает, прежде чем смять бампером низенький седан впереди.

— Если ты хоть пальцем его тронешь, я пущу тебе пулю в лоб, — злится Чонгук, но злобу нужно засунуть куда подальше: отвлекает от дороги.

— Это я от тебя уже слышал и не сильно впечатлялся, раз уж Тэхён у меня. Смекаешь? — у Юнги голос чрезвычайно довольный, а Чонгук смекает слишком быстро.

— Я настроен крайне воинственно и у меня с собой пистолет, Юнги, — выплёвывает Чон на одном дыхании и жмёт на газ до упора. Ускориться стоит, даже если на хвосте будет висеть целый выводок полиции. Впрочем, Сокджин, едущий следом на своей яркой красной тачке, успокаивает достаточно. Остаётся только проблесковый маячок прикрутить.

— У меня тоже пистолет, Чонгук-и. И ещё парочка незатейливых персонажей, хотя уверен, что тебе на них плевать. Я, в общем-то, немного разочарован. Ты, конечно, жутко распрекрасный и магнитишь до ужаса, но смотрящий жалобно Тэхён меня сейчас заводит больше. Он совсем близко и явно хочет с тобой поговорить, вот только я мразь и не дам, — издевается Юнги, пока слышит в эфире визг тормозов и противный писк клаксона. Он уже знает, что Чонгук едет прямиком к нему, а потому решает продлить свою игру на ещё один раунд. Так, определённо, будет интереснее.

— Советую запастись чистыми трусишками, ведь я превращаюсь в монстра, когда дело касается любимых мной вещей, — Чонгук впервые говорит об этом вслух и слегка тушуется, пока Юнги довольно ржёт в трубку.

— Очень хочется посмотреть на тебя в тот самый момент, когда я твою любимую вещь использую по прямому назначению, — договорив, Мин отключается, не удосужившись выслушать отборную матершину в свой адрес.

Пятнадцать минут полного хаоса на дороге проходит незаметно. Чонгук вываливается из машины перед знакомым особняком и с минуту ждёт Сокджина у ворот, уже успев вырубить двух охранников парочкой профессиональных ударов. Чонгук не слабак и не тощий, да и выглядит жутко убедительно, поэтому прибывший Джин не спешит лезть со своей помощью: авось под горячую руку попадёт. Но, на самом деле, Сокджин тоже весьма убедительный, поэтому берёт на себя трёх амбалов, вываливающихся навстречу, и разбирается с ними не менее профессионально. У него длиннющие ноги и отлично поставленный удар с разворота, радующий Чонгука безмерно.

Вырубив ещё парочку не слишком устрашающих «костюмов», которыми весь особняк, кажется, просто под завязку набит, да и не особо это удивительно, раз уж Юнги всё-таки сынишка босса мафиозной группировки, Чон пробивается к огромному залу с минимальными потерями в виде саднящих рёбер и сбитых костяшек. Чонгука, на самом деле, тот факт не волнует вовсе, даже если на него обрушится весь гнев Сеульской мафии. И пускай. Может быть, он и умрёт, зато избавит мир от нескольких злостных ублюдков. И от Юнги он его избавит тоже.

Он думает об аккурат тогда, когда влетает в огромный зал и видит в открытой двери спальни прикованного Тэхёна, на плече которого с комфортом устроился Шуга, поглаживая стволом пистолета его бедро. Пока Гук решает, что же ему сделать первым: пристрелить Юнги или же спросить у Тэ, в порядке ли он — из-за спины выскакивает крайне недовольный прихрамывающий Сокджин и, отборно проматерившись, бежит к бессознательному Намджуну, проверяя пульс. Пульс есть, как и стоны боли, а оттого Джин немного успокаивается и даже не порывается вынести Юнги мозги или вообще кинуть ему хоть слово.

Иногда Джин даже рад, что полицейский, вздыхая с облегчением и выуживая из кармана джинс стандартный ключ от наручников. Он с подозрением косится на Юнги и ожидает от него подлости, но Юнги на Намджуна абсолютно плевать: всё-таки он к его игре никакого отношения не имеет, хоть и несёт некую опасность, легко купируемую в любой другой подходящий момент. Поэтому и тогда, когда Сокджин во все голос негодует о нынешних охуевших вконец детях и пушках, что совершенно им не игрушки, выводя Намджуна к двери, а Чонгук всё ещё стоит истуканом, сверля Тэхёна обеспокоенным взглядом, Шуга не говорит ничего, лишь пленительно улыбается, наблюдая занимательное представление.

— Мне остаться или постоять на стрёме, пока ты тут со всем разбираешься? — интересуется Сокджин сдержанно, поддерживая Намджуна за талию. — Думаю, буду только мешать.

— Будешь, — соглашается Чонгук и берёт из сокджиновой руки маленький ключик, чтобы наверняка. — Помощи с этим мелким ублюдком мне не нужно.

— Мелкий ублюдок, между прочим, всё слышит, — наигранно негодует Юнги, тыкая дулом Тэхёну в висок. — Слышит и потихоньку закипает, ибо посторонние люди нам ни к чему.

— Ну уж простите-извините, — пытается раскланяться Джин, но вовремя осекается, слыша тихую брань под ухом: Намджун очнулся. — Я, знаешь ли, тут волновался за этого вот парня, да и за этих двоих тоже, — тыкает он в сторону Тэ и Чимина пальцем, — поэтому в стороне остаться не могу. И пожалуй, мне будет совершенно плевать, если меня лишат места, но я засажу тебя далеко и надолго. Понимаешь?

— Понимаю, — излишне живо кивает Юнги, целуя Тэхёна в плечо. В этот момент Чонгука здорово передёргивает, но его вовремя останавливает чужая рука, принадлежащая полубессознательному парню. — Только вряд ли хоть что-то получится, но я за этим с интересом понаблюдаю, да.

— Уходите, — шипит Чон, подталкивая Джина к двери. — Я скоро вернусь вместе с Тэхёном.

— Мальчишка в шоке и едва ли будет на что-то реагировать, парень, — сипит Намджун, попадая в самую точку. — Постарайся без эксцессов.

— Удачи, — чуть обеспокоенно бросает Джин и выходит из зала. И хоть ему жутко не хочется оставлять Чонгука одного, ведь он всё-таки коп и подобные ситуации должен разруливать самостоятельно, да вот только огонь в чонгуковых глазах явственно говорит, что разберётся он со всем сам. Судя по всему, счёты с Юнги у него довольно длинные и стоят немерено.

— Проходи, присаживайся. В ногах правды нет, знаешь ли, — издевательским тоном заявляет Юнги и злорадно целует Тэхёна в уголок губ, краем глаза наблюдая за выражением чонгукова лица. Оно ему нравится безмерно, и он оставляет под скулой Тэ больной засос, обворожительно сладко скалясь. Чонгук от подобной дерзости приходит в бешенство, а бешенство его напоминает Шуге чокнутого белого кролика. У них тоже страна чудес, только вместо очевидного суда безумное чаепитие.

Тэхён где-то на грани затуманенного сознания рад пришедшему неизвестно зачем Чонгуку, но, пожалуй, ему совершенно индифферентно на происходящее непосредственно с ним, поэтому и на ласки Юнги, и на прочую окружающую действительность плевать абсолютно, как плевать на холодный ствол по коже и нагнетающуюся атмосферу. Ким Тэхён сейчас сидит в тёмной сырой кладовке, пропитанной собственными слезами, как пять или десять лет тому назад, дрожа и прислушиваясь к каждому шороху, а в голове так знакомо звучит собственный звонкий голос, только чуть ниже и злораднее. Он убаюкивает, успокаивает, и можно даже почувствовать лёгкие касания чего-то безумно холодного, расценивающегося болезненной лаской такого близкого «одиночества», оттого Тэ не сопротивляется, не сожалеет, не истерит и вообще лежит бесчувственным поленом, не сводя с Чонгука непроницаемого туманного взгляда, находясь далеко за пределами суровой реальности. Чона это, на самом деле, пугает чрезмерно. Он проходит вглубь богато убранного зала, замечает ещё одного потерянного мальчишку, не реагирующего на внешние раздражители, и проходит в сторону огромной спальни, подпирая плечом дверной косяк, достав из-за пояса смольную Беретту.

— Ты что с ним сделал, ублюдок? — рычит устрашающе, как не рычал ещё никогда, досылает патрон в патронник и направляет ствол в сторону минова лба, лишь тем вызывая у Юнги лёгкий смешок. Пугающую бездну в чёрном дуле Шуга не страшится абсолютно, как не боится вышедшего из себя «ночного курьера», злость которого представляет из себя самую настоящую драгоценную редкость.

— Всего лишь рассказал занятную историю, — пожимает плечами Юнги, вернув дуло ствола обратно к тэхёнову виску. Чон на этом моменте готов броситься на него с голыми руками и трахнуть его же пушкой, но вовремя приходит в себя, замечая глумливый взгляд. Юнги попросту издевается, желая эмоций на ещё одном обожаемом лице с выразительными глазами, в чёрном омуте которых можно добровольно утонуть. — Ему она очень понравилась, вот он и обдумывает продолжение усерднее, чем того требуется. Он такой покорный, знаешь. Даже сам попросил побыстрее взять его. Кстати, к покорности ещё и ветреность в комплекте. Ты уверен, что он тебе такой нужен вообще? Он ведь и по рукам моего Чимина успел походить. Прям будущая элитная шлюха.

Чонгук снова зол. Он до хруста сжимает свободный кулак, прикусывает губу и чувствует горячую кровь под ногтями. Развернувшаяся перед глазами картина не нравится ему до пульсирующей жилки на висках, до зубовного скрежета. Он хочет нашпиговать охуевшего Юнги свинцом, хочет прижать потерянного и опустошённого Тэхёна к себе, погладить по волосам и сказать, что всё хорошо, но пока ничего хорошего не выходит вовсе. Ситуация крайне щепетильна, поскольку характер Шуги известен Чонгуку не понаслышке: если эта мелкая бледная тварь что-то там себе надумала, она так и поступит, а потому нужно быть осторожным настолько, насколько это возможно.

— Чего ты хочешь, Юнги? — разжав кулак и вздохнув, Чон решает запереть весьма обоснованный, но такой непривычный гнев глубоко в себе, опуская пистолет и просверливая дырку между блестящих миновых глаз тяжёлым ледяным взглядом. Если эта игра, он готов играть по правилам и потакать. Пока.

— Такой проницательный ублюдок, — приторно-сладко хрипит Шуга, увлечённо вырисовывая стволом по оголённому тэхёнову животу различные узоры. Тэхёна, находящегося душой где-то не здесь, впрочем, это не заботит абсолютно, но переводящий взгляд с Юнги на Тэ Чонгук считает иначе. В глазах у Кима немой крик о помощи и целая буря омерзения к происходящему. Чонгуку мерзко тоже. — Ну, у меня тут два варианта развития событий. В одном из них я натягиваю Тэхёна прямиком у тебя на глазах, а ты просто смотришь и миришься с ситуацией, после получив свою «вещь» обратно, а во втором случае меня раскладываешь ты, и все остаются довольны. Я, знаешь ли, о тебе мечтал даже раньше, чем повстречал вот этого вот холодного красавца. Мне оба варианта нравятся до дрожи, но выбор я предоставлю тебе, как старшему. Чего ты хочешь, хён?

Хён хочет положить нерадивого тонсена на свои колени и хорошенько выпороть, поставив в угол на горох, чтобы неповадно было так отвратительно себя вести.

От наигранного обращения Чонгука, на самом деле, жутко передёргивает и коробит, да и от предложений Юнги его передёргивает тоже, но стоит взять себя в руки, забыть о собственном данном обещании и выбрать самый безболезненный для Тэхёна вариант. Идея трахать Юнги Чонгуку чрезвычайно не нравится, как не нравилась всегда, но лучше уж он всадит ему хорошенько, чтобы встать не мог, чем мелкий дьявол доломает Тэ до самого конца.

— После всего ты перестанешь преследовать Тэхёна, верно? — отстранённо интересуется, не ожидая от Юнги правду, одной рукой расстёгивая молнию на лёгком пальто, что расценивается расплывающимся в ехидной улыбочке Юнги за согласие на второй вариант.

— Перестану. Игра подойдёт к концу и прекратит меня интересовать. Сам же знаешь, как быстро я остываю, заполучив желаемое. Будете жить долго и счастливо с осознанием, что я вас обоих морально поимел в любом случае. Здорово я придумал? — у Шуги в полуприкрытых глазах поволока, а внутри всё предвкушающе ноет, ожидая развязки и Гука глубоко внутри. Он даже готов ненадолго остановить время, лишь бы только наблюдать за такой диковинной сменой эмоций на чонгуковом лице. Это тоже возбуждает нехило до колючих мурашек по каждому позвонку. И, пожалуй, он безбожно врёт, но знать об этом никому не нужно вовсе.

— Тебе заняться больше нечем? Совсем скучно? — совладав с собой полностью, Чонгук снова возвращается к своему бесцветному прохладному тону, самую малость настораживающему Юнги до подозревающего прищура. Он скидывает пальто на софу, осторожно хлопает рыжего мальчишку по спине и жарко шепчет, наклонившись к самому уху: «Беги, если хочешь жить». Чимин реагирует слабо, поднимает к Чонгуку заплаканные глаза-щёлочки и смотрит жалобным щенком. Чон за этот прожигающий душу взгляд понимает парня всецело.

— Не убивайте его, — одними губами шепчет рыжий так, чтобы слышал только Гук, жалобно всхлипывая. — Юнги не монстр. Он просто такая же сломанная игрушка, как и я.

Чонгуку, в общем-то, даже не нужно было об этом говорить. Когда он начал работать с Юнги слишком тесно, а тот стал постоянным клиентом, Чон по своим старым базам пробил кое-какую информацию, поэтому на заскоки Юнги реагировал слабо, а то и вообще пропускал мимо ушей и глаз. Шуга не всегда был Шугой, да и стал таким не по собственной воле, поэтому Чонгук старался относиться к нему проще и не переходить на ненависть, ибо перед глазами был всего лишь заносчивый мальчишка, сломанный в нескольких местах, которому заменили некоторые детали и склеили совсем-совсем криво, оставив от прошлого Юнги лишь самую каплю. И в принципе, Чонгук понимает, почему рыжий просит его не убивать: когда Юнги сбрасывает личину охуевшей крашеной стервы, с ним вполне можно ужиться. В сценарий игры стоит внести некоторые изменения.

Юнги сейчас и Юнги два года назад — совершенно разные люди. Когда внушающий омерзение отец Шуги вышел на Чонгука по совету одного из прошлых клиентов, а потом долго и нудно задвигал про покровительство и прочую лабуду, если Чонгук соизволит проявить себя в рядах его группировки, совершенно Чона не интересующую, Юнги сидел рядом и сверлил его до жути странным взглядом. На тот момент Чонгук повидал уже многое, но такое, пожалуй, видел впервые: огромная кипа различных эмоций, приправленная соусом «разбитая на составляющие личность». Учитывая, что Чону было абсолютно плевать на других людей, но в психике он всё же чуть-чуть разбирался, что спасало от различных лживых ублюдков, он не был против, когда Юнги кинулся ему на шею после их первого совместного дела, после которого Чонгук твёрдо для себя решил не ввязываться в криминал, а просто продолжать дальнейшую деятельность, получив некие взаимные гарантии. Впрочем, когда Юнги полез целоваться, являя Чонгуку вид на потемневшие глаза, просящие хотя бы немного искренности, ему пришлось вырубить мальца и вернуть домой: вставать на одни и те же грабли Чон не хотел абсолютно. Возможно, если бы он таки трахнул его, а потом взял сломанного мальчишку под своё крыло, подобной ситуации бы не было, но сожалеть о прошлом, когда перед глазами настоящее, затея глупая.

***

В небольшой комнате охраны «Бантан Групп», утопающей в полумраке, есть лишь один источник света. За большим монитором у огромного панорамного окна, занавешенного опущенными жалюзи, на мягком кресле сидит Чон Чонгук, прикрыв глаза, практически не вслушиваясь в болтовню и хлюпанье, исходящее из колонок. Ему немного неловко, и он привычно натягивает кепку на самый нос, стараясь даже не смотреть, но зрелище на экране каким-то волшебным образом притягивает. Хочется не отрываться, но в то же время хочется отвернуться и уйти прочь. На такое Гук не подписывался.

На ярком мониторе обнажённый изящный Юнги: он стоит на коленях перед огромной кроватью, на которой сидит внушительный мужчина в возрасте с ролексами на мощном запястье. Чон замечает их тогда, когда мужчина запускает ладонь в светло-изумрудные волосы и двигает головой Юнги быстрее, насаживая свой жилистый член на его глотку. Чон не видит лица Шуги, но точно знает, что на нём нет ни единой лишней эмоции. Актёрская игра должна быть на высоте.

Мин скользит губами по члену умело, причмокивает, как элитная порно-звезда, а довольный дядя лепечет без умолку о каких-то своих делах и поставках заграницу в ближайшее время. Чон не хочет вникать в ситуацию, как не хочет смотреть на зрелище в целом, но не может отвести взгляд. Это не магия, не волшебство, а годы тренировок, проведённых главой семьи Мин, чтобы вылепить из сына самого настоящего искусителя. Чонгук, в общем-то, не искушается. Просто видит подобное впервые.

Видит и решает, что совершенно не хочет оказаться на месте потенциального трупа.

Когда мужчина бурно кончает, Юнги отстраняется, медленно слизывает капельки спермы с красных губ, а затем, не теряя и секунды, вытягивает из-под кровати явно тяжёлый для него пистолет с глушителем. Ловко запрыгивает на дядьку сверху, пока тот ещё не успевает ничего сообразить, вжимает лёгким телом в огромную кровать и без промедления пускает пулю в лоб. На лице мужчины так и остаётся выражение чистейшего удивления, а на лице Юнги презрение и несколько бусин ярко-алой крови. Точно такой же алой пропитывается бархатное белое покрывало, создавая из обычного убийства чуть ли не дорогую картину, которой хочется любоваться вечно. Вот и Чонгук зачарован.

Зачарован на сущих пару секунд, замечая подходящего близко к камере Юнги, закатывающего глаза и машущего перед ней руками, напоминая, что Чонгук на работе, и его работа лежит на том самом пропитанном кровью покрывале. Бездыханная и голая.

Он легко поднимается с кресла, ещё раз бросает быстрый взгляд на монитор, на котором вымотанный Шуга уже натягивает на себя узенькие джинсы, и ступает по направлению к специальной комнате, отведённой под развлечение клиентов. Чонгук тоже развлёкся, хоть и думать об этом совершенно странно и не в стиле его жизненного кредо. Если труп, значит заслужил, значит было за что. Ничего нового. Гук привык к стеклянным глазам и ядовитому металлическому запаху. Гук привык прибирать, но при этом оставаться человеком и относиться к убиенным с уважением.

— Да аккуратнее, чёрт тебя дери! — приглушённо прикрикивает Мин, когда Чонгук совершенно не специально ударяет тело в мешке головой о створки лифта.

— Я бы и один мог управиться, — бесцветно бурчит Чон, подхватывая мешок поудобнее. — Без понятия, зачем ты за мной увязался. Только мешаешь.

— Мог бы, — передразнивает Юнги, утирая испарину со лба. — Этот вонючий боров весит целую тонну. Ты бы надорвался тут, Чонгук-и, а я этого категорически не хочу. Ты нужен мне абсолютно здоровым, потому как наше сотрудничество только начинается.

Чонгук мог бы возразить, мог бы ответить что-нибудь особенно колкое и стереть с лица Юнги эту маниакальную ухмылку, но прикусывает язык. Работодатель всегда прав, пусть и самый настоящий мудак.

Двери лифта закрываются, мешок осторожно отправляется на пол, а кабина с тридцатого этажа на минус первый. Чон стоит неподвижно, привалившись к зеркальной стенке, и совершенно бесстыдно из-под чёлки разглядывает точёное лицо, пытаясь разобраться в вихре эмоций, сменяющих на нём друг друга с нечеловеческой скоростью. Мин Юнги не настолько бездушный и безразличный, как о нём говорится в легендах. Мин Юнги обычный ребёнок. У него тусклые глаза с совершенно потерянным взглядом, приоткрытые губы и он мелко дрожит, комкая в пальцах манжету белоснежной рубашки, перепачканной чужой кровью.

Когда лифт проезжает третий этаж, Чонгук бесшумно подходит ближе и, пока Юнги смотрит на него с лёгким недоумением, стирает с уголка его рта платком белёсую жидкость, а с щеки неуместное красное пятно. Без всей этой грязи на лице Шуга превращается в обычного подростка, которому слишком не хватает чужой заботы и любви. Чонгук, однако, дать её ему не может. Не его дело.

Через пару минут мешок отправляется в багажник джипа под аккомпанемент из терпкого хриплого мата, а Юнги к своей вычурной дорогущей тачке. Чонгук подмечает, наблюдая, как мальчишка в неё садится, привалившись к холодному чёрному боку своего монстра, что такие вещи ему идут. В машине за полтора миллиона евро хрупкий Мин Юнги выглядит гармонично, словно рождён лишь для самого дорого и редкого. Он тоже редкий и совершенно точно вымрет, не дожидаясь внесения в Красную книгу.

Изящный One-77 скрывается за поворотом парковки, а Чонгук садится за руль и направляется в место, где привык избавляться от чужих проблем. Он решает, пока буравит взглядом зеркало заднего вида, вглядываясь в мешок и вспоминая, как совсем недавно Шуга так умело ласкал уже мёртвую плоть, больше никогда не присутствовать лично во время работы Юнги, ибо это слишком. Слишком для Чонгука жестоко. Жестоко по отношению к Юнги.

Под утро, когда вымотанный Чонгук лелеет тёплые мысли о кружке кофе и холодной постели, возвращаясь домой, его телефон трижды разрывается от звонка. Дважды он полностью игнорирует вибрацию в кармане, ибо имеет право и хочется спать, но на третий всё же отвечает, не глядя на экран.

— Чонгук-и, забери меня отсюда, — пьяный шепелявый голос Юнги неприятно заползает в ухо, заставляя морщиться от неуместной вычурной сладости.

— Я не нанимался в няньки, Мин Юнги, — отчеканивает холодно, а Шуга на том конце жалобно всхлипывает.

— Пожалуйста, Чонгук-и, — умоляющий тон расценивается Гуком отличной актёрской игрой. — Я не хочу разъебать тачку. Она стоит дороже меня.

— Купишь ещё одну, — безэмоционально злорадствует, но уже знает, что поедет в любом случае. После увиденного собственными глазами отказать трудно.

— Мой папаша не всемогущий, — всхлипывает и икает, а на заднем плане кто-то заливисто смеётся и можно разобрать звуки приглушённой музыки. — Он только для меня бог, а для других, как ты видел сам, не очень-то авторитет. Приходится разбираться с его проблемками самостоятельно, чтобы жить припеваючи.

Чонгук еле заметно морщится, пытаясь разобрать в быстром бурчании хоть что-то полезное, а потом чуть слышно вздыхает и разворачивается через двойную сплошную. Поспать сегодня ему не удастся.

— Где ты? Я приеду и отвезу тебя домой.

Пробравшись через горячую и упитую в хлам толпу в доме какого-то мажорного мальчишки, Чонгук замечает маленький бледный комок на кожаном диване с нежно-изумрудными волосами и бутылкой дорогого виски, которую этот маленький комок обнял и совершенно не хотел отпускать, пока Чон пытался распрямить его и водрузить на своё плечо. Комок что-то бурчал, отпирался, а потом резко поднялся на ноги и превратился в такого привычного Мин Юнги со слащавой пьяной улыбочкой.

— Чонгук-и, ты пришёл! — шепелявит заплетающимся языком и бросается Чону на шею, пригубив и выкинув бутылку прочь. Гука обдаёт страшным перегарищем, и он вовремя отстраняет от себя пьяное тело, мазнувшее горячими губами лишь по щеке.

— Пришёл, — констатирует тихо, для себя, и подхватывает уже не принадлежащего себе Шугу на руки.

Вынеся мальчишку на парковку, Чон решает ехать на своём джипе и усаживает отключившегося Юнги на переднее сидение, не забыв про ремень безопасности. От хмельного дыхания стёкла запотевают сразу же, а Гук натягивает кепку на нос и заводит мотор, направляясь в сторону особняка клана Мин. Всё прошло не настолько плохо, насколько он себе представлял, однако следующего такого раза никогда не будет. Чужие проблемы Чонгуку не нужны. Юнги Чонгуку не нужен.

— Гук-и, — хрип Шуги выводит из мыслей, заставляя на секунду отвлечься от дороги, — вода есть?

— В бардачке поищи, — бросает прозрачно и снова концентрируется только на шоссе впереди.

— Я не думал, что ты приедешь, правда, — сладость и в без того пьяном голосе исчезает на корню, сменяясь тихой грустью. — В последнее время мне кажется, что я в этом мире совершенно один. Знаешь, я ведь не хотел делать для отца все эти вещи. Я хотел лишь жить жизнью обычного подростка, а не отсасывать неизвестно кому, пачкая свои руки кровью. Родиться в клане Мин — проклятие, а не дар свыше. Ты молодец, что не согласился перейти под крыло отца, иначе он бы и из тебя вытравил душу, вылепив точно такую же марионетку, как и я. Спасибо, Чонгук.

— Не за что, — безразлично, вовсе не удивляясь словам Юнги. Только совсем конченный псих ловил бы кайф с подобной работы, а Чонгук слишком полюбил собственную свободу, чтобы снова полностью отдавать её во владение мафиозной группировки. Простого сотрудничества вполне достаточно, пока за него платят неплохие деньги и не покушаются на тело.

— Чонгук? — как-то слишком тихо зовёт Юнги, пытаясь разглядеть тёмное лицо, подсвеченное лишь тусклыми лампочками приборной панели.

— Что? — спрашивает так же тихо, останавливаясь на светофоре.

— Трахни меня, — выпаливает на одном дыхании, избавляется от ремня безопасности и бросается Гуку на шею, ребром ладони смахивая кепку куда-то на заднее сидение, вглядываясь в почти чёрные, безразличные ко всему глаза.

— Ты пьян, — холод в чужом голосе заставляет Шугу жалобно всхлипнуть, а в уголках лисьих глаз так по-настоящему собираются слёзы.

— Пожалуйста, Чонгук-и. Ты не похож на всех остальных. Я хочу тебя. Только тебя, — трётся о чонгукову щёку своей и пытается забраться к нему на колени, а красный на светофоре давно сменился зелёным.

— Я не игрушка, Юнги, — в тоне Чонгука нет совершенно никаких чувств. Он давно лишён цвета, давно лишён жалости, и сегодняшний день лишь единственное исключение из правил. — Я не могу делать того, чего не хочу. Я не ты.

Юнги, кажется, его слов не слышит вовсе. Он плюёт на холод, плюёт на отказ и всё-таки забирается на Чона полностью, пытаясь разглядеть внутри него хоть что-нибудь. Что-нибудь, за что можно зацепится, вытянуть, завязать узлом и подчинить, как делал всегда, но, к сожалению, в чужих глазах нет абсолютно ничего, даже самой маленькой искры, а вот в глазах Юнги немая просьба и желание убежать от всего.

Убежать выходит лишь на двадцать минут, за которые Чон довозит бессознательного парня до его дома.

После этой ночи Юнги изменился далеко не в лучшую сторону.

***

— Мне заняться есть чем, — всё же отвечает Шуга, сладко причмокивая губами. — У меня вот тут под боком умопомрачительное тело, а рядом ещё одно такое же прекрасное. Как в музей пришёл, честное слово. Хули вы все такие распрекрасные, что аж в глазах режет? Потом ещё наивно спрашиваете, почему вас хотят все кому не лень, имея подобную внешность.

— Быть красивым больно, да, Юнги? — Чонгук знает, на что давить. Он убирает пистолет за спину, медленно расстёгивает пуговицы белой рубашки, эффектно скидывает её рядом с пальто и подходит к кровати, опускаясь на край.

У Чонгука кожа ровного ванильного оттенка, крепкое телосложение, а ещё крепче бёдра, заставляющее член в штанах нервно подёргиваться, и безумно рельефный торс. Юнги сглатывает тягучую накопившуюся слюну и смотрит на него с обожанием, словно встретил Будду в аду, отлипая от безразличного ко всему Тэхёна. Сам Тэ, потеряв леденящий кожу фактор, слабо вздрагивает, встряхивает головой и наконец выплывает в реальность из собственного кошмара, которая не нравится ему абсолютно. Он смотрит на спину полуголого Чонгука, из брюк которого торчит пистолет, смотрит на довольно ухмыляющегося Юнги и понимает всё и сразу. Чонгук решил спасти его ещё один раз. Чонгук решил снова взять его проблемы на свои плечи и разобраться с ними абсолютно безвозмездно. У Тэхёна внутри стекло по венам, а на глазах горячо. Он смаргивает слёзы и молится всем возможным богам, чтобы всё поскорее закончилось. Долг Чонгуку Тэхён будет выплачивать так долго, как он того захочет.

— Больно, — кивает Юнги, придвигаясь ближе. — Красота — страшная сила. Если её правильно использовать, можно положить перед своими ногами весь мир. Я пока мир там не положил, но крови под подошвы затекло достаточно.

— Крови тех людей, кто сначала попользовался тобой, как игрушкой, как пользуется твой отец? — Чонгук находит болезненную тему и цепляется за неё крепко, решая надломить чужое ледяное спокойствие. — Ты поэтому решил, что можешь так же?

— Отец дурак, — чуть тише шепелявит Юнги, играючи направляя дуло Дезерт Игл в голову Чона. — Он считает, что раз уж я больно похож пропорциями на девчонку, могу стать его главным смертельным оружием. Впрочем, я таким уже стал, а отец вышел из данной ситуации вовсе не дураком, а победителем. Мне, конечно, от этого ни холодно, ни жарко, но свою свободу после мучений я получил. Его, в общем-то, огорчило моё упрямое нежелание вливаться в его криминальные делишки целиком и полностью, ибо меня тошнит от всей этой преступной хуйни, но он не теряет надежд. Думает, что мне надоест свобода, и я снова стану для него единственным кандидатом в приемники. Наивный старик.

— И она того стоит? — Гук разворачивает к Юнги корпус и смотрит снисходительно. Юнги находит его взгляд забавным и прыскает в кулак: серьёзный Чонгук выражением глаз смахивает на маленького барашка. — Отец специально спустил тебя с поводка, чтобы впоследствии утянуть на дно. Собственно, до дна тебе осталось всего ничего: без уверенной руки, координирующей действия, ты просто глупый маленький мальчик, совершающий одну ошибку за другой. Ты не получил свободы, а лишь увеличил клетку на пару квадратных метров, неумело переняв привычки своего хозяина, как маленький пёстрый попугай.

— Ты немного не в том положении, чтобы судить чужие системы ценностей, Чонгук-и, — елейно усмехается Мин, щуря выразительные глаза, очерченные терпимой жалостью к чужим попыткам поддеть и вывернуть. Слова Чона, он полагает, не трогают его вовсе. — Слабак живёт жизнью слабака, а сильный лепит на свою клетку ценник и изымает из этого выгоду.

— А то, что внутри, неважно? — Чонгук за пару секунд вспоминает всё, чему его когда-либо учили хёны в прошлом, вытачивая из Чона совершенное оружие, в итоге затупившееся и сейчас делающее абсолютно не то, что хотелось бы. От подобных мыслей Чонгуку весело. — Если внутри ты всё ещё маленький ребёнок, желающий играть в игры, это совершенно не важно?

— В игры играют не только дети, — Юнги подползает ближе, ловко вытягивает из-за спины Чонгука ствол и кладёт на прикроватную тумбочку рядом со своим, поясняя: — Эти игрушки нам не понадобятся.

Чонгук наблюдает за Шугой внимательно, сканируя каждую эмоцию на лице из-под полуприкрытых от усталости и абсурдности ситуации ресниц. Он стоически выдерживает вес Юнги на своих коленях, выдерживает его тощие ладони, скользящие по груди, выдерживает тонкие пальцы, обводящие кубики пресса, выдерживает тягучую игру горячим языком с туннелем в ухе, а после и приторно-сладкие настойчивые губы на своих. А потом Чонгуку жутко хочется стащить с себя мелкого ублюдка и размозжить ему череп, ибо он спиной чувствует обречённый тэхёнов взгляд, прогоняющий по позвоночнику холодные мурашки.

— Ты ребёнок, Юнги, — когда дрожащему от возбуждения Шуге надоедает целовать то, что не отвечает никакой взаимностью, он нехотя отстраняется с озадаченным выражением лица, а Чонгук продолжает, брезгливо утерев губы: — И хоть ты взрослый снаружи, но внутри всё ещё шестнадцатилетний подросток, у которого в один день отобрали всё. Отобрали друзей, отобрали типичные подростковые развлечения и ввязали в игры покрупнее, в которых ставка на человеческую жизнь и твою выдержку, пока тебя потрахивают враги отца. Не такого ты для себя хотел?

— А не пойти бы тебе нахуй, Чон Чонгук? — мрачно огрызается и прикусывает Чонгуку кожу возле ключицы с особым садизмом, ненароком вдыхая терпкий аромат горячего тела, скручивающий узел внизу живота. — Не твоё это дело, знаешь ли. Мало ли, чего я там хотел и хочу сейчас. Это не имеет никакого значения. Птица я в клетке или нет, но выбора у меня всё равно мало. Чтобы жить так, как хочешь, приходится мириться со многим. И даже с тем, что ты сейчас меня поучаешь, возомнив себя самым умным. Умно с твоей стороны было бы принять меня в прошлом, а не пытаться вразумить сейчас. Сейчас твои слова не имеют никакого блядского веса, в отличие от идеального тела.

— Ты ведь до сих пор не смирился со своей участью, — Чон смотрит в бездну лисьих глаз и понимает, что угодил в самую точку: Шуга начинает злиться и кривить уголки губ. Мысленно похвалив себя за сообразительность, Гук неожиданно для Мина резко притягивает его к себе, обвивает талию сильными руками, ощущая оголённой кожей бешено колотящееся сердце под рубашкой, и наклоняется к уху, горячо выдыхая: — Если бы смирился, не использовал людей так же, как они используют тебя. Знаешь, тот мальчишка на диване просил тебя не убивать, но...

Чонгук резко хватает разомлевшего Юнги за вырвиглазно розовые волосы, оттягивает назад и бьёт прицельно под дых, выбивая из припухших губ стон боли. Он сбрасывает его с себя, щадяще пинает с колена в живот, а после впечатывает в нежную скулу кулак, наблюдая за капелькой крови, стекающей по подбородку на ключицы. Ему на секунду жалко Юнги до ужаса, ведь он всего лишь запутавшийся ребёнок, которому не хватает ласки, тепла и любви, но он бьёт его снова в живот и пресекает всяческие попытки дотянуться рукой до пушки, откидывая на кровать. Это жестоко, но катастрофически необходимо.

— Но пора закончить все эти игры и окунуться во взрослый мир, где не всё так просто падает тебе в руки, малыш Юнги, — остужающе шепчет Чонгук на самое ухо и вытягивает из кармана наручники, оставленные заботливым Сокджином на всякий случай. Случай подвернулся замечательный. — Твои акции упали до самого плинтуса. Ради туманной идеи обладать кем-то так же, как обладают тобой, ты совершенно теряешь рассудок и гордость.

— Ублюдок, — выплёвывает Юнги судорожно, кривясь от режущей боли и слизывая кровь с разбитых губ. Подобного от Чонгука он не ожидал абсолютно и даже не успел отреагировать, положившись на его честность. Но, как оказалось, Чон тоже умеет быть хорошим актёром, а оттого Юнги даже обидно. Такой талант скрывал, честное слово. — Надуть меня решил? Похвально, да вот только охуеть как глупо. Тебе не удастся от меня уйти, даже если ты сейчас в мнимом выигрыше. Я хорошо тебя знаю, Чонгук. Ты не сможешь меня убить, а я не смогу остановиться.

— Правда, что ли? — Чонгук кривит уголки губ в насмешливом оскале, сжимая тонкие миновы запястья над его головой. Юнги от совсем чёрных чонгуковых глаз становится страшно. — Я ведь говорил, что могу стать монстром. Ты забыл?

— Он заслуживает смерти, но не от твоих рук, — надрывно подаёт голос Тэхён, когда Чон склоняется над Юнги близко-близко, пристёгивая наручниками к кровати и нашаривая рукой собственный пистолет. — Остановись, — шепчет совсем тихо, чуть слышно.

Чонгук переводит оторопелый взгляд на Тэ и обомлевает: Тэхён плачет. Тэхён плачет не за себя, а плачет за Юнги, мысленно отмаливая все его грехи перед Богом. Гуку в один момент становится слишком больно где-то в районе груди, и он отстраняется от дрожащего скорее от негодования Шуги, присаживаясь рядом и тяжко вздыхая. Ким Тэхён, должно быть, святой.

— Совсем не так наша игра должна окончиться, — хриплый голос Юнги срывается на свист. Он всё ещё пытается восстановить дыхание после пары ударов под дых, просверливая Чонгука гневным взглядом. Никто не смеет с ним так обращаться... Никто, кроме Чонгука. Для Юнги Бог и Дьявол сидит прямиком перед ним, вертя в руках минов пистолет, забравший сотни жизней. Для Юнги все слова Чонгука имеют вес, как бы он того не отрицал. Для Юнги Чон Чонгук единственный авторитет. Для Юнги Чонгук человек, которому можно было отдаться полностью, не боясь быть преданным или использованным, но он выбрал другого. Почему, мать его? Почему?! — Ты должен исполнить своё обещание, Чонгук.

— Я тебе совершенно ничего не должен, Юнги, кроме пули в лоб, — снова вздыхает Гук, выцедив несколько капель сочувствия для голоса, убирая пистолет подальше, закатывая ногой под кровать. — Закончилась твоя игра. Быстро и сумбурно, но всё же закончилась. Тянуть кота за хвост не в моём стиле, ты же знаешь.

— Не в твоём стиле спасать потерянных мальчишек! Когда ты стал такой девой Марией? Когда ты решил изменить всем своим правилам? Когда ты, чёрт тебя подери, избавился ото льда во взгляде? — с обидой рычит Юнги, дёргая цепь наручников. Тот факт, что Чонгук когда-то давно отшил его, так в нём нуждающегося, а сейчас спасает Тэ, заставляет Шугу закусить губу, чтобы не разрыдаться, как последний идиот. В его и так тёмной душе с дождём из пепла, пропитанной металлически-красным и угольно-чёрным, отражающим весь мир, разрушенный чужими руками, в один миг становится ещё промозглее, нагоняя мысли о смерти. Он представляет себя посреди обшарпанных стен с обваливающейся серой краской, и они сдвигаются с каждой секундой, вытравливая из груди кислород, а из окружающей действительности то малое, что могло бы спасти, а в итоге обрекло на страдания. Выхода, видимо, нет. Пустота заполняет собой до краёв.

— Когда встретил одного подростка, стоящего на парапете крыши пару далёких лет назад, — вспоминает Чонгук, вставая и подходя к другой стороне кровати, где на него непонимающе таращится всхлипывающий и закусивший язык Тэхён. Его молчание и практически полная безэмоциональность, не считая слёз по щекам, заставляют Чонгука грустно улыбаться. — Этим подростком был ты, Тэ. Не помнишь, как я с соплями и слезами вытягивал тебя, когда ты висел над пропастью? И такое уже случается во второй раз. Не допускай третьего, хорошо? В третий раз я могу не успеть.

— Бред! — истерично вскидывается Юнги, а в уголках его глаз так знакомо блестит солёная жидкость. Единственное солёное, не опороченное приторной сладостью. Его душа ещё не мертва. — Не должно быть у него никого, кроме него самого, а ты не должен быть сияющим спасителем. Это не по правилам игры. Это вообще выходит за всякие рамки. Быть того не может. Параллельные прямые не пересекаются, Чон, мать твою, Чонгук!

— Игры окончились, — отстёгивая Тэ и подхватывая его на руки, неожиданно тепло бросает Чон, прежде чем выйти за дверь и забыть о Юнги, как о беспокойном сне, преследующим по ночам. — Купи себе Xbox и прекрати доёбывать окружающих, хорошо? Другие люди не виноваты в твоих проблемах. Они не виноваты в твоей тяжёлой судьбе, не виноваты, что тебя сделали жутчайшим моральным выродком, уповающим на своего папочку, не виноваты в твоём болезненном желании сделать кого-то таким же сломанным, поэтому не заслуживают тебя абсолютно. Твоя проблема в том, что ты смирился со своей участью и совершенно не пытался бороться. Вот этот вот парень, — он кивает на покорно покоящегося на своих руках Тэ, который не сводит печального взгляда с Юнги, больно сжимая чонгуково плечо, — которого ты хотел подмять под себя из-за глупого юношеского максимализма, боролся, пусть и совсем радикальными способами. Боролся, но вытянул самый плохой билет, не смирившись. И с тобой он тоже не смирился. А ещё, знаешь, прекрати смотреть на рыжего, как на игрушку и собственность. Он готов быть с тобой даже несмотря на то, что ты мудак. И ему, собственно, не нужно твоё положение в обществе или твоя красота. Ему нужно твоё тепло. Как и тебе его, в принципе. Он единственный, кто видит в тебе не красивую обёртку, а полную грязи конфету, которую всё ещё можно отмыть.

— Подожди, хён, — внезапно решительно останавливает Тэ, резко спрыгивая на пол с рук, чуть не навернувшись носом в паркет. Чонгука его живость удивляет изрядно. И чего раньше валялся, как овощ? — У меня есть для него подарок.

Пока Юнги, смирившись со своим положением, как трусливо мирился всегда, сдерживает поток слёз, ибо беспомощно рыдать перед кем-то ещё хуже, чем умереть, Тэхён подходит совсем близко, притягивает опешившего Шугу за щеки и тянет на себя, обжигая дыханием и запечатывая на розоватых искусанных губах чувственный, тёплый, невесомый поцелуй.

— Подарок от Чимина.

Сливочная сладость в воздухе резко сменяется пряной коричной горечью. Горечь — естественный запах Юнги.

Приз на финише оказался банкротством.