Глава 37
На последнем марше лестницы Сол уже перепрыгивает через две ступеньки, и еще до того, как он успевает добежать, дверь с грохотом распахивается от ветра. Я мчусь за ним, и сначала мы ничего не видим, кроме желтых полосок света в небе и ползущих машин внизу.
И вдруг вот она, она ползет по краю крыши, как гигантский червяк. Сол медленно подходит к ней.
Она показывает себе на грудь и открывает рот, но не издает ни звука.
Сол берет Жизель прямо в ее мокром одеяле. Она обнимает его за плечи, смотрит ему в лицо, но как будто не видит.
– Все кончилось, малыш, – тихо говорит он, гладя ее брови.
Она свешивает ноги с его руки, она готова, чтобы он ее нес, а сверху на нас мягко падает дождь.
Сначала ее подсоединили к капельнице, обработали внешние повреждения – царапины, синяки, простуду от уличного холода, – а потом уж взялись за все остальное. У Жизель пневмония, и это плохо.
Рано утром Сол отвозит меня домой, и мы сидим в его жаркой машине, которую он остановил перед нашим гаражом. Он закуривает, вертит в руках ананасовый освежитель воздуха, купленный в больничном киоске.
У него звонит мобильный, он смотрит на номер и ставит локоть на приоткрытое окно. Он откашливается, как будто собирается что-то сказать, но молчит. Когда я рядом с ним, у меня появляется ощущение какой-то нормальности. И я чувствую, что наконец-то то, что было между нами, как натянутая до предела проволока, навсегда исчезло.
Сол подносит пальцы к губам. Глядя прямо вперед на зеленый гараж, он шепчет:
– Как у нее хватило сил?
– На что?
– Как у нее хватило сил уйти из больницы, пройти половину города и залезть на крышу, да еще в грозу?
Он замолкает, выдыхая дым за окно, и поворачивается ко мне. Я думаю о том, что Жизель могла потратить чудесный день на зубрежку, что она всегда любила горбушку, что я могла смешить ее целый день напролет, если она была с похмелья, и что она всегда выбирала сложный путь и никогда не срезала углов. Потом я вспоминаю, что однажды сказала мне мама:
– Человек может сделать что угодно, если по-настоящему хочет умереть.