Часть 32
Доехав до моего подъезда, он резко притормозил, я по привычке выставила руки к приборной панели, все не могла привыкнуть к его дерзким торможениям, думала, что вылечу в лобовое стекло, хотя и была пристегнута. Мы посидели немного, помолчав, затем я начала отстёгиваться. В этот момент Шер выдохнул и повернулся ко мне всем корпусом... его лицо было расслабленным, ни один мускул не кривился, брови не складывались домиком, губы не были поджаты, в общем, передо мной сидел как будто другой человек. То есть, нет, я видела его на расслабоне, видела радостным, видела одухотворенным, чаще видела обозленным, но никогда... никогда не видела таким печальным-печальным с грустинкой в неожиданно... добрых глазах. Почему-то мне казалось, что сейчас он реальный. Без прикрас и «грима» в виде злобы и прочего антуража.
Он отстегнул мой ремень безопасности и усталым голосом, растягивая слова, спросил:
– Что же ты сделала, малыш-ш?
В его тоне не было укора, издевки, к которым я так привыкла. Все прозвучало тихо, но в тоже время громко так, что отдавало звоном в моих ушах.
Как же мне стало стыдно...
Я готова была провалиться сквозь землю и никогда не выползать на поверхность.
Знаю, что он мне до этого сделал очень много чего гадкого, то есть сказал гадкого и непотребного, и вел себя со мной всегда ужасно, но... Но я не должна была опускаться до его уровня и врать. Тем более говорить такие отвратительные вещи. Наговаривать на человека – это грех. Один из самых постыдных.
Я не знаю, о чем он конкретно думал, но я его точно разочаровала.
И мне должно было быть пофиг на его мнение. Должно было быть, ведь он не гнушается своих плохих поступков, а почему я должна? Почему мне не все равно? И почему я тогда ревновала?
В моей груди клокотал пожар, который срочно нужно было чем-то залить. Организм требовал крепкого чая. Этот напиток всегда восстанавливал в моей голове мыслительные процессы и излечивал от всяких наваждений. Конечно, это наваждение. Так и есть. На самом деле, мне глубоко по барабану его отношение ко мне, мое отношение к нему и все любые отношения меня не вол-ну-ют!
Но нет же, сейчас мне хреново.
Потому что он разочарован.
Потому что я дура.
А он дурак.
Не знаю, до чего бы я еще додумалась, если бы не покинула тачку, прошептав в гулкой тишине салона: «Прости», – и не убежала домой. Не включая свет и не снимая обувь, белые кеды сорок второго размера, которые кинул мне на колени Шер, как только мы сели в машину, достав их из багажника, я сползла по стенке и опустилась на корточки возле комода.
В голове эхом отдавались его слова: «Что же ты сделала, малыш-ш?»
Как же мне было хреново...
Но я и не догадывалась, что кому-то сейчас намного хреновее, чем мне.
И этот кто-то продолжал сидеть в машине во дворе, выбивая пальцами грустный мотив на руле, не решаясь повернуть ключ зажигания, чтобы покинуть самый нелюбимый двор на свете.
Нелюбимым он был по множеству причин. И все они находили пересечение в одной точке – на девятом этаже в квартире Матвеевых. Сначала он конфликтовал с Егором, давно, еще в детстве, потом встречался с Соней, сейчас на нем балластом висит их старшая сестренка... а он даже имени ее не знает.
Все так глупо получилось, расскажи кому – ведь не поверят без доказательств, вот ребята из клана точно на смех поднимут и похвалят за зашкаливающую фантазию.
Хотя это ведь только началось глупо... А вот теперь все стало более чем серьезно. Просто невероятно серьезно.
А начало... начало его не пугало. Тогда не пугало. И потом не пугало. А сейчас пугает. Потому что сначала у него все было под контролем. То есть до свадьбы, этот контроль ненадолго исчезал, но после – сразу вернулся и обещал служить до гроба, только не предупредил, что скончается так быстро.
Ему нравилось встречаться с Соней, он считал ее своей родной душой, к тому же его в ней все устраивало, не устраивали лишь сами отношения – подпольные. Ей он об этом не говорил, да и она сама всегда молчала. Видимо, каждый ждал, когда другой предложит. Оказалось, не судьба. Так они и расстались. Изначально, он еще питал надежды на скорое воссоединение, ведь это не первая их разлука, но постепенно они сошли на «нет», а его этот факт даже не расстроил. Ему неплохо жилось без Соньки, он не скучал по ней, обои в квартире не рвал, в общем, он понял, что не любил ее серьезно. Это осознание долго блуждало в его голове, а он ведь еще и пытался убедить себя в обратном, мотивировал в себе чувства, симулировал их, но все же он понял и принял факт их отсутствия почему-то только сейчас.
Но Соня не была тем человеком, о котором он чаще всего думал чуть ли не сутки напролет. Это вакантное место, сама того не зная, заняла мадам Охренчик. Малышка. Детка. Мася. А ведь он к ней только так обращался. И никогда не думал о том, что у нее есть имя. И оно не было ему интересно. И, вообще, как так получилось, что она влезла в его жизнь, а теперь рискует своей? Ладно, он, у него все запущено хуже некуда, но куда она прет с энтузиазмом барана?
Да, в ту ночь они перепили. Да, совершили глупость. Да, теперь расхлебывают вместе. Но что совсем неправильно, так это то, что она с ним. Это неправильно. Хорошие девочки не должны пастись около плохих мальчиков. Его просто невероятно бесило, что она может заразиться от него и стать плохой.
Сначала он не заметил в ней достойного человека. Просто шутил и прикалывался, как обычно. Затем понял, что она современная реинкарнация Матери Терезы. Такой редкий экземпляр доброты и порядочности. Со светлыми мыслями и благими поступками. Одновременно с этим он понял, что его влияние может на ней пагубно сказаться, так что его решением было задавить ее к нему симпатию на корню. Он стал более дерзким, жестким, грубым. Все это только ради того, чтобы спасти ее от себя. Глупец... Своими поступками он, наоборот, стал пробуждать в ней зверя. И вот, когда она опустилась до клеветы, он винил в этом только себя. Своими словами он не хотел говорить о разочаровании в ней, нет, он гнобил лишь себя за то, что так получилось. В конце концов, мотиватором ее деяния стала фраза Виктории, с которой они столкнулись на вечере. О благотворительности. Так глупо... Она же не имела в виду того, о чем подумала его женушка. На самом деле Вики говорила о вечере мэра – вечере благотворительности, просто малышка не знала об этом и приняла на свой счет, а потом убежала. Как вообще Вика умудрилась ее обидеть? Она же всегда такая утонченная и правильная, а малышка чистая и добросердечная. Они должны были поладить, для Шера это было важно.
Очень мало в его жизни людей, которыми он дорожит.
Но очень много тех, кто дорожит им.
И в это число малышка не подпадала...
Зато, с легкостью отхватила себе теплое местечко в первом ряду.
Как же это больно знать, что ты ее обидел. Что она сидит и злится на тебя. Ругается. Нет, пусть думает о нем все, что хочет, но пусть держит марку и не падает в грязь.
В окнах ее квартиры не горел свет. Странно, обычно у них дома всегда кто-то ошивается хотя бы на кухне. Ах, да, семейство же уехало на дачу с ночевой... Значит, она одна дома.
Но дошла ли она до квартиры?
Проверить это было легко – звонок на домашний (ведь мобильник ее сломан) решит все вопросы. К тому же не обязательно что-то говорить. Можно просто дождаться ответа, услышать ее полувопросительное «Да» или «Алло» (интересно, по какому принципу она выбирает, когда как ответить?) и сбросить вызов.
Длинные гудки не прерывались, вводя Шера в странное состояние отчужденности. Она бы обязательно взяла трубку, она ответственная.
Значит, что-то случилось.
А вдруг она споткнулась и навернулась с лестницы? Или на нее напали маньки?
В груди как-то странно екнуло и Шер, резко выскочил из тачки.
Я вздрогнула от звонка телефона, который был совсем недалеко от моего уха. В голове все еще плавали разные дурацкие мысли, а голос слушаться отказывался, так что трубку я снимать не стала. Просто таранила телефон взглядом и думала, кому мы могли понадобиться в такое время? Идей было море, вот только все они бились снаружи о стенки моей черепной коробки, внутри же был вакуум.
Я потянулась рукой к трубке, но прямо над ней моя рука зависла, потому что я задумалась, а что ответить? Обычно я говорю либо «Да», либо «Алло», в зависимости от настроения и от постоянно возникающей мысли, а вдруг сейчас решается чья-то судьба? Просто есть такое поверье на исполнение желания. Нужно загадать его, потом набрать неизвестный номер и, в зависимости от ответа собеседника, снявшего трубку, ты узнаешь правду, сбудется ли оно. Если отвечают «Да», значит сбудется. Если «Алло» или еще что-нибудь в этом духе, то нет. А вот если трубку не возьмут, значит, у человека есть равные шансы, как на исполнение, так и на его неосуществимость. Конечно, можно всегда отвечать положительно, пусть у всех все сбывается, но ведь ты никогда не знаешь, а вдруг на том конце провода террорист загадал «Взорву я этот торговый центр в центре города или не взорву?», а ты берешь и отвечаешь ему «Да». Это отстойно. Поэтому я всегда думала, что ответить. А вот сейчас надумала не снимать трубку.
Я вернула руку поближе к телу. Наконец, телефон замолк.
Обхватив себя руками, я сжалась в комок и спрятала голову в колени, что даже уши не было видно.
Было бы намного легче, будь у меня слезы. Будь у меня прощение за свои тупые действия. Будь у меня силы быть сильнее всего этого. Будь у меня силы запереть свои чувства в клетке.
А так... так все очень плохо.
Поэтому я пыталась таким образом создать как бы скорлупу.
Неожиданно на мою макушку приземлилось что-то теплое, потрепав по волосам, и раздался озабоченный голос:
– С тобой все в порядке?
Медленно, очень медленно я вынула голову из «скорлупы». Мягкий свет от работающей на лестничной площадке лампы, освещавший склоненную ко мне стоявшую в середине прихожей фигуру струясь по короткому ежику светлых волос, качнулся и погас, погрузив коридор во тьму.
Я кивнула. Потом сообразила, что в темноте мой кивок виден ровно так же, как виден гот на кладбище в глухую полночь, поэтому пришлось подать голос, прозвучавший сухо и надломлено:
– Да.
Но это была неправда. Я не была в порядке. Точнее, я была в беспорядке. А еще больше запутанности в мой и без того спутанный комок из смеси моих разноликих чувств добавляло растворившееся во тьме секунду назад озабоченное лицо.
Это я сначала решила, что он озабочен моим здоровьем, а сейчас я прикинула и оценила правдоподобность подобных чувств. Да ну нафиг!
Зачем он приперся ко мне домой? Артем сошел с ума? А может он все-таки решился меня убить? Сначала сидел всю дорогу и размышлял, а сейчас придумал, как это сделать лучше всего и пришел по мою душу. И еще заранее скорбит и переживает, а вдруг я уже при смерти, ведь тогда весь его план по моему изощренному смертоубийству пойдет насмарку... Да-а-а...Это больше похоже на правду.
Так что, надо линять. Можно уползти на кухню и забаррикадироваться там, это самая ближайшая ко мне комната. Хотя перспективнее было свалить в комнату к мальчишкам. Там есть комп и интернет, а значит, есть возможность вызвать службу спасения, телефона-то у меня нет, стационарный же я вряд ли смогу с собой умыкнуть. Но в их комнату дорога лежала через стоящего на пути Шера, то есть туда путь был заказан.
Приняв единственно верное решение по поводу своего спасения, я поползла по стеночке к кухне.
Стараясь не нашуметь, я врезалась башкой в комод, уронила себе на голову телефон, предсмертно тренькнувший в пустоту, зацепилась ногой за высокий резиновый сапог (это добро прислали дяде верные фанаты-рыбаки, а прихватизатор-Макс разместил их в коридоре среди обуви, типа собирался носить), а в итоге я растянулась на полу, кряхтя как старушка бюстгальтерной модификации. Неожиданно включенный свет ввел меня в состояние больного куриной слепотой, только наоборот. Моим глазам, адаптировавшимся к темноте, не сразу удалось сменить приоритет в пользу света, так что я сощурилась и терла их кулаками, внутренне приготовившись слушать обеспокоенные восклики, типа «Как ты?» и прочее, ведь получить по макушке древним двухкилограммовым раритетом (еще один подарочек бЭзумных дядиных фанатов), наверное, первым в истории телефоном, сконструированным Александром Бэллем, было не самым приятным в моей жизни моментом.
Но почему-то со стороны Шера доносились всхлипывания и похрюкивания. Он что... плачет?!
Эта мысль ввела меня в ступор. Я даже забыла, что моя черепушка только чуть не треснула, явив миру мой мозг. Или же его отсутствие. Все чаще склоняюсь ко мнению, что там у меня опилки. А сама я как плюшевый мишка из любимого диснеевского мульта. Он тоже всегда искал приключения на свою ж***, находил, получал тумаков, а потом все равно был предельно счастлив. Я вот тоже, несмотря ни на что, стараюсь возвращаться к позитиву. Хотя это и дается мне с трудом, особенно в последнее время.
Но что же там с муженьком?
Он отвернулся от меня и опирался рукой в стену, его плечи подрагивали в такт всхлипываниям. Я ощутила гулкое чувство вины и вскочила на ноги, но, не рассчитав того, что мои ноги все еще путались в сапогах и прочей обуви, вновь шмякнулась, и теперь лежала на полу спиной, потирая ушибленный затылок (срочно учусь группироваться!)
Артем оторвался от стены, чтобы посмотреть, что там со мной еще прислучилось. На его лице блуждала... улыбка. Вот же сволочь. Он, оказывается, не плакал, а ухохатывался.
Я тут убиваюсь по нему, переживаю, что расстроила, а он... он просто ржет. Чуть ли захлебывается, гад. А если он реально своей слюной захлебнется, я ему не помогу. Пусть себе подыхает на здоровье...
– Знаешь... ты су-у-упер, детка... – сквозь смех выговорил он, присев рядом со мной на корточки. Постепенно его бульканье сходило на «нет».
– Спасибо за комплимент, – процедила я злая как черт и захлопнула ногой входную дверь.
Еще не хватало, чтобы соседи, живущие с нами одной лестничной клетке, рассказывали завтра папе о том, что его дочь та еще клоунесса с нарушенной координацией движения притащила домой мужика в глухую ночь и теперь осталась с ним наедине в пустой квартире. Надеюсь, все издаваемые нами звуки еще не успели привлечь их внимание и они еще не заняли привилегированное место у дверного глазка. Кстати, они себе установили глазок с обзором на сто восемьдесят градусов, так что от этих чудиков можно ждать чего угодно. И чем их мексиканские сериалы не устраивают, транслируемые по ТиВи? Видать, они просекли фишку, что наша семейка похлеще всяких мыльных опер заморского производства...
– Ты живая вообще? – Шер приставил ладонь с внутренней стороны к моему носу, видимо, чтобы проверить дыхание, потому что я уже минуты две как обсуждала с внутренним голосом достоинства своей семьи перед достоинствами бразильского «мыла». Как не странно, моя семейка вела в счете.
От наглости мужа, позволившего себе подобную вольность (это после того, как он надо мной ржал), я разозлилась и, распахнув глаза, резко села. Опять же, я сначала предприняла попытку резко сесть, а только потом открыла глаза, иначе я бы так не ступила. В общем, я врезалась носом в его руку, которая по своей напряженности и несдвигаемости больше напоминала стальную зацементированную в стене балку, вскрикнула, приложилась затылком об пол (спасибо, папа, за паркетную доску из дуба), разобиделась и свернулась клубочком, прижимая обе руки к пострадавшему носу.
– Как можно быть такой неуклюжей? – пыхтел рядом Артем. – Покажи нос. Кровь идет? – он резко развернул меня на себя, оторвал мои руки от лица и скептично оглядел его.
– Ты что творишь? – попробовала возмутиться я.
– Спасаю тебя, – пожал он плечами. – Вставай. Пошли в ванную. Нужно промыть нос.
– Спасибо, не пойду.
Блин, я в обиде. Не тронь меня, мужчина, то есть злобный тролль.
– Пошли, говорю, – нетерпеливо произнес он и потянул меня за руки. Я вырвала их и прижала к себе.
– Нет.
– Как хочешь, – легко согласился он и подхватил мою тушку на руки, будто я была пушинкой.
Я тут же растеклась в его руках теплой вазелиновой лужицей и даже забыла, что пребывала в обиде. Черт, это же так приятно, когда тебя таскают на руках, как принцессу из сказки. Правда, гораздо приятнее, когда дорога составляет не восемь шагов, а в случае Шера так вообще пять, а, скажем, метров сто хотя бы...
Но меня и это радовало. Как в детстве радовали «Чупа-чупсы» и круглые цветные жевательные резинки.
Доставив по пункту назначения и включив мимоходом свет, Артем открыл холодную воду и стал промывать мое лицо. Не знаю, почему я не сопротивлялась. Может, потому что он делал это очень аккуратно, обращаясь моей битой харей как с вековой хрустальной люстрой, которая может разбиться от одного прикосновения, а может, потому что мне было приятно, что это он, сам Артем Охренчик, снизошел до моей скромной персоны и сейчас прыгает вокруг меня чуть ли не Моськой. Но я стоически терпела и исподлобья смотрела в его хмурое сосредоточенное лицо. Наконец, он закончил, протер мой фэйс полотенцем и спросил, нет ли в холодильнике льда.
С детской непосредственностью я поинтересовалась:
– Зачем?
На что получила развернутый матерный ответ, что даже мои уши покраснели.
– Так есть или нет? – не обращая на мою реакцию внимания, переспросил он. Я кивнула и повела наглеца на кухню к холодильнику.
Получив требуемое, он завернул лед в захваченное из ванной полотенце и приложил к моему затылку. Снова неожиданный поступок.
Он меня пугает.
Или вдохновляет?..
Фу, как же я запуталась.
Ну, почему, почему нельзя быть всегда одинаковым? Или всегда злым, или всегда хорошим. Тогда мне не пришлось бы менять гамму своих к нему постоянно меняющихся отношений. Можно было бы выбрать что-то одно и холить это чувство, и лелеять.
Пока я наслаждалась холодным компрессом и пыталась разобраться в своих эмоциях, этот проглот успел вскипятить чайник, опустошить полхолодильника, сожрать стоящие на столе фрукты и теперь косился на любимые дядины «Шоколадные звездочки», которые тот предпочитал употреблять залитыми молоком в качестве завтрака. Заметив его голодный взгляд, я поспешила припрятать «звездочки» подальше от него и была награждена званием:
– Жадина!
– Да и так все сожрал, что только можно было.
– Говорю же, жадина.
– Ладно, я пропущу это оскорбление мимо ушей.
– Какое оскорбление? – «искренне» удивился голодный троглодит.
– Никакое. Если хочешь есть, закажи пиццу, – процедила я, уверенная, что Артем откажется от этого и свалит домой. Сказать же ему в лицо, мол, вали давай и не оглядывайся, мне не позволяло, простите за жаргон, гребанное чувство такта.
– Отличная идея, малыш! – озарился он и ту же достал из кармана мобильник.
Он сделал заказ, включающий самую большую пиццу с огромным количеством топпингов и апельсиновый сок. Потом посмотрел на меня, задумался и перезвонил, заказав еще одну такую же пиццу. Робин Бобин Барабек39, блин. Он что, думает, что я много ем, и ему не хватит одной «кулебяки», как называет пиццу моя бабуля?
– Слушай, – сделав заказ, он вновь переключился на меня, – сваргань нам чего-нибудь пожрать, пока ждем, – капризно попросил он.
– Я?
– Ну, да. Из нас двоих ты девушка. Кулинария должна быть у тебя в крови.
– Уверен? – ехидно поинтересовалась я.
– А то! Все особи женского созданы для того, чтобы маячить у плиты и готовить своим драгоценным мужьям еду, – с чувством собственного достоинства отозвался Шер, методично перерывая ящики, проверяя их на наличие ингредиентов для приготовления пищи. Зря, впрочем. Еще утром Максим упаковал все крупы и прочие продукты в сумку, чтобы мы не померли от голода на даче. Ну, мало ли... Вдруг у нас тачка сломается и мы не сможем попасть домой... Так что провиант был жизненно необходим, вот только, кажется, дядя путал эту поездку с вылазкой в тайгу.
– И что же ты хочешь? – ласково пропела я.
– Еду, – развернулся он ко мне, поняв всю бесполезность попыток найти хоть что-то в шкафчиках. – А у вас она вообще есть?
– Была, пока ты не съел.
– Тогда давай «звездочки»!
– Нет!
– Я умираю. Я хочу есть.
– Я, может, тоже хочу...
– Тогда приготовь.
– Из чего? Тебе кашу из топора сварить?
– А ты умеешь?
– О да, я мастер на все руки.
– Не ехидничай, тебе не идет, – отрезал Тёма.
Я надулась и вдруг вспомнила, что в прихожке около зеркала лежал пакетик с картошкой, которую отбил у папы для себя Сеня. Для каких целей он собирался ее использовать, мелкий не сознался, но то, что перед отъездом Максимом ему было выделено целых три картошки, я помнила точно. А так как мы дико торопились, ему пришлось оставить свой трофей прямо там, да и кто бы спер? Ну, он же не предполагал, что к нам в гости нагрянет голодающее Поволжье в лице неформального молодого человека.
– А ты любишь картошку?
– О, да! Я люблю картофан! – довольно облизнулся Шер, а я побежала за едой, которую собиралась... приготовить. Ну, муженек, ты сам напросился. Ща будет тебе первоклассная отрава. Сразу окочуришься...
Под скорбный взгляд Артема, мол, чё так мало, я принялась чистить овощ. Разумеется, дело шло с трудом и под мое активное пыхтение, а в результате я чудом не отрезала себе ни одного пальца, зато картошку искромсала по самое не хочу. В общем, вместе кожурой в мусорное ведро отправилось еще около семидесяти процентов продукта. Увидев это, Шер вырвал из моих рук и картошку, и нож, сказав в мой адрес: «Растратчица!«, принялся сам срезать кожуру тонкой спиралью. Такую кожурку даже выкидывать было жалко.
Почистив клубни, он с чувством выполненного долга уселся на диван и позволил продолжить мне мое темное дело.
– Как тебе больше нравится: жареная или вареная?
– Я люблю пюре, – отозвался Артем. А я тоже больше люблю в виде пюре. Вот только вряд ли мне что-то из этого перепадет. Да я и не рискну есть свой кулинарный шедевр.
– Хорошо.
Я наполнила пятилитровую кастрюлю до краев водой, закинула в нее три картошечки и поставила на огонь. Шер следил за мной с непередаваемым выражением на лице. С одной стороны недоуменное удивление, с другой тихий ужас, а с третьей дикий хохот.
– Не пойму, то ли ты прикалываешься, то ли реально впервые пробуешь себя в качестве повара.
– Не впервые... – возмутилась я. А что? Я и раньше делала попытки... Правда, неудачные, но это не исключает их наличия. – С чего ты взял?
– Так, делаю выводы, – он покосился на кастрюлю, а я смекнула, что что-то забыла. Что-то очень важное, раз даже Артемка заметил.
– А что такого? – набычилась я, пытаясь вспомнить ингредиенты.
– Да нет, ничего, – стал он отнекиваться и поскуливать.
– А! Точно! Я же соль забыла сыпануть, – пришло ко мне озарение.
Шер был в ауте. Он сидел как древнеегипетская мумия, замурованная в саркофаг. Даже забыл, что только что собирался от души похохотать надо мной.
Затем он как-то быстро отмер, посмотрел на меня, как на самую яркую представительницу сообщества идиоток, и в один прыжок оказался у плиты. Шер изъял из моих рук поварешку, при помощи которой я собралась пускать в воду соль и мешать, видимо, решив, что готовлю суп, и спрятал ее в один из выдвижных ящичков подальше от меня.
Сняв кастрюлю с огня, он слил воду (а я уже представила картину, как он эту кастрюлю мне на голову надевает, причем с водой, да уж... дикая фантазия) и ополоснул ее, выложив картошку на стол. Ух, какой хозяйственный! Но такие мужчины не были откровением для меня (мужской пол у плиты – весьма посредственная картина, когда в твоем доме женщины не готовят), гораздо больше впечатлял факт, что все это делает Шер собственной персоной!
Далее он вытребовал у меня посудину поменьше, критично осмотрел ее, ополоснул (а мой комментарий на счет того, что у нас дома вся посуда чистая, пропустил мимо ушей), набрал воды, разрезал картофан на половинки (а-а-а... так вот как это делается...), поставил на огонь, посолил, закрыл крышкой и вновь превратился в памятник самому себе, так как вэтот момент в подъезде раздались громкие звуки: приехал громыхающий лифт, его сопровождала возня и галдеж, а в открывшуюся входную дверь раздались одновременно несколько криков, наполнив нашу тихую гавань, то есть квартиру своей «мелодичностью». Во-первых, раздался по своему звонкий старческий голос, на весь подъезд причитающий (прямо с первого этажа) о «придурочной неблагополучной семейке психов с неугомонными развратными детьми-уголовниками, которой пора вставать на учет в милицию», а во-вторых, после того, как дверь захлопнули, вопящий уже прямо в квартире, только что вошедший в прихожую папин баритон дал нам ценную информацию, оповестив, какое конкретно место на его теле облюбовали кровососы:
– Чертовы комары! Посмотрел бы я на их рожи, если бы я их в жопу укусил!
Я запаниковала, учуяв череду усмешек и приколов со стороны своих любимых родственников, и с мольбой в глазах уставилась на Артема. Он мои мысли, как не странно, понял, но, ожив, развел руками и шепотом (все же проникся парень серьезностью момента) язвительно поинтересовался:
– Ты мне предлагаешь переквалифицироваться в ямакаси и выпрыгнуть в окно?
Кто такие эти загадочные прыгуны я не знала, зато имела представление о другом чудо-человеке, даже человеках, и также шепотом поведала ему, махнув рукой:
– Забудь о макакасях! Представь, что ты – человек-паук! Или Черный Плащ.
– Угу, я – ужас, летящий на крыльях ночи, – прошипел он мне в лицо, потому что я уже прыгала около него на носочках. Дальше он запел: – Черный Плащ! Свистни – он появи...
Я зажала ему рот рукой, а в коридоре, между тем, дядя предлагал укусить в пятую точку его самого и посмотреть на реакцию, но кусать разрешалось только сразу после того, как он примет душ, а то кусать комара, как и немытого Макса, слишком негигиенично.
Шерхан поцеловал мою ладонь, так что я ее самолично спрятала за спину, а он продолжил свои завывания, но я грубо осадила его, рявкнув:
– Тихо!
В прихожей начали догадываться, что квартира не пустует:
– Эй! Здесь кто-то есть? – заорал зычным голосом папандр.
Разумеется, мы не ответили. Я – потому что не желала палиться с Артемом, а он – потому что я запихнула ему в раскрытую пасть кухонное полотенце, и он теперь им отплевывался.
Тем временем, в прихожке Максим, оценив разгром, а также сопоставив увиденное с тем фактом, что входная дверь была не заперта, побросал свои котомки и схватил одной рукой за шкирку улепетывающего в свою комнату к компьютеру Стаса, а другой рукой – спешащего в ту же сторону Сеню. На Рода он глянул полубезумным взглядом, что у того сердце ёкнуло и он предпочел заткнуться, а сам зловеще прошептал:
– Тс-с!
По своему маниакальному виду, бледному цвету лица и бегающим глазам Стасик больше походил на зомби, да и чувства его были идентичны ломке наркомана, так что страх и опасения отца его не трогали (мозг был занят иным), но, тем не менее, кричать он не стал, а, воздев руки к небу (потолку), довольно тихо, но все же недовольно вымученно буркнул:
– Пап, что на этот раз?
Прозвучало обреченно. Просто это был уже не первый бзик его отца, которые тот, в своей привычной манере, выдавал каждые пять секунд. Стасик к этому новому бзику был готов морально, но уже чувствовал себя выжатым, как лимон после соковыжималки. Сеня ко всему относился философски, его лишь немного напрягал факт того, что в правом углу экрана помигивал красным цветом опустошенный индикатор заряженности батареи. Но на отцовской клешне он висел умиротворенно, и попыток сбежать не предпринимал, в отличие от брата, – знал, что Максим в состоянии аффекта имеет недюжую силенку, и вырваться в любом случае не удастся, а значит не стоит и стараться. И только Род, после первого порыва, в результате которого братец его осадил, вновь продолжил попытки к брюзжанию, чем он занимался всю дорогу до дома, начав ворчать с наступлением вечера, когда на охоту выбрались отряды кровопийц. Нежная кожа ухоженного мужчины страдать отказалась, так что после сотни тысяч выдвинутых им Максу доводов, а также после заявления, что «если мы не уедем домой сейчас, я пойду пешком, но на ночлег здесь не останусь!«, а также добавленное после этого «и дачу твою спалю перед уходом», тот сдался и под радостные вопли мальчишек и вселенскую скорбь Макса они собрали манатки и отправились домой.
– Да что за... – начал высказывать свое возмущение Род ведущему себя более чем странно младшему брату, но был нагло перебит его громким шепотом:
– Заткнись! У нас дома воры! – он округлил глаза в страхе и указал в сторону кухни, откуда доносилось пыхтение, сопение, кряхтение, шубуршание...
Род покрутил пальцем у виска:
– Дебил, да? У нас благополучный район.
– Ты оглянись вокруг, – распалялся Максим. – Все порушили. Нас точно грабят! Обувь, глянь! – он указал на две пары великанских кед, брошенных Леной и Артемом. – Не нашенская! Даже телефон мой ценный поломали, – носком указал он на обломки дореволюционного аппарата, – чтобы в случае чего мы милицию не смогли вызвать – видишь, какие предупредительные. Четко работают. Профи...
– Гра...абители? – с ужасом ухнуло сердце Рода.
– Грабители?! – возликовал Сеня.
– Мой комп! – прижал руки к сердцу Стасик.
Кое-как призвав мужскую братию к спокойствию, Макс решился на отчаянный поступок, а именно: огорошить неудачливых грабителей, выбравших совсем неправильный день для своего черного дела, своим внезапным появлением на кухне. Для этого он вооружился мечом (откуда он у него, лучше не знать, но фанаты... фанаты бывают разные; намного занятнее будет узнать, что он попер эту дуру с собой на дачу), а затем тихо на цыпочках начал совершать поползновения к царству ложек, вилок и сковородок, то бишь к кухне.
Стараясь не шуметь, я еле как уговорила Шера спрятаться, пообещав ему за это... В общем... Я сначала сделала, а потом подумала. А теперь, после того, как он втиснулся под низкий кухонный диванчик (слава его растяжке!), я осознала, что обещание оставить его на ночь в своей квартире несколько опрометчиво. Но, видите ли, ему лень ехать домой, а раз уж он и так уже находится в теплом вентилируемом помещении, то можно бросить свои кости здесь. Ах, да, он ведь еще, подлюка, безапелляционно заявил, что если я не иду на эти условия, то он сейчас выйдет к моим папандрам и сам попросит у них выделить ему койку на ночь. Я прошипела, что ему койку в психушке в пору выделять, но согласилась. Да у меня просто выхода не было. А теперь надо ждать, когда весь люд разбредется, чтобы этот увалень смог прокрасться в мою комнату, чтобы так и остаться незамеченным. Хорошо, хоть Соньки дома нет... А то она бы мне мужика в нашей комнате не простила. Даже того, который бы просто безобидно спал, без всяких камасутр.
Хотя... интересно, где она шляется. Но все равно хорошо, что ее нет. И, будем надеяться, что она не появится на ночь. Ведь для нее это обычное дело – затусить в клубе или остаться ночевать у подруги. Ночевка вне стен дома даже для меня начинает входить в норму. Да, это было всего один раз, но было же! А значит, возможны рецидивы...
Так что, решившись на невозможное (умеет же Шер уговаривать... скорее, ставить ультиматумы), я подзабыла про стоящую на огне кастрюлю и, разумеется, проворонила момент, когда вода начала закипать. Но огонь был неимоверно сильным, а высота посудинки невысокой, что сослужило мне плохую дружбу, и вода вскипела быстро, а крышка стала подпрыгивать. Я, не будь дурой, стала прыгать вокруг кастрюли под стать крышке и пыталась снять с ее с огня. Почему-то идея выключить огонь в мою супер-умную головушку не приходила.
Как вдруг... в комнату вломился гиппопотамных размеров бугай с мечом в руке и страшным голосом возопил, лопая мои барабанные перепонки:
– Стоять – бояться! Руки вверх, и-ироды!
Я восприняла его слова очень близко к сердцу, подпрыгнула в последний раз, задела локтем кастрюльку (случайно!), а она, получив ход, по инерции полетела в чувака с мечом.
Тот принял летящий в него снаряд героически, не пригнувшись, лишь пискнул напоследок и осел на пол, шипя сквозь зубы всякие ругательства. Приглядевшись к нему, я узнала в нем Максима...
– Дядя, это ты? – я все же решила спросить, а то мало ли, а вдруг это очень сильно него похожий фанат, просто мне сложно понять, зачем Максику надо было измазывать все лицо губной помадой и растаявшим шоколадом.
– Племяшка? – удивился в свою очередь дядя.
– А ты к-кого ож-жидал увидеть?
В моем воображении рисовалась картина, что мы с Шером спалились, а дядя был как раз тем, кто нас обнаружил, и пребывал в состоянии дикого счастья, типа это именно то, что он и хотел увидеть... Шиза, короче.
– Грабителей... – честные глаза уставились на меня с укором, будто я этих грабителей себе под юбку спрятала... под халатик. Не буду же я их туда пихать!..
– Каких еще?
– Ну, тех которые пришли по нашу душу... то есть хату...
– Макс! Мы идем на помощь! – раздался отчаянный вопль из прихожки и на пороге нарисовался папандр со сгруженными в рубашку огромными картофелинами, три из которых он успел запустить в меня с криком: – Получи, фашист гранату! – пока до него не дошло, в кого он пуляется.
Рядом с ним по обе стороны стояли Стасик с Сеней: второй, как обычно, в обнимку с камерой, а первый тоже со съедобными снарядами, но он, в отличие от моего брутального папульки, не стал отстреливать меня с энтузиазмом снайпера-любителя. То ли постеснялся бить человека, то ли сразу определил, что вместо грабителей у них в меню всего лишь я.
– Доча? А что ты тут делаешь?.. – невинно захлопал ресницами папа, пока я потирала ушибленное плечо, ладно еще другие две «гранаты» полетели в молоко, не задев меня, они стремительно пронеслись куда-то под диван.
– Грабительствую... – накуксилась я.
– О-о-о! – раздались стоны дяди, которому надоело слушать наши взвизгивания по поводу неожиданной встречи, и он решил привлечь внимание к своей искалеченной персоне. – Ты меня почти убила...
– Дочь! Что с твоим лицом? – на моего папашу повизгивания младшего братца никакого действия не возымели, зато его очень заинтересовала моя травма.
– Да так, об косяк приложилась, – отмахнулась я.
Из-под дивана стали доноситься подозрительные похрюкивания, так что пришлось спасать ситуацию. Чтобы отвлечь внимание, я типа случайно уронила со стола стакан, разбившийся вдребезги, и стала ходить по комнате, громко топая, создавая бурную деятельность по избавлению пола от осколков. Я рылась в ящиках, будто ищу что-то важное, при этом я много шумела, а, тем временем, всхлипы Макса стали еще громче, и я расщедрилась на компресс со льдом, каким совсем недавно облагодетельствовал меня муженек. Вот бывает же и от него польза...
Зато папа ласково погладил меня по голове, сказав при этом:
– Ты такая неумеха и растяпа... Хорошо, что у тебя появился парень. Знаешь, он мне нравится. Думаю, он будет тебе хорошим мужем, надежным...
– Папа! – оскорбилась я. А с другой стороны, мне стало стыдно, что я его обманываю. – Папа, – уже спокойнее, – давай оставим эту тему.
– Как скажешь.
Он еще немного потерся около брата, а потом пошел открывать дверь нежданному гостю, который остервенело насиловал звонок.
Через минуты две он притащил в комнату заказ из пиццерии и поблагодарил меня за проявленную заботу.
Мой папаня решил, что это я для них специально заказала. Полный абзац! Как он вообще пришел к такому выводу?
Потом они еще целый час ели эти пиццы, запивая апельсиновым соком, а потом, когда не осталось и кусочка, испарились по комнатам. Первым свалил Стас, вместе с ним, к моему превеликому облегчению, кухню покинули Максим и папа, пожелав напоследок: «Ты больше не кулинарничай». Сенин след тоже простыл, а то, как он ползал по полу с камерой наперевес, осталось мною незамеченным – и хорошо, что так, а то пришлось бы всю ночь стоять над его душой и требовать вернуть запись с укомплектованным под диван Тёмой.
После того, как я осталась на кухне одна (условно одна), Шер явил себя миру. На глазах его были слезы, а руки он подозрительно прижимал к животу:
– А-а-а! Я думал, это ты смешная, а у вас семья – просто ахтунг! У меня от вас живот чуть не надорвался, – доверительно сообщил он мне.
– Как будто в первый раз их видишь, – проворчала я.
– Я, наверно, частенько буду у вас зависать... – «обрадовал» меня Шер.
– Что? Сдурел?
– Да я тут подумал, пока лежал, что если в неделю хоть раз устраивать себе подобные вылазки в цирк, то можно себе лайф не хило растянуть!
– Ты... Ты... ты просто дурной.
– Правда, я великолепен? – он вздернул мой подбородок указательным пальцем, приближая мое лицо к своему. Я резко дернулась и вырвалась.
– Ты отвратительный.
– Не, – категорично вставил Шер. – Мне моя интерпретация больше нравится. Ладно, веди в свои хоромы.
Мы на цыпочкам прокрались к двери в мою комнату. То есть на цыпочках кралась я, причем с грацией слона в посудной лавке, а Артем вообще ни капли не напрягаясь скользил за мной тенью, при этом он не издавал ни звука. Мне аж завидно стало.
Дверь перед ним я раскрыла нехотя. Но все же я обещала...
Щелкнул выключатель.
– Ого, тут у тебя две стихии? – тут же оценил обстановку Артем.
– С чего ты взял?..
– Оглянись.
Я послушно огляделась. Моя сторона комнаты была обычной. А вот сонина впечатляла своей оригинальностью. Я никогда не задумывалась раньше, что мы даже в оформлении половин комнат настолько выражаем себя.
– Точно... – покачала я головой.
– Эта сторона скучная, – он ткнул в мою.
Я тут же надулась и гордо соврала, то есть приврала:
– Это сторона сестренки. Моя эта.
Он ухмыльнулся, конечно же, не поверил. Но комментировать не стал.
– Тогда ладно. Буду спать на кровати сестренки, чтобы не смущать тебя.
– Да-а? – округлила я глаза. – А знаешь, моя кровать удобнее... – и с видом продавца подержаных машин принялась нахваливать «товар», – ты как раз себе все отлежал, наверное, лежа на деревянном полу, так что, ложись-ка ты на мою кровать!
– Что ты, что ты! – притворно поднял он руки. – Мне и тут не плохо, – он нахально развалился на моем ложе.
– У тебя спина же будет болеть...
– Может, ты мне массажик устроишь?
– Иди ты... в баню, – отказалась я от попыток его переубедить. А пусть себе спит, где хочет, лишь с утра его духа здесь не было.
– Только если с тобой, – с видом искусителя отозвался Шерхан, приподнявшись на локте и зазывно глядя мне в глаза.
Я смутилась.
– Нет уж, спасибо, – процедила я сквозь зубы, глядя как этот гад раздевается. – Ты что делаешь, извращенец?
– Ты мне в одежде спать предлагаешь?
– А чем не вариант?
– Обычно я сплю голым...
– Ты точно извращенец!
– ...но сегодня, так и быть, останусь в одних трусах.
Наблюдать его в одном исподнем я не решилась, так что со скоростью света метнулась к выключателю и вырубила свет.
– Спокойной ночи, – буркнула я ему, а сама залезла на подоконник. Спать не хотелось.
– Сладких...
За окном меня встретил отблескивающий в темноте сонный город. Я приоткрыла форточку, чтобы вдохнуть свежий воздух и уткнулась лбом в прохладную поверхность стекла. Все это так умиротворяло... На улице стал накрапывать дождик. А ведь его уже давно не было. Вся земля иссохлась в ожидании дождя. Я вся иссохлась. И так устала. Я люблю дождь. Люблю шоколад, клубнику, «Киндер-Сюрприз»... И еще люблю зиму...
«Ты любишь зиму, я полюбил бы зиму тоже.
Я знаю точно – нет ничего невозможного.
И если у тебя сейчас дрожь по коже –
Мы сможем быть вместе, все быть может!«40
Меня почему-то всегда привлекали подобные песенки – грустные и обнадеживающие... Уверена, все девчонки-старшеклассницы тащатся от подобных любовных соплей. Но, черт возьми, это так ми-и-ило!
Мой мозг стал входить в состояние дремы, убаюканный дождем.
Где-то на закоулках сознания раздалось задумчивое шеровское:
– Ты любишь зиму? – но я уже спала и приняла эту фразу за сон. Очень приятный сон, в котором мы с Тёмой резонировали на одних частотах, а наши мысли друг друга дополняли и мы могли закончить фразу друг за друга... Странный сон. Неправдоподобный, но чертовски приятный и сладкий... как и пожелал Артемка...
«Кажется, эта балбесинка уснула на подоконнике» – понял Шер, не дождавшись ее ответа, и, улыбнувшись своим мыслям, встал с кровати, так приятно пахнущей его малышкой, чтобы переложить ее на кровать.
Мне снились Трус, Балбес и Бывалый, причем тот, который Балбес, разодетый в китайский традиционный халатик, свернувшись клубочком на лавочке в аллее, спал. Мирно так себе дрых, никого не трогал и сладко причмокивал губами. Неожиданно на аллею приперся Бывалый, распинывая все, что попадалось на его пути, и одним своим чокнутым взглядом повергая людей в шок. Постепенно, расшугав весь прочий люд, кроме притаившегося в сторонке со старинным устройством для фотографирования (то самое, которое имеет черную ширму и прилагающуюся вспышку) Труса, Бывалый дошел до премило спящего Балбеса и скинул его в ворох прошлогодней листвы. Но последний от этого не проснулся – лишь расслабленно вздохнул и продолжил в своих мечтах гнать самогонку. Зато в качестве новых нарушителей его сна на смену предыдущему хулигану прибежали ожившие кошки-копилки и стали стягивать с него халат, который с надеждой пустить на паруса потащили с собой на огромный корабль, пришвартованный на причале, у штурвала которого стоял царь Салтан в смешных очочках Гарри Поттера. «Паруса» были воздвигнуты в самые кратчайшие сроки и судно вышло в открытое море. Неведомо как увязавшийся следом Балбес возлежал на надувном матрасе, который был прикреплен к кораблю тросом, так что спящий юморной типчик плыл со всеми удобствами на буксире. Но, как и бывает частенько в открытом море – вскоре их настиг шторм – небеса разверзлись, явив команде матросов и прочим пассажирам разъяренного Зевса, который был подозрительно похож на Бывалого: круглые вращающиеся глазки, один из которых подбит, налепленный на щеке крестом лейкопластырь и, в довершение образа, тельняшка, треники и кепарик. Эта помесь Бога с типичным гопником пулялась молниями, вопя при этом что-то о гранатах и фашистах, а затем она заметила Балбеса и начала над ним обхохатываться. Да так сильно, что чуть с небес не свалилась в море и не утонула. Громоподобный смех помеси начал плавно переходить в звук не прекращавшегося всю ночь проливного ливня...
В этот момент я начала просыпаться. Открывать глаза не торопилась – лишь прислушивалась к настойчиво стучащим по окну и карнизу каплям дождя. Судя по звуку, капли были огромными. Приятные звуки, мои любимые.
Потянувшись, я скинула одеяло и села на кровати, краем глаза отметив, что на циферблате прикроватного будильника сейчас что-то около семи утра (нереальная рань), а другим краем, что Соня опять усадила своего огроменского медведя со странным именем Хрен Болотный на подоконник. Его ей подарил Максим на день рождения, но сестренка посчитала большую плюшевую игрушку недостойным подарком на семнадцатилетние, так что сразу невзлюбила его и частенько использовала в качестве груши или в качестве спасителя от утреннего солнца, которое в начале дня первым своим самым важным делом считало одарить кровать Сонечки теплыми яркими лучами, выставляя мишку на подоконник.
Поболтав ногами, свешенными с кровати и не обнаружив еле приоткрытым левым глазом (правый все еще спал) в пределах видимости ни одного тапка, я огорчилась, встала, потянулась и возжелала больше света в комнату, так что сонно обратилась к медвежонку:
– Хрюша, – ну, по-моему, Хрен Болотный – слишком неподходящее имя для такого милого кареглазого мишки, – опять ты себе все солнце забрал!
– Знаешь, дорогая, – вдруг заговорил медведь шеровским голосом, – меня по-всякому называли, но «Хрюшей»?.. Ты серьезно?
Я в момент проснулась и воззрилась на расслабленно восседавшего на моем подоконнике Шера, цветущего и благоухающего, будто сейчас не раннее утро, а, как минимум, полдень.
– Ты... что... тут делаешь? – голос меня подводил, но все же я умудрилась спросить.
– Я тут сижу, – выделил он каждое слово, издевательски передразнив меня.
– Это я вижу. Я спрашиваю про то, что ты забыл у меня дома? Как, вообще, пробр... – я осеклась, внезапно вспомнив всё.
Ответа на этот вопрос мне больше не требовалось, так как перед глазами одна за другой пронеслись картинки вчерашнего вечера.
– Ну, как, солнц, сама вспомнила или... – тон его сделался вкрадчивым и томным: – некоторые моменты прояснить?
– Какие такие моменты? – в мгновение ока зацепилась я.
– Всякие...
– Что значит «всякие»?
– То, – Шер прошелся по мне похотливым взглядом и самодовольно усмехнулся, – и значит.
Я проследила за его взглядом и обратила на себя внимание. Вот чёрт! Мои руки тут же образовали на груди замок, а колени сами собой съехались, потому что бедра прижались друг к другу, как приклеенные. Кажется, в тот момент мне казалось, что таким образом я становлюсь менее развратной.
А то стою тут в лифчике и трусиках... и ладно бы обычных... в ажурных! И понесла меня нелегкая на этот дурацкий вечер!.. Фу, никогда в жизни себе не прощу!
Постояв так секунд пятнадцать, я решилась на активные действия, а именно: совершить прыжок до кровати, стянуть одеяло и укутаться. В общем, под загадочную улыбку Шера мне это удалось.
– Чего пялишься, извращенец? Это ты меня раздел? Как ты посмел? – сказала я, замотанная в одеяло как древнеегипетская мумия в погребальные холсты.
– Я просто не мог позволить тебе спать в такой неудобной одежде, – развел он руками, мол, гляньте какой я хороший.
– Ты не имел права!.. И, вообще, что ты там еще посмел сделать?
– Я? Да не, я ничего... А вот ты, – тут он вновь загадочно ухмыльнулся. Убила бы, гад-загад.
– Чего? – мои глаза выкатились из орбит.
– Эй, малыш, не кипятись и не писай кипятком!
А мне как раз в туалет охота... Но правда важнее!
Я еле как взяла себя в руки и рассудительно успокаивающим саму себя тоном прошипела:
– Я не писаю. Окей. Так что, ты говоришь, я сделала?
– Ха! – продолжал он издеваться. – Ты была великолепна!
– В чем? – заорала я, не помня себя, позабыв о внутренней установке на спокойствие. Да я тебя, гаденыш, с подоконника сейчас скину в порыве убийства.
– Во всем, – он утвердительно кивнул и расплылся в довольной улыбке.
– Черт, да неужели ты не можешь нормально сказать? – продолжила я взрываться.
– Ты назвала меня чертом?
– Считай, что это вводное слово. Хотя... нет! Не считай! Не считай! Первое слово съела корова! – вспомнила я детское выражение.
– Я что, в детсаде?
– Ты в дурдоме! – какая я самокритичная...
– Как самокритично...
Он мои мысли, что ли, читает? Точно извращенец.
С глухим стоном я повалилась на кровать и возжелала подохнуть. И еще, чтобы в моей кончине обвинили Артема Охренчика и дали ему пожизненный срок. Пусть зэков лучше изводит в тюряге.
– Э-эй... – донеслось со стороны окна. – Ты плачешь что ли?
Вот пристал. Сначала довел, а теперь интересуется состоянием. А я, блин, не плачу. Вообще никогда не плачу. Но он этого не знает. И не узнает никогда. Потому что ему, по большому счету, нет до меня дела. Я для него типа игрушка на ночь.