9.
В кафе-баре нашего маленького города было мало людей, так что я могла спокойно выпить наше с отцом когда-то любимое шоколадное фраппучино.
- Вот же живут люди – сказал бармен, выключая телевизор, в котором только и говорилось о похоронах семьи мэра, на которые все должны прийти.
Бармен был моим старым другом, мы с ним вместе жили в детском доме и вместе ходили в школу. Немного накаченный, с легкой щетиной, татуированными руками и пугающе высоким ростом, немец. За что его в школе обозвали «Адольф, который дылда». Его смели только обзывать, да и он особо не возражал. Жизнь и так сыграла с ним злую шутку, а родители решили и вовсе, наверное, добить, дав ему такое имя и оставив одного в совершенно чужой стране. Но он никогда не жаловался и не ненавидел их. Наоборот, Адольф был очень добрым и миролюбивым.
- Я ведь всего лишь хотел быть известным писателем, чтобы людям была от меня польза. Чтобы они находили в моих книгах и себя. Чтобы они просто могли увидеть мир моими глазами и без принуждений причем, а тут какая-то жадина требует всех прийти на похороны, которые, я уверен, сам и подстроил. Иначе как объяснишь то, что вся семья умерла, а он остался? Он что, Анастасия Романова? Даже не звучит. – он опустил бокал, который чистил и наклонился в мою сторону, переходя на шепот. – Честно сказать, жаль, что все получилось не наоборот. По твоим глазам вижу, что ты со мной согласна.
Тот игривый блеск, мелькнувшийся в его глазах, дал понять, что его смерти ждут давно и мне надо действовать как можно быстрее.
- А видишь что-то еще?
Я вспомнила, как Мелани всегда просила спросить об этом её каждый раз, когда я пересекалась взглядами с Майклом и она замечала. Наверное, поэтому я машинально задала такой вопрос.
- Вижу недосказанность, будто ты что-то скрываешь, но очень хотела бы поделиться.
- Может, тебе в психологи, а не в философы, а?
- Лис, серьезно. Если захочешь поговорить, ты знаешь где меня искать.
- Давно меня так не называли, но я подумаю об этом. Спасибо тебе.
***
Холод действует на человека, как вода после опьянения или дождь в знойный день. Отрезвляет, охлаждает и приводит в себя. Мы с Адольфом в этом убедились, когда воспитательницы в очередной раз нас хотели наказать за просто так.
Время было ближе к вечеру. Лютая зима n-ого года.
В нашем детском доме разбили окно на заднем дворе, а так как мы были самыми старшими в группах, всё свалили на нас. И это был не первый раз, когда нас обвиняли в шалости других детей. Я хотела уже подраться с воспитательницей (тоже не редкое явление), но вдруг мой друг схватил меня за руку и выбежал во двор. Не успела я ничего сказать, как он толкнул меня в сугроб снега и упал рядом. Я была удивлена его действиями, а мое тело шокировано холодом, так что ничего и не смогла сказать. Адольф вслух досчитал до шестидесяти, встал, помог мне подняться, и мы забежали внутрь. Слегка дрожа от холода и встряхивая с себя снег, ко мне все же вернулся дар речи.
- Что это только что было, черт возьми?!
-Я немного снизил окружающую температуру, повысил твою терморегуляцию и еще немного встревожил твою кожу, вызвав слегка мурашки. Ну как тебе? Остыла?
-Ты что, больной? Мне холодно!
-Возможно я и больной, но зато ты больше не хочешь убить воспитательницу, правда?
-Ладно, признаю. Ее убить не хочется, а вот тебя с радостью! – сказала я и побежала за ним.
С тех пор это стало нашим «методом остывания гнева». Ведь после него мы пили горячий шоколад с зефирами. И неважно, что шоколад бывал немного просроченным, а зефирки не такие и свежие, но нам именно в те моменты жизнь казалась прекрасной и можно было дожить до следующего дня.
Улыбнувшись воспоминаниям, я встала с кафельного пола своего дома и пошла точить Джозефа.