Худышка (Иби Каслик)

После нашей ссоры Жизель не разговаривает со мной целями днями, ну и пускай, потому что после школы я почти все время торчу на беговой дорожке и вообще мало ее вижу. Наша дурацкая ссора погружается в молчание и стук ложек о стенки кофейных чашек по утрам.

Но вчера, через неделю, в течение, которой Жизель разгуливала в пижаме и валялась на диване, уставясь в телевизор, она позавтракала вместе с нами. Она даже заговорила о том, чтобы вернуться в университет, и вызвалась пойти в больницу вместе с мамой. Потом она оделась и сама поехала на групповую терапию.

Может быть, прежняя Жизель возвращается, только может быть.

Сегодня она разглядывала в зеркале свои волосы, пытаясь их укротить. Я увидела перемену в уголках ее ярко-розового кошачьего рта, с которого не сходила мрачность с тех самых пор, как она вернулась из клиники.

- Что? - ворчливо спрашивает она, когда я просовываю голову в дверь ее комнаты.

- Извини.

Я стою у нее в дверях, а она разбирает постиранное белье. Жизель поднимает голову, на ее лицо падает выбившаяся светлая косичка. У нее румянец, она чуть выгорела, вид у нее почти здоровый. Она облизывает губы и протягивает мне яркие красные шорты.

- Они тебе понадобятся для победы.

Мои счастливые красные шорты, которые я надеваю только на соревнования.

- Спасибо. - Я подхожу к корзине и притягиваю Жизель к себе.

- Ты чего?

Жизель запинается, я тяну ее к себе, чтобы обнять. Она прижата бедрами к моему боку. Я кладу руку ей на пояс и чувствую, как сквозь футболку проступают костяшки позвоночника.

- Прости, - говорю я ей.

- За что? Что ты сделала?

- Ничего.

И держу ее на секунду дольше, чем надо, тогда она отталкивает меня, и я чувствую, что ее волосы пахнут летом.

С самого детства Жизель хотела стать врачом, как папа. У нее ген науки. Которого нет у меня.

Жизель платила окрестным мальчишкам по доллару за белку. И по пятьдесят центов за птицу. Она 6рала с них обещание, что они не сделают им больно, и велела приносить только тех, которых сбили машины на дороге, но я знаю, что мальчишки стреляли в них из пневматических пистолетов, потому что Жизель подолгу вынимала стальные пульки из воробьиных грудок. Для этой работы она пользовалась старыми ножницами, клещами, пинцетами и салатными щипцами.

Однажды она стащила у папы из его дорожного докторского чемоданчика какие-то специальные ножницы, и когда он узнал, то весь побагровел и разорался на нее.

- Я запретил тебе прикасаться к моим вещам - гаркнул он, сдвинув брови, что бывало нередко, когда он разговаривал с Жизель, и выдернул стетоскоп из ее руки.

Я садилась на корточки над зверьком, которого она оперировала, и до сего дня запах латекса и больниц напоминает мне о Жизель, потому что она заставляла меня мыть руки и надевать перчатки.

Я собирала цветы для могилок, и мы устраивали небольшую церемонию и хоронили зверьков в дальнем углу сада. Жизель не торопилась, зашивая раны в крохотных аккуратных грудных клетках, от которых мне вспоминались шрамы на шее Франкенштейна.

- Иди сюда, поближе, - говорила она, открывая складки кожи. - Смотри, видишь? Видишь сердце?

Когда наш отец умер от сердечного приступа, я сидела на ступеньках очень долго, как мне казалось, и слушала, как мама говорит по телефону. Она тихо произнесла наш адрес. Она медленно проговорила по буквам нашу фамилию, как будто впервые ее прочитала.

- Васко, - сказала она. - Вэ - как вода, а, эс, ка, о.

Потом она тихо повесила телефонную трубку и стояла, трясясь всем телом.

Я побежала по лестнице и комнату Жизель и нашла ее под одеялом. Она дрожала, потела и плакала в подушку.

- Жизель. - сказала я. - Жизель, он умер.

Тогда она обхватила меня руками, и во мне ничего не осталось.

Она так крепко меня прижимала, как будто я - что он и еще не умер. Как будто вея ее жизнь и слезы могли наполнить меня, и я опять смогла бы стать им. И я снова и снова повторяла, что он умер, ей в ухо, пока мой голос не стал похож на крик, а она все держала меня. Чтобы она знала, что это не он, а я. а он скоропостижно умер.

Глава 5

Во время остановки сердца оно с каждой минутой теряет способность к мышечной деятельности и слабеет.

Урок сердца № 1: первая встреча.

Не забывайте дышать.

Я стояла у входа в больницу и только успела стрельнуть сигаретку у пациентки после нашей групповой встречи, как увидела стеснительного парня со сломанным запястьем и длинными курчавыми волосами, спускавшимися ему на спину. Его взгляд застал меня врасплох, и у меня внутри побежали мурашки. Он шарил по карманам здоровой рукой, искал спички. Когда он, наконец, заметил меня, вид у него был почти испуганный. Он шагнул назад и для равновесия оперся рукой на стену. Его глаза раздевали меня, но почему-то мне от этого не стало неудобно, как бывало обычно; его взгляд показался мне знакомым, как будто я только что вылезла из ванны, а он ждал меня с полотенцем в руках. У меня задрожали руки. Его взгляд как будто искал во мне что-то завязанное, и ощущение развязываемого узла было немного болезненным. Тогда до меня дошло: я его знаю.

Я отвела взгляд и посмотрела на дорогу, пытаясь вспомнить, где я видела уже эти глаза как из спальни. Он продолжал смотреть на меня, и я, будучи не из тех, кто отклоняет вызов, уставилась на него в ответ. В конце концов, мы простояли минут пять, таращась друг на друга, а вокруг маленькими вихрями кружились листья, и я поеживалась в своей легкой одежде, а он приглаживал свои сальные кудри. Мы молча бросали вызов друг другу. По-моему, когда он таки направился ко мне, я могла бы вздохнуть и от облегчения, и от раздражения.

- Не дашь огоньку?

- Дам. - Я предложила ему единственную завалявшуюся спичку с комочком приставшей пыли.

- Спасибо. Ты врач?

- Нет.

- А можешь посмотреть мое запястье?

Я подумала, знает ли он, что мы в психбольнице, а не в приемном отделении.

- Я же сказала, я не врач. По-моему, ты перепутал, здесь есть приемное напротив, на той стороне... прямо...

- Я тебя знаю.

- Да? - спросила я с невольным любопытством.

- Ага. Ты дружила с Джоанной Маринелли.

- Типа того.

Я обхватила себя руками и запрыгала на месте, чтобы согреться, отрывисто затягиваясь сигаретой.

- Ага. Я играл в хоккей с ее братом, то есть с ее братьями. У тебя же есть младшая сестра, да? Она вроде как звезда беговой дорожки в средних классах?

Я кивнула.

- Да, я тебя помню. Ты иногда приходила на матч с Джоанной., и вы сбе...

- Ну ладно, хватит.

Он закурил и потянул себя за ухо, нелепо и красиво улыбнулся мне всеми зубами. Тогда меня озарило кто же это такой.

- А ты... Сол, верно? У тебя теперь такие длинные волосы.

Он кивнул, вроде бы ему было приятно.

- У тебя и папа какой-то знаменитый. Пишет для «Сан». Он писал про ваши хоккейные матчи.

Улыбка сползла с лица Сола Он опустил глаза на свои рваные ковбойские сапоги Теперь уже никто не носит ковбойские сапоги, так чего ж я стою и думаю, что на нем они отлично смотрятся? Что это самые классные сапоги, которые я в жизни видела? И почему, почему у него такой вид, как будто я только что дала ему тычка в живот?

- Извини, я что-то не то ляпнула?

Сол покачал головой и потом, глядя прямо в серое небо, произнес:

- Точно, я сын Саймона Боуэна, - как будто признал свое поражение.

Он протянул руку, и, когда я ее пожала, между нами вдруг проскочила вспышка.

- Соломон, сын Саймона, - сказал он, снова широко улыбаясь.

- Жизель, сестра звезды спорта Холли.

- Жизель, - сказал он, и мое имя заполнило пространство между нами, - любительница хоккея и коктейля «Пурпурный Иисус» в девятом классе.

- Соломон, непобедимый защитник «Солнечной долины».

Я вспомнила, как в первый год в старших классах смотрела, как Сол гоняет по льду, дожидалась конца, чтобы мельком глянуть на него, когда он выходил из раздевалки с прилипшими ко лбу влажными волосами. 0н был один из тех немногих мальчиков этого возраста, которых я могла терпеть, который мне почти нравился. Я вспомнила, как однажды, пока мы с Джоанной ждали ее братьев в мини-вэне, я спросила ее, почему Сол никогда не бывает на танцах и вечеринках. Она сказала что-то вроде: во-первых, Сол по вероисповеданию иудей; во-вторых, он ходит в какую-то хипповую центральную школу, где круглые сутки все сидят и курят травку и изучают буддизм: а в-третьих, не кажется ли мне, что я перепила «Пурпурного Иисуса»

Чего никогда не говорят о любви с первого взгляда, или не любви, а увлечении, или как это вообще называется, - это то, что она приводит в ярость. В ту минуту, когда я стояла на холоде о дверях больницы, у меня появилось желание ударить Соломона в лицо, быстро и жестко. И подавила это желание, подумав, что и так свихнусь, все равно, уйдет он или останется.

- Можно угостить тебя чашкой кофе? - спросил он. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы перестроиться.

- Конечно, только как же твое запястье?

- А что запястье? - сказал Сол, суя сломанную руку в карман куртки.

- Разве его не надо показать врачу?

- Оно и так уже сломано.

В кафе я забылась и напополам с Солом слопала три печенья с кусочками шоколада, и мы смеялись, вспоминая хоккей и гостиную в доме Маринелли, желто-коричневую, в стиле семидесятых.

- Я слышал, - говорит он во время паузы, допив остаток черного эспрессо, - что ты то ли попала в больницу, то ли что-то в этом роде.

Моя улыбка вдруг превращается в посмертную маску. Я скалюсь так, что зубам становится больно. И вдруг вспышка: ее лицо в окне, отраженное в нашу сторону. Как я могла ее забыть? Как я могла забыть, что ношу ее с собой повсюду?

Ее лицо забинтовано. Глаза закатились, рот застыл в смехе. Пряди волос, похожие на электроды на лакричных ремешках, опасно разлетелись в стороны: они угрожают приклеиться к голове Сола. Она готовится вонзить в него свои зубы и высосать жидкость из его мозгов.

- Что случилось? - спрашивает он, дотрагиваясь до моей руки. - Извини, мне что, не надо было об этом заговаривать?

- Да нет, ничего, просто... Откуда ты узнал? Что про меня говорят?

«Все знают. Все знают, какая ты безвольная эгоистка».

- Ничего, Жизель, ничего плохого. Ты же знаешь, тут все друг про друга знают. Я услышал от брата Джоанны. Правда, мне очень жаль, я не хотел тебя расстраивать.

«Покажи ему».

«Нет».

- Здорово, что мы с тобой встретились.

Я встаю со стула, вешаю на руку куртку, не спуская глаз с ее отражения. Если я уберусь достаточно быстро, может, она и не запустит в него свои щупальца. Может, она его не отравит.

«Это все ради твоей же пользы. Я не хочу, чтобы тебя любили, только тогда, когда ты красива».

- А еще я слышал, что ты учишься на медицинском факультете, что ты лучше всех закончила курс и все такое, - говорит Сол, протягивая ко мне руку, в его голосе слышится отчаяние.

Я смотрю на его руку, как будто это грязный хвост какого-то зверя, - она на секунду повисает в воздухе между нами, над столом, потом снова падает. Я сжимаю губы и, чувствуя на них жир из печенья, пытаюсь выдавить свою знаменитую улыбку из тех, которыми мы с Солом ослепляли друг друга последние два часа. По всей видимости, улыбка выходит хуже некуда.

- Жизель, прости.

- За что? Ты совершенно ни в чем не виноват. Это ты меня прости. Я...

«Больно. Тебя тошнит. Ты выйдешь из кафе, завернешь за угол в ближайший переулок, и тебя вырвет».

Я всего то съела два печенья, на самом деле даже полтора печенья, ты же видела, это он заставил меня съесть целое. Мне уже лучше. Все нормально. Какое там печенье. Я могу съесть столько печенья, сколько захочу...

- Стадион «Солнечной долины», субботний день, решающий матч. «Рейнджеры» проигрывают «Берлингвиллю» со счетом 3:5. Господи боже, какому-то тухлому «Берлингвиллю». Они атакуют с новой силой. Вот он, маленький еврейчик, он не в лучшей форме после вчерашней бар битвы своего лучшего друга Барни, чуть-чуть перепил сладкого вина, ты понимаешь, что я хочу сказать. И тут этот здоровенный, откормленный на кукурузе арийский форвард подлетает ко мне по линии подачи. Такое впечатление, что каждый раз, как я поправляю шлем, он тут же оказывается у меня под самым носом, готовый накостылять мне по шее, он что-то говорит мне, что я не могу его пропустить. Просто не могу. Ты знаешь, что это было?

- О чем ты говоришь?

Она ретировалась. Ее пугает гортанный голос Сола.

- Мне с трибуны все время махали синие варежки.

- У меня есть синие варежки, - глупо говорю я.

Сол пристально смотрит на меня, он хочет, чтобы я осталась в этом людном кафе, где посетители наталкиваются на нас и бросают сальные взгляды, и девушка за прилавком в заляпанном молоком фартуке кричит, что она бы сделала лучшее в мире аллонже, если бы только ее на минуту оставили в покое. Все останавливается. То есть у меня были синие варежки. Теперь уже нет. Сол кивает, обходит столик и просовывает палец в шлицу моих брюк. Потом притягивает меня к себе. От него пахнет крепким кофе, дымом и мылом. Это такой незначительный жест, но все же бесконечно чувственный, это ощущение его пальца на моем кожаном ремне, когда другой рукой он натягивает куртку мне на плечи.

- Что случилось, синие варежки? Какой-то подлец тебя обидел?

- Что-то в этом роде, - бормочу я, у меня дрожат руки от выпитого кофе и оттого, что он стоит так близко.

«И как ты думаешь, скоро он все узнает? Скоро ты ему покажешь? Покажи ему, какая ты на самом деле».