Глава 19
Инструктор ждал меня не у портала, как обычно, а в закоулках брошенных подземелий, где воняло гнилью и ржавчиной и по углам громоздились брошенные, забытые, давно пришедшие в негодность столы, сейфы, мотки проводов. Двери здесь были толщиной в полметра – не удивлюсь, если их проектировали в расчете на прямое попадание атомной бомбы.
– Я Иру потом выведу, – сказал Инструктор Грише. Тот кивнул, торопливо нарисовал граффити и проскользнул в открывшийся проем – там пахло кофе и негромко играла музыка, Леша сидел, уткнувшись в компьютер, и о чем-то тихо спорили Крис и Пипл.
Мы с Инструктором остались на глубине многих сотен метров, в закоулках подземелий, о которых мало кто знает. А возможно, никто, кроме сотрудников Доставки. Мы были одни, если не считать Лизу, запертую за одной из чудовищных железных дверей.
– Как ты с ней познакомилась?
– Нормально, в университете.
– Она первая подошла?
– А что такого?
– И ты сразу ответила согласием?
– Инструктор, – сказала я. – Ничего, что это касается моей личной жизни, в которой я никому не позволю ковыряться?!
Я повысила голос, этого не следовало делать. Просто на некоторые раздражители я реагирую... предсказуемо. Злость делает со мной то же, что огонь с соломенной куклой, – охватывает сразу, с ног до макушки, и я не могу сопротивляться. Вот и сейчас – я вспыхнула, но Инструктор смотрел на меня так спокойно и отстраненно, что под его взглядом я быстро притихла.
– У нас проблема, – сказал он, помолчав. – И гораздо серьезнее, чем я думал. Лиза знала, откуда у тебя амулет?
– Да. Я сама ей сказала.
– Она сказала или сделала что-то, чтобы спровоцировать тебя на откровенность?
– Инструктор, какого лешего...
Тут я вспомнила: ночь на вершине Главного здания. Потоки огней внизу. Лиза сказала, что у нее умерла мать... И я, чтобы поддержать ее, призналась, что не помню отца, что в память о нем остался только амулет...
– Я говорил с Лизой, – сказал Инструктор. – Я немножко заглянул в ее голову... в ее память. К сожалению, она не Лиза. Не студентка. И ее отец – вряд ли настоящий отец.
– Ерунда, – пробормотала я. – Она же учится на нашем факультете, ее все знают...
– И никого не удивляло, что дочь олигарха пошла на филфак и при этом ей плевать на филологию?
– Всех удивляло. Но мало ли какие у людей причуды.
– Это точно, – Инструктор кивнул. – Твоя Лиза – орудие в руках другого... человека. Который тоже не совсем человек. Я мало о нем знаю... Все-таки я окончил Высшую партийную школу, а не Хогвартс, нас не учили, как бороться с колдунами и ведьмами.
– Колдуны и ведьмы отлично себя чувствуют в детских книжках.
– Некоторые колдуны отлично себя чувствуют в Лондоне.
– Колдунов не бывает!
– Так и портала не бывает, и Теней не существует, все это выдумки...
Он говорил насмешливо, очень спокойно, и от этого спокойствия у меня волосы встали дыбом.
Инструктор вынул свой телефон. Вывел на экран уже знакомую мне фотографию: Лизы и ее отец, немолодой мужчина с аристократическим хищным лицом, на фоне Тауэрского моста.
– Лиза – гомункулус. Кукла. Она нарочно создана вот этим... человеком для того, чтобы получить твой амулет. Но не только: ему нужна власть над тобой.
– Зачем?!
– Не знаю. Видимо, твой отец действительно... непрост. И ты не просто посвященная. И амулет – не только предмет силы. Этот человек – могучий колдун, он создал Лизу, чтобы манипулировать тобой.
– Нет!
– Я знал, что тебе не понравится. Тебе кажется, что это любовь, ты девочка, а девочкам положено мечтать.
– Лиза спасала меня! Много раз! Она спасла мою маму...
– В этом деле нет случайностей, Ира. Она спасала тебя, потому что Андрияненко хотел, чтобы ты доверилась Лизе. И ты ей доверилась.
– Инструктор, – сказала я. – Вы не правы. Есть вещи, которые может понять только живой человек.
Я тут же пожалела о своих словах. Нехорошо напоминать кому-то, что он давно мертв, – даже хуже, чем говорить о чьем-то лишнем весе или медицинских проблемах. Но Инструктор не обиделся – только криво ухмыльнулся:
– Нет случайностей. Массовые жертвы в университете и девочка, которая чуть не стала Тенью, – лишь маневр, отвлекающий от чего-то большего. Что-то случится, и очень скоро. Просто будь готова.
* * *
Лиза сидела на насесте, сооруженном из остатков мебели. Когда мы с Гришей вошли в ее камеру, она только чуть приподняла голову.
– Мы принесли тебе поесть, водички, термос, – затараторил Гриша. – Вот сумка с одеялами, пуховые, почти новые, вот туристская пенка, вот книжки – детективы, между прочим, начнешь – не отлипнешь. Вот твои шмотки, свитер, оденься. Вот фонарик, заряжается вручную, ручку вертишь – и не надо батареек.
– Извините, – сказала Лиза, глядя в сторону. – Здесь воняет.
Гриша осекся:
– Э-э... упс. Насчет удобств мы пока не подумали. Теоретически, можно сюда принести мобильный сортир, дачный вариант с химической переработкой...
Он замолчал, виновато глядя на меня.
Я подошла к Лизе. Опустилась на пол перед ней:
– Послушай. Все оказалось... непросто. Мы пока не можем тебя выпустить.
– Конечно. Деньги еще не на счету, – даже ее голос казался вылинявшим, как пляжный ситец в конце лета.
– Лиз... Твой отец тебе врет. И не только про деньги. Твоя амнезия, твои проблемы с памятью – не случайность. Мы найдем способ тебе помочь, мы тебя освободим...
Выражение ее лица не менялось. Она слушала меня и не слышала. Чужой, далекий, отстраненный... страдающий. Она, конечно, не была никакой куклой. Она была Лизой... моей Лизой. Моя подруга и моя Любимая.
– Послушай, мы все преодолеем. Мы вместе. Я всегда на твоей стороне!
– Нет, ты на их стороне, – сказала Лиза, по-прежнему на меня не глядя.
– На твоей. Ты же видишь... у тебя проблемы с головой, ты сама за себя не отвечаешь.
– А ты отвечаешь? – спросила она тихо, но очень четко.
Я растерялась:
– В смысле?
– Разве ты не делаешь, что тебе велели? – продолжала она, глядя в пол. – Сказали «будь посвященной», и все – ты под ружьем, как новобранец. На учебу забила. Маму подвела под удар... Ради чего?
Она подняла глаза. Я обомлела: из ее глазниц на меня смотрел другой человек. Страшный. Совершенно безжалостный, знающий обо мне все. Мне показалось, что убийственный холод портала заливает комнату, покрывает инеем стены и пробирает меня до костей.
– Ира, что случилось? – Гриша тоже почувствовал перемену. Но он не мог ее видеть. Для него внешне все осталось тем же – Лиза на досках, я перед ней на полу...
– Гриша, звони Инструктору, быстро...
– Нет Связи, – отозвался он через секунду.
– Только что было!
– Было – и нет, – сказал тот, который говорил со мной губами и голосом Лизы.
Я не могла отвернуться. Хотела – и не могла. Вся моя воля под ее взглядом обернулась комочком пластилина.
За спиной зашипела краска из баллончика – Гриша открывал рамку...
Баллончик закашлял. Гриша выругался, в голосе слышалась паника.
– Не расходуй краску напрасно, – сказал тот, кто сидел передо мной. – Отсюда выйдет только тот, кому я разрешу... Ирина, ты можешь встать.
Я сообразила, что стою перед ней на коленях и что она только что выпустила меня – позволила отвести взгляд от нее цепенящих холодных глаз. Я отпрыгнула, как шайба от бортика, вскочила и попятилась к противоположной стене. Стена была разрисована граффити – на этот раз Гришино искусство осталось просто рисунком на бетоне.
– Меня зовут Александр, – сказал тот, кто двигал губами Лизы. – Я говорю с тобой из Лондона. Не бойся – я твой друг.
– С чего бы это?! – больше всего я боялась показать, до чего напугана. Визжать, плакать, биться в запертую дверь, звать на помощь – паника подсказывала мне множество решений, все отвратительные и совершенно бесполезные.
– А я был другом твоего отца, – отозвался он невозмутимо. – То есть не то чтобы другом... Не врагом, во всяком случае.
Гриша жалобно улыбнулся:
– Ира... А что у нас происходит, вообще-то?
– Долго объяснять, – я взяла из сумки бутылку воды, приготовленной для Лизы, свинтила крышку, облилась, приложилась к горлышку. – Александр, значит... Это вы взяли мой амулет?
Лиза кивнула:
– Да. И ударил тебя тоже я, извини, ничего личного.
– Никогда не прощу, – прошептала я.
– Почему, я же извинился? - Сказал Александр издевательским голосом.
– Не прощу того, что вы сделали с Лизой!
Он фыркнул:
– Как трогательно. Я как раз собирался убрать ее, но раз она тебе так дорога...
– Как – убрать?!
– Физически. У меня есть кукла. И у меня есть молоток. Когда я разобью кукле голову, Лиза естественным образом...
– Что тебе надо?! – взвизгнула я на октаву выше своего обычного тона.
– Открыть портал, – он говорил тихо и вкрадчиво. – Ликвидировать безобразие, творящееся почти в центре Москвы почти семьдесят лет.
– Пупок развяжется, – пробормотал Гриша.
Тот, кто управлял Лизой, удостоил его снисходительным взглядом:
– Не бойся, не развяжется.Ты неплохой художник, но дурак набитый, извини.
Мой телефон, как и трубка Гриши, не видел Сети. Мы были отрезаны от мира – на страшной глубине, под зданием и подвалами, тоннелями и перекрытиями, под слоями песка и бетона, наедине с опасным непредсказуемым существом.
– А как ты отсюда выйдешь? – нашлась я. – Здесь заперто снаружи, и двери...
– Я сижу в Лондоне, в моей квартире, – он приподнял уголки рта. – Мне не надо ниоткуда выходить. Вот как вы отсюда выйдете и выйдете ли вообще – вам решать.
Он медленно опустил голову, будто отвешивая глубокий насмешливый поклон...
И вдруг дернулся всем телом, нырнул головой, как человек, который засыпал сидя, упал и проснулся. Я увидела Лизины глаза, воспаленные, помутившиеся, растерянные.
– Что... что со мной? Что здесь было?
Мы с Гришей молчали. Лиза поочередно заглянула нам в глаза; сжала виски, морщась, как от сильной головной боли:
– Объясните мне, что случилось. Пожалуйста. Мне очень... мне надо к врачу, моя голова...
Если бы слезами можно было помочь делу – в ту ночь я решила бы большую часть мировых проблем.
* * *
Мы расстелили на полу туристическую пенку. Еще у нас были доски, столешницы древних столов. Не знаю, что за чиновники или ученые писали на них когда-то, окуная в чернильницы стальные перья на деревянных вставках, и почему эта мебель нашла последнее пристанище в подземелье, на страшной глубине, в забытом бомбоубежище.
Поверх досок мы разложили пуховое одеяло. Гриша накрутил ручку походного фонаря, и тот разгорелся ровным белым светом. Мы уселись на одеяло, открыли термос и выпили по чашке теплого сладкого чая.
– Инструктор нас должен уже хватиться, – сказала я.
– Крис хватится раньше, – пробормотал Гриша. – У нас так не было, чтобы кто-то пропадал больше чем на пару часов. А сейчас уже вечер... Она с ума сходит. Почему Инструктор еще не здесь?
Лиза молчала. Ей было плохо. Таблеток от мигрени у нас с собой не было, никаких анальгетиков, только вода, чай и пирожки в пластиковой упаковке.
– Лиза, – сказал Гриша. – А ты помнишь, где именно в Лондоне находится дом твоего отца?
– Отстань от нее, – я толкнула Гришу локтем в бок.
– Помню, – отозвалась Лиза, растирая переносицу. – Почти в самом центре... Огромные апартаменты с бассейном...
– Ты помнишь свою первую учительницу? – быстро спросила я.
– Нет.
– Свой первый велосипед?
– Нет, – она снова пережил волну боли, молча и без единой жалобы. Я увидела, как выступает пот у нее на виске, и прекратила допрос:
– Гриша, хватит. Отдыхаем.
– Но Крис должна была уже триста раз вызвать Инструктора, а он – спуститься с ключами вниз...
– Гриша. Мы не знаем, что творится наверху.
И в самом деле. Наверху могла упасть атомная бомба, опустеть целый город, наступить Армагеддон. А мы сидели в подземелье, и только легкое сотрясение стен могло означать конец мира... А может, это отзвуки далекого поезда метро?
– Гриша, – снова начала я. – Ты не знаешь... кто-то когда-нибудь пытался открыть портал?
– Нет, – отозвался он. – Зачем? Это же безумие! Представляешь, толпы Теней, и все голодные... Тут с одной или двумя не знаешь, что делать...
– А что ты знаешь о современных колдунах?
– Их место в телевизоре!
– Тихо, – сказала Лиза.
Мы замолчали. В тишине ясно послышался далекий скрежет – будто кто-то пытался открыть дверь снаружи.
Мы бросились к двери:
– Инструктор! Мы здесь! Инструктор, мы здесь!
Скрежет повторился. Дверь была такая толстая, что звуки сквозь нее пробивались, как из-под танковой брони. Края двери плотно прилегали к стальной раме, изнутри не осталось ни ручек, ни рычагов: как я ни шарила ладонями, как ни искала хотя бы скважину – не за что было уцепиться.
– Инструктор! – кричали мы хором. Звук отражался от голых стен и прыгал по старому бомбоубежищу. Скрежет снаружи затих. Мы напрасно стояли и ждали минуту, другую, третью...
– И что это значит? – сказал наконец Гриша.
– Дверь очень толстая, – пробормотала Лиза.
– Спасибо, Кэп...
– Я уже пыталась ее открыть, – она ближе поднесла фонарь, и я увидела продольные царапины на двери. Рядом валялся погнутый железный обломок какой-то рухляди. Я представила, как Лиза в отчаянии колотит железякой в дверь, и мне сново сделалось стыдно.
Звуки не повторялись. Стены снова еле заметно вздрогнули, дрожь пробежала по потолку и затихла. Сырой воздух с каждой минутой казался все более густым и спертым. Я с ужасом осознала – туалета в помещении как не было, так и нет и то, что раньше казалось умозрительной деталью, теперь становится жуткой реальностью.
Гриша снова взялся рисовать рамку. Линии ложились на бетон причудливо, замысловато и вместе с тем уверенно. Такие картинки сделали бы честь любому гаражу в промзоне – но этим их назначение исчерпывалось. Стена оставалась такой же твердой и монолитной, как была, но Гриша рисовал и рисовал, и даже я понимала, что краска скоро закончится.
Мы с Лизой сидели на разных концах одеяла. Фонарь стоял у Гришиных ног, тень с маленькой головой металась по стене, как бесшумное чудовище.
– Гриша, хватит, – не выдержала я. – Успокойся.
– Там Кристина с ума сходит...
– Она знает, что ты со мной и я тебя вытащу, – я пыталась шутить, но вместо шутки прозвучала глупость, – может, потому, что не хватило иронии в голосе.
– Кто он такой?! – Гриша отбросил баллончик. – Как он может у меня отобрать – мое? Мою способность? Все равно что проснуться с утра и понять, что разучился ходить! Или говорить! Или разучился... бриться!
– Гриша, отожмись сто раз от пола.
– Зачем?
– Полегчает.
Он посмотрел на меня безумными глазами, потом опустился на пол и начал отжиматься – сопя, бормоча, ругаясь.
– Я хочу сказать, что это вранье, – сказала Лиза.
– Что?
– Я прекрасно помню, как увидела тебя в первый раз. Я помню, что на тебе было надето. И как тебя провожали глазами все эти ботаны...
– Кого – меня?!
– Да. Сворачивали шею, когда ты проходила мимо. Ты их не замечала, потому что тебе было плевать.
– Зато тебя трудно не заметить, – я улыбнулась клейкими губами. Взялась за бутылку с водой – и отложила. Чем меньше я буду пить, тем дольше смогу обходиться без туалета.
– Послушай, – снова заговорила Лиза, – я... ладно, чего-то не помню. У меня амнезия... Но у меня есть воля, это я принимаю решения, я не марионетка! Не кукла из тряпок! Я себя ощущаю человеком, значит, я и есть человек!
– Конечно.
– Я полюбила тебя не потому, что меня... запрограммировали! Это вранье!
– Я знаю.
Лиза помолчала. Потянулась рукой к переносице.
– Или нет, – сказала вдруг охрипшим голосом. – Или это тоже часть программы... Я машу рукой – потому что я так решила? Или мне приказали?
Некоторое время она сосредоточенно водила ладонью перед лицом. Я вспомнила свои детские опыты: лет в двенадцать я пыталась обмануть предопределенность судьбы, внезапно меняя решения, и проверяла, не исчезнет ли мир за спиной, если резко обернуться.
– Расскажи обо мне, Ира, – прошептала Лиза. – Что со мной не так?
– Все так.
– Ты не поняла... Есть какая-то нелогичность, неправильность... Должна быть, если я запрограммированный робот...
– Ты не робот!
– Но ты поняла, о чем я спрашиваю?
Я задумалась.
– Как ты оказалась на филфаке?
– Поступила... наверное. Я не помню.
– А почему ты не ходишь на лекции?
– Я пробовала, но мне скучно. Вся эта морфология, лингвистика...
– А как ты думала сдавать сессию?
– Я не думала, – он потер переносицу. – Я никогда не думала о будущем, Ира. Каждый день вставала... и даже не знала, чем буду заниматься вечером. Все у меня было: еда в холодильнике, деньги на карточке... Значит, все-таки робот?
– Что ты читала из Сент-Экзюпери? – спросила я неожиданно для себя.
– «Ночной полет»... «Планета людей»... Книга была такая толстая, старая, с самолетом на обложке...
Она снова с яростью потерла лоб:
– А где она стояла, не помню!
Я взяла ее за руку:
– Тебя ведет не программа. Была бы программа – ты бы ответила «Маленький принц».
– Почему?!
– Некогда объяснять... Слушай, Лиз. Я не знаю, что может этот человек... этот колдун, или кто он там. Но я знаю совершенно точно: то, что было на крыше Главного здания, – наше, там была ты. Старые самолеты в тумане – это твоя идея, это настоящая ты! Я вижу.
Она заморгала, пытаясь скрыть, что в глазах ее больше влаги, чем обычно бывает:
– Я тебе верю.
Гриша отжимался, с его лба на пол падали капли пота. Руки его уже сводило судорогой, но он рычал – и отжимался дальше. Я сидела, привалившись к Лизе и ни о чем не думая, несколько легких отрешенных минут. А потом мои мысли снова понеслись по кругу, пытаясь собрать воедино разрозненные кусочки головоломки: мой кулон, мой отец, Колдун из Лондона, Лиза...
– Колдун не мог быть другом моего отца, – пробормотала я вслух. – Это тоже вранье. И уж конечно, после всего, что он творит, – никаких переговоров, только война...
Обессиленный Гриша рухнул на пол бревном.
В этот момент я снова почувствовала чужой взгляд. На меня смотрели сверху – сквозь все перегородки, тонны земли и песка, сквозь бетон и битум, внимательно и хищно. Рука моя потянулась к шее, туда, где прежде висел амулет...
Это чувство, знакомое с отрочества. Оно посещало меня, когда я снимала кулон. Кто-то ищет, высматривает меня, кому-то я нужна, и не для хорошего дела. Кто-то ищет меня...
Впрочем, уже нашел.