Глава 7 Буря
В седло я взбиралась минут тридцать. Уехал Оберон, уехали стражники и принц с невестами, укатилась карета, вереницей потянулись всадники. Уже и обозные телеги тронулись в путь, проехали мимо нас и пристроились в хвост уходящему каравану. Луг, покрытый чёрными пятнами прогоревших костров, совсем опустел - а я всё пыталась вскарабкаться на спину бедному животному, приспосабливая для этого камни, кусты и кочки, прыгая с разбега и на месте, цепляясь за седло и гриву.
Гордость не позволяла мне позвать на помощь Гарольда. А бросить меня ему не позволял долг. Потому он следил за моими попытками, жуя травинку и время от времени похлопывая по шее свою нервную рыжую кобылу.
Я выбилась из сил и замучила животное. Гарольд ждал. Время шло; неизвестно, что было бы дальше (или нет, известно: я бы скорее сдохла на месте, чем попросила учителя подсадить меня). Но тут в траве нашёлся берёзовый чурбачок - наверное, на нём сидели у костра, а потом забыли или бросили. Подставив чурбачок под ногу, мне удалось сначала лечь на седло животом, потом усесться лицом к хвосту и только потом - наконец! - занять подобающее всаднику положение.
Гарольд, увидев меня в седле, ничего не сказал - только вспорхнул на спину своей Рыжей, будто птичка на веточку. И, не оглядываясь, тронул кобылу с места.
Мой конёк без напоминания пристроился Рыжей в хвост.
Гарольд поторопил кобылу пятками - он, конечно, хотел догнать караван. И мой конь перешёл на рысь.
Я изо всех сил вцепилась в него руками и ногами. Лошадиная спина прыгала - это было страшно...
Но это было и весело.
Мышцы болели уже не так сильно. Даже то место, на котором сидят, скоро притерпелось к жёстким хлопкам седла. Или я научилась наконец-то пружинить ногами?
Мой серенький бежал весело - ему было легко. Сколько там во мне килограммов? Неслась назад трава, летели кусты, вставало солнце - всё выше, выше... И все светлее и светлее, всё ярче и ярче становилось вокруг.
Мой серенький обогнал кобылу Гарольда. Я бы с удовольствием обернулась и показала учителю язык, но побоялась, что не удержусь. Ветер бил в лицо. Мне захотелось петь, и я запела ту песню, которой когда-то учил меня дед:
Наверх вы, товарищи, все по местам,
Последний парад наступа-ает!
Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не жела...
Серый перешёл в галоп. Я быстренько сжала зубы, чтобы не откусить язык. Меня подбрасывало и шмякало о седло, снова подбрасывало и шмякало, а я вцепилась в переднюю луку, растопырила ступни пятками вниз, носками наружу и от ужаса закрыла глаза.
Серому, видно, понравилось, как я пою. Потому что когда песня оборвалась - он почти сразу сбавил скорость, перешёл опять на рысь и потом на шаг. И вовремя: я готова была свалиться, как груша.
Подскакал Гарольд, злой, как оса:
- Сдурела?
- А что, нельзя?
Он пробормотал что-то под нос и поехал вперёд.
- Скажите, мастер, а у нас сегодня будет первый урок?
Дело было во время дневного привала, я уже высмотрела себе очень удобный камень для взбирания на лошадь и потому чувствовала себя уверенно. А Гарольд, услышав мой вопрос, покраснел как свёкла и уткнулся в свою миску, делая вид, что оглох.Я давно заметила: в школе дразнят обычно тех, кто очень обижается на дразнилки. Когда Зайцева доводит меня - я на стенку лезу от обиды. И тут же, на следующей перемене, могу сама мучить Батона. Он противный, честно говоря, он давит жуков просто для удовольствия, бьёт собак ногами, и ещё он ябеда. Его полезно дразнить: он, может быть, перевоспитается. И приятно, когда он ревёт от обиды, - такой ведь гад.
При мысли о Батоне что-то в моей душе царапнулось. Как-то расхотелось дальше об этом думать. Ну, задразнили ябеду до слез - и задразнили...
Я обхватила руками колени. Гарольд давно доел свою кашу, его миска была пуста, но он зачем-то водил по дну ложкой - как будто ему нравился противный звук, который при этом получался.
А может, во мне и нет никаких магических способностей?
Я расколола летящий нож Оберона на две части - взглядом. Вернее, это он мне так объяснил. А может, сам Оберон его и располовинил? Чтобы я поверила в себя?
Как-то странно - разве может король врать? Возмутительно даже так думать. И потом, зачем ему это?
Гарольд отставил миску в сторону. Он был жалкий, красный, растрёпанный, он казался младше своих лет. Это от обиды: на обиженных, говорят, воду возят.
А если во мне нет магических способностей, что будет? На площади голову не отрубят - Оберон обещал. А вот отправить в обоз к поварам, чистить картошку, мыть посуду - это запросто.
И это не так уж плохо, кстати. Дома я только и делаю, что чищу картошку и мою посуду. Все наши разговоры с мамой с этого начинаются: Лена, ты почистила? Убрала?
Но всё-таки обидно. Неудобно перед принцем. Одно дело - маг дороги, другое дело - какая-то девчонка на побегушках.
- Скажите, мастер, - начала я очень вежливо и даже льстиво.
- Да?
Я продолжала, преданно глядя ему в глаза:
- А если в день проводить по три первых урока, в неделю это сколько будет? Трижды семь - двадцать один первый урок. А в месяц?
Он покраснел ещё больше:
- Заткнись.
- Можно подумать, мастер, вы не умеете считать. А я же знаю, что умеете. Это скромность в вас говорит. А если постараться, то запросто можете двадцать один умножить на четыре...
Он завёлся. Лицо пошло пятнами. Кулаки стиснулись - и бессильно разжались снова. Как говорила наша завучиха, «если тебя обидели словесно, ну так и отвечай словесно!».
- ...Двадцать на четыре - восемьдесят, да плюс четыре, - продолжала я очень серьёзно, будто раздумывая, - да плюс ещё девять - это тот «хвостик», три дня... Вот и выходит в месяц девяносто три первых урока. Неплохо для нача...
Ноги мои забились в воздухе. Гарольд поднял меня за шиворот - воротник впился в шею.
- Идиот! Пусти!
У него было взрослое, очень злое лицо. А глаза - те вообще старческие, сумасшедшие. Он ненавидел меня в этот момент - сильнее, чем завучиха. Даже, может быть, сильнее, чем тот ненормальный нищий в харчевне «Четыре собаки». Ему хотелось бить меня головой о землю, бить и бить, пока я не умру.
За то, что я опозорила его перед Обероном. За то, что я тупица, деревяшка, безмозглая балда и он ничему не сможет меня научить никогда-никогда. А Оберон велел меня научить. А Гарольд не может, потому что я тупее поварёшки. А Оберон велел. А Гарольд не может, потому что я пустоголовее овцы. А Оберон велел! И это замкнутый круг, из него нет выхода...
Я испугалась: ведь он маг, хоть и младший. И я не знаю точно, умеет ли он убивать взглядом; если умеет - мне точно конец.
И, ни о чём не думая, а только желая спастись, я провела рукой перед его лицом и прошептала:
- У зла нет власти...
Получилось, будто я стёрла пыль со стекла. На самом деле, конечно, никакого стекла между нами не было - но лицо Гарольда вдруг изменилось, просветлело. Он перестал буравить меня глазами и заморгал, как от яркого света. И почти сразу меня выпустил.
Я быстренько отползла в сторону. Оглянулась: видел ли кто? Придут ли ко мне, в случае чего, на помощь?
Гарольд стоял и смотрел на меня - как будто впервые видел. Смотрел, смотрел...
- У тебя есть магические способности, - сказал одними губами.
Повернулся и куда-то ушёл.
Часов в пять вечера (время я определяла наугад), когда солнце было ещё высоко, труба в голове колонны сыграла сигнал, которого я раньше не слышала. Оказывается, он означал надвигающуюся бурю.
Началась суета.
Посреди чиста поля составили телеги и кареты - кольцом. В центр собрали людей и лошадей, соорудили навесы. Я видела, как Оберон на своём крокодилоконе объезжает лагерь, и навершие его белого посоха смотрит то в землю, то в низкое, быстро темнеющее небо.
Мимо нас с Гарольдом прошёл принц. Улыбнулся мне:
- Лена, если вечером вам станет скучно и вы захотите поболтать... Мы с высочествами будем в большом шатре. Заходите по-простому.
Я кивнула, не глядя на Гарольда.
Стемнело слишком рано. Налетел ветер. Тучи ползли такие свинцовые, такие жуткие в них закручивались смерчи, что страшно было смотреть.
- Если ты идёшь в большой шатёр, - сказал Гарольд, - то лучше сейчас. А то потом смоет.
- А если не иду?
Гарольд помолчал.
- Тогда залезем под телегу. Моя мать нам поужинать даст.
Он всё ещё смотрел в сторону. С обеда - с того самого момента, как обнаружились мои магические способности, - он не решался посмотреть мне в глаза.
- Ну, полезли, - сказала я неуверенно.
На земле под телегой было не очень чисто, зато душисто и мягко от рассыпанного сена. Справа и слева свисали опущенные борта, почти не пропускали ветер. Я так устала за этот день, что просто растянуться на куче соломы казалось королевским, неслыханным удовольствием.
Сверкнула молния. Даже под телегой на какое-то мгновение сделалось светло.
- Гарольд... А что Оберо... его величество делал? Зачем этот круг?
- Защита лагеря. Дождик промочит, но ни молния, ни смерч, ни смырк не пробьются.
- А что такое смырк?
- Ты не знаешь, что это такое?
Он не издевался. Он в самом деле удивился, как можно не знать таких простых вещей.
- У нас их нет, - сказала я осторожно. На самом деле я не была уверена. Я ведь не всё на свете знаю. Может быть, у нас где-то есть и смырки.
- Ну... это такая тварь, зарождается в грозовом фронте... Ты знаешь, что такое грозовой фронт?
- По географии учили.
- Ну... вот. На самом деле смырк - это как огромная тонкая рука, на ней сто пальцев или больше, они все перепутаны. Падает с молнией и хватает человека в горсть.
- И что? - спросила я напряжённо.
- И всё. Представь, что ты на сильном ветре держишь пепел в горсти... Его уносит. Вот так же и с человеком.
Снова ударила молния.
- Опа, - сказала я потрясённо.
- Да не бойся... Здесь их мало. Считай, почти и нет. А вот когда мы перейдём границу...
Мы помолчали. Снаружи пошёл дождь. Телега поскрипывала, сверху сыпался песок - там кто-то сидел под навесом, негромко переговаривался. Потом женский голос стал громче:
- Гарольд! Вы с Леной кашу будете, которая с обеда осталась?
- И вино, - мрачно сказал Гарольд. - Горячее.
- А я не пью вина, - пробормотала я тихонько.
- Ну, глотнёшь один раз. Чтобы согреться.
- А мне не холодно...
Я сказала это и сразу же начала дрожать.
- Я сейчас подогрею, - сказал Гарольд. Он вытащил нож, проковырял в земле дырку, воткнул туда нож кверху лезвием. Лезвие сперва засветилось белым, потом на глазах начало краснеть. От него шёл неяркий свет - и тепло, как от электрического обогревателя.
- Здорово. Научишь?
У него сделалось такое лицо, что моментально пожалела о своём вопросе.
Приподнялся борт телеги. Я увидела небо, серо-чёрное, и тонкую радужную плёнку, вроде как мыльный пузырь, между нами и этим небом.
- Что это?
- Каша, - сказала милая женщина, мать Гарольда, подсовывая нам деревянный поднос с едой. - И вино. И хлебушек. Ешьте.
Борт снова опустился.
- Что это было? Такое... разноцветное?
- Да Оберонова защита, - сказал Гарольд равнодушно. - Он поставил видимую, чтобы лошади не боялись. Ну и для тебя, наверное...
- Для меня?
- Ты же его любимица, - заявил Гарольд неожиданно зло. Взял с подноса кружку с вином, отвернулся.
- И зачем я в большой шатёр не пошла? - спросила я сама себя - вслух.
- Так иди. Там принц с высочествами. Иди.
Мне захотелось надеть ему на голову тарелку с кашей. Его жалеешь, понимаешь, к нему проявляешь чуткость, а он...
- Ну что ты всё сначала? Как будто я виновата.
Он молчал и сопел.
- Хочешь, я пойду к Оберону и скажу, что ты прекрасный учитель, просто я тупая ученица? И не могу поэтому учиться?
Снаружи грохнул гром и страшно взвыл ветер.
Остриё ножа перестало светиться. Под телегой сделалось темно.
- Ты вот что, - сказал Гарольд. - Ты... запомни. Мне Оберон велел тебя выучить. И значит, я или выучу тебя, или сдохну прямо на уроке. Причём если я сдохну - это будет означать, что я не справился... И не вздумай ничего говорить его величеству, иначе я тебя убью!