пронумерую потом
Плодородный надел размером с баскетбольное поле. Чертов кусок земли. Предел мечтаний не старого еще одинокого китайца, никогда не имевшего больше, чем можно унести в заплечной сумке. Кусок сбывшейся мечты, ставший ценой дружбы протяженностью в девять долгих лет, и истаявшего доверия.
«…мастер Люк, почему я должен был отказаться?.. Я всего лишь маленький человек, такой же, как ты, размером с мизинец Желтого императора. Да великий Хуан-ди с небес засмеял бы такого глупца! Он знает: Донг для себя ничего не просил, приезжий господин предложил сам. Так отчего не отпить чуток надменности из бокала гордеца, когда у него ее в избытке? И не напоить того, кто по воле отца оказался выброшенной на мель чужой страны бледнокожей рыбешкой? Слабой и жалкой, совсем без чешуи. Такой же одинокой, как я.
Помнишь сказку о бродяге, миске пустой луковой похлебки и малыше Чжу? Я рассказывал тебе ее когда-то. О том, как сирота разделил еду и кров с нищим, а наутро нашел на опустевшей циновке гостя золотую иглу, нить и кусок змеиной кожи, вырос и стал самым уважаемым в провинции сапожником? В детстве мне всегда хотелось встретить того, кто бы научил меня делать золотые стежки. Увы, Донгу не встретился его бродяга, но я попробовал им стать для тебя. Правда, волшебной иглы в моем кармане не нашлось, только горсть сочувствия. Зато эта горсть вся досталась тебе, разве не так?..»
– Так, мастер Янг, так. Горсть была щедрой, оттого и больней. Но я рад, что опустевший карман теперь вновь полон. С такой ношей не побродяжничаешь, и подарить ее куда жальче, чем то, что ничего не весит. Особенно никчемному сироте.
– Глупый жестокий мальчишка! Ты так ничего и не понял! Я отдал тебе часть сердца, ты же ставишь мне это в упрек. Донг был свободен как ветер, теперь стал тяжел, как земля, как тяжесть вины в груди гордеца. Не хочу тебя знать! Уходи…»
Никогда не думал, что Донг умеет плакать, а тогда, почти шесть лет назад, в наш последний вечер убедился воочию, но все равно ушел.
Действительно, глупый, сегодня это понять легче.
«Маленький бумажный дракон в руках – то ли птица, то ли зверь, не понять. Я мастерил его из старой газеты весь день, спрятавшись от учителя Цзяо в заброшенном саду, где только тетереву и сидеть, и теперь вертел в руках, стоя на коленях, поднимая над головой и подставляя солнечным лучам. В этих теплых послеполуденных лучах не было заметно неправильной формы и истершейся бумажной печати, крылья светились и казались золотыми. Радужно-прозрачными, совсем как крылья Великого дракона, однажды, в первый день жизни Земли, спустившегося с далеких небес. И мне хотелось верить, что когда-нибудь, когда я вырасту и стану свободным…
– Ты тоже дракон, и со временем научишься летать.
– Нет! – мой голос излишне резок и груб, и неожиданно срывается в крик, больше похожий на всхлип. Появление человека застает врасплох – я еще не научился хорошо владеть собой.
– Да, если станешь достаточно сильным, чтобы удержать небо под крыльями.
– Я не смогу, зачем ты врешь? Люди не бывают драконами.
– Бывают, но только самые смелые люди. Вчера я видел, как старшие ученики обижали тебя. Ты уже дракон, малыш, хотя все еще открыт страху.
– Они злые и сильные, я ненавижу их!
– Ты сильнее, просто мал еще. А страх питает не только твою злость. Ты другой, и им это не нравится.
– Они надо мной смеются, говорят, что я похож на тощего цыпленка со смешными волосами. Учитель бреет мне голову, а я не хочу. Хочу назло всем отрастить косу, как у тебя.
Он смотрит на меня и качает головой. Садится в траву, подзывая к себе. Просит показать бумажную игрушку:
– Красивый дракон, малыш. Дашь посмотреть? Хочешь, мы подарим ему настоящие крылья?
Этот странный бродяга-чудак появился в школе еще вчера. Невысокий худощавый человек с проницательным взглядом черных глаз, в пыльной дорожной одежде и заплечной сумкой, набитой тряпичными куклами. Не знаю, почему учитель Цзяо и сторож Хун не прогнали его. Может, из-за того, что его босая ступня кровила? А может, из-за располагающей улыбки на обыкновенном лице или ловких рук, на потеху
ученикам складывающих из примятых листов дешевой бумаги причудливые фигурки зверей?
Мы все вышли посмотреть на импровизированный спектакль, разыгранный бродягой в лицах прямо у порога нашей фанзы, хотя учителю это и не понравилось, но он промолчал и наказал лишь того, кто стащил у бродяги «золотого» дракона, и я до сих пор не могу понять: почему?
Кукол было много. Размером с кулак, с ладонь, даже с локоть – красный двухголовый змей, – но я сразу отметил ее – желтую фигурку с крыльями и гребнем, расшитыми золотой нитью, красиво порхающую в пальцах незнакомца. На пути добра одолевшую злодеев и возвысившуюся над всеми.
– Больно? – интересуется человек, и я привычно стараюсь не выдать себя взглядом. Вскакиваю на ноги, вскидываю к подбородку кулак, когда он пытается прикоснуться к моей спине.
– Нет.
– А если правду?
– Не твое дело!
– Я тебе друг, малыш, другу можно доверить все, даже боль. Смотри! – он встает и подбрасывает далеко вверх бумажного дракона, и тот солнечной вспышкой исчезает в летней листве деревьев.
– Теперь у него есть под крыльями ветер, и когда-нибудь он обязательно вернется.
– Как твой дракон вернулся к тебе?
– Да. А сейчас он унес твою боль. Чувствуешь?
– Не знаю.
– Значит, болит?
– А ты хитрый, – я невольно улыбаюсь, глядя в смешливые глаза. – Нет, больше нет.
– Вот и хорошо, Люк.
– Откуда ты знаешь, как меня зовут?
Человек пожимает плечом и ложится в траву. Забрасывает руки за голову, открывая штопанные заплаты-ластовицы в подмышках поношенного халата.
– Это легко узнать, если очень хочешь, – говорит так, словно «отгадать имя» – самое плевое дело на свете.
– Что, и я так смогу?
– Конечно. Дай руку! – Мне приходится опуститься на колени и замереть над его лицом, пока черные как ночь глаза серьезно вглядываются в меня.
Где-то далеко играет свирель – нежно, будто поет молоденькая девушка, но вдруг затихает под раскатистое ворчание грома…
– Д-донг? – неуверенно выдыхаю я, не понимая, как это знание слетело с языка, а китаец уже довольно смеется.
– Донг! Ну, вот видишь, малыш, угадал! Будем знакомы…».
Сейчас мне кажется, что назови я его тогда Менгьяо или Ли, я бы точно так же не ошибся, а тогда… тогда я был впечатлен, поверил и почти не удивился, когда Донг поселился в фанзе для слуг и стал часто навещать меня.
«…Что у тебя с лицом, малыш?
– Не скажу.
– Упрямец.
– Лучше расскажи о Горах бессмертия.
– Ты для этого прибежал ночью, проник в комнату и разбудил меня?
– Ты все равно не спал, Донг, свеча до сих пор горит, а на твоей двери нет замка. Расскажи!
– Учитель поднимет Люка с петухами, он должен выспаться и быть сильным, чтобы защитить себя.
– Ерунда! Скоро я уезжаю домой в интернат, и учитель Цзяо не посмеет бить меня. А выспаться я могу и там.
– Никто не смеет бить по лицу сильного мужчину, вот о чем ты должен помнить! Скоро ты вырастешь и вобьешь это знание в голову жестокосердного Цзяо.
– Пусть! Я не хочу говорить о нем. Сегодня я победил лучшего младшего ученика и заслужил награду. – Я прыскаю смехом в полутьму, опускаясь на тахту рядом с полулежащим читающим Донгом.
В окрестных деревнях немногие бедняки могут позволить себе обучение грамоте, но почему-то наличие талмуда в руках именно этого китайца почти не удивляет меня. Я давно заметил, что Донг умен.
– Какую? Надеюсь, лишнюю порцию жареной лапши? Сегодня хозяин Цзяо остался доволен моей стряпней, а тебе не мешало бы нагнать жирок. Ты, Люк, совсем тощий стал.
– Как же, гляди, разбежится он! – дальше веселюсь я. – Заставил меня целый урок простоять на коленях на рисовых зернах. И знаешь за что?
– Скажи.
– За то, что я честно победил Мэн Пенга!
– Не понимаю, малыш…
– Я сделал это быстро и не доставил учителю удовольствие поединком, вот так!
– А пощечина за что?
– Не сдержал улыбки при наказании. Ай, плевать, Донг! Пойми, я смог победить лучшего! Мэн Пенг старше меня, – ему уже двенадцать!
– Люк, – почему-то хмурит брови друг, откладывая книгу прочь. – Цзяо Юн прав. Соперника надо уважать, и учителя тоже. Своей стремительностью ты позволил Пенгу и всем усомниться в твоей победе, сославшись на случай. Если ты сильнее, оставь за противником веру, наблюдай и перенимай.
– Зачем? Я боролся честно!
– Затем, чтобы после отнять вместе с силой, всю, без остатка. Не позволив подняться с колен.
– Но это жестоко… – не соглашаюсь я.
– Да, наверно, – кивает Донг, отворачиваясь от моих изумленных глаз. – Для человека, но не для воина. Зато избавляет врага от ненужных иллюзий, а тебя от удара в спину. Выпитый досуха никогда не наполнится вновь.
Я молчу и смотрю в окно. Оно у повара маленькое, размером с небольшую картину, задернутое застиранной льняной занавеской, сквозь которую проглядывает надкусанная луна. Сейчас передо мной не мой славный, самый близкий друг, а совсем незнакомый китаец, в мудрых речах которого слышится что-то чуждое. Взрослое и мужское. Острое, беспощадное, как разящее лезвие меча.
– Знаешь что, Донг? – подаю голос, растерянно ероша отросший ежик волос, когда китаец негромко окликает меня, впихивая что-то в руку.
– Что?
– Я – человек, слышишь. А ты иди к черту! И лепешку свою забери!..»
«… и сказала тогда девушка пастушку, полоща стройные ноги в реке: столько будет у него счастья, сколько звезд на небе, пусть только найдет место, куда его положить. Побежал пастушок к дому, давай искать мешок. Один мал, другой тоже, третий – и вовсе с прорехой. Делать нечего, решил прихватить все. Вернулся к реке, глянул, а девушки нет.
– Почему плачешь, сынок? – спросила пастушка мать, когда вечером вся семья села за стол, и родители увидели, что их сын чем-то сильно огорчен.
– Да вот, матушка, – ответил пастушок. – Повстречал сегодня на реке красивую девушку, и так она мне понравилась, что попросил ее стать женой. Девушка спросила: достоин ли я ее? И я ответил, что да, оглядев свое отражение в водах реки. Тогда она согласилась и пообещала сделать меня самым счастливым на свете мужем, если я найду место для ее счастья.
– И что же ты ответил, сынок?
– Я вернулся домой и принес к реке самые большие джутовые мешки, что только смог найти в доме, но девушка исчезла.
– Какой же ты у меня глупый, – заплакала старая женщина, стукнув сына ладонью по лбу. – Не догадался…»
– Прекрати кривиться, Люк! Сам просил рассказать! Прекрати, не то я подумаю, что вам с Лу Ченгом не хватит четырех оплеух на двоих, и добавлю еще!
Я отворачиваюсь от Донга и брезгливо сплевываю в траву. Вздергиваю над водой удочку, проверяя наживку. Сегодня мы с Ченгом сбежали к реке, и нам грозит суровое наказание, но прежде чем отыскавший нас повар вернет нерадивых учеников в школу, я пристаю к нему с просьбой что-нибудь рассказать, выгадывая время свободы.
– Фу, Донг! – смеюсь, довольный погожим днем. – Опять ты завел про любовь! И дураку ведь понятно, что это место – сердце. Правда, Лу?
И слышу в ответ ворчливое, последовавшее за впившимися в ухо пальцами:
– Ну, может, такому дураку, как ты, и понятно, а вот пастушку нет…»
Он совсем не изменился – старина Донг. Все такой же тихий небольшой человек, с располагающим голосом, умелыми руками и притягательным светом мудрости, горящим в умных черных глазах. Вот только приоделся ко времени, да косу срезал на европейский манер. Неужели в угоду хозяину дома?.. Нет, вряд ли.
– В речном отражении много звезд, но лишь одна путеводная. Уверен, что разглядел свою в зыбком течении? Не поднимающему глаза в небо так легко ошибиться, укрыв в тени жадных рук свет, принадлежащий другому путнику. Дождись утра, отпусти! Если твоя – с рассветом не истает, только разгорится ярче.
А после этих слов переплел наши с Воробышек нити судьбы. Зачем? Чтобы фатумная злодейка посмеялась надо мною, по тайной воле бросив карты?
Девчонка хороша, я и сам это знаю. Чувствую, как только прикасаюсь к ней. Не могу отвести глаз и отнять рук, и ловить жадные чужие взгляды на ней тоже не могу. Это выше моих сил – сохранять лицо и сдерживать злость, солью проступающую сквозь мутное полотно жгучей ревности, застившее взор, при виде того, как щедро птичка делится своей светлой улыбкой с другими.
Не только со мной излучает свет.
Не только для меня горит.
Черт! Босс прав: я трижды дурак, что повелся на Ирку и оставил девчонку без внимания – слишком сильно задела за живое смелая, непрошеная ласка бывшей подруги. А потом едва не растерял все свое хваленое хладнокровие, заметив грустный укор и растерянность в серых глазах, чуть не прижал девчонку к себе, не находя слов и не умея просить о прощении.
Только свет этих глаз и тепло рук смогли остановить меня, когда я достал Ряднова. Иначе бы я полусмертью наказал помощника отца тут же, при всех, навсегда поколебав веру в воздействие сальных улыбок на женский пол и мнимой успешности состоявшегося мужчины, посмевшего трижды приблизиться к Воробышек. К моей Воробышек, даже после очевидного предупреждения.
Он сам не догадывается, насколько ему повезло, и во сколько еще обойдется мой страх напугать птичку. Дорого. Очень. Но я вернусь к Ряднову после, а пока…
А пока меня волнует только она – хрупкая девчонка в синем, как васильковое поле, платье.
Она смущается и краснеет, приоткрывает на вздохе алые лепестки губ, неумело уходит от ответа, отводя взгляд, а я замираю над бездонной пропастью закованным в кандалы, потерянным смертником. Готовым ухнуть в бездну с головой и забыть себя, не зная, как быть, если окажется…
– Нет. Не понравился. Совсем.
Черт! Я сошел с ума. Так нельзя. Прости мне мой напор, птичка!
И снова не нахожу необходимых слов, зато удерживаю ее, встрепенувшуюся и сникшую, в моих руках.
Не отпущу. Никуда. Никогда. Пусть ты этого пока не знаешь. Ни за что.
Я сам понял это так недавно.
Яркие краски в мерцающей темноте. Ожившие фигуры драконов и чудо-птиц на шелковых стенах, тихая мелодия флейты… Претворению в жизнь смелых фантазий Босса впору бы позавидовать, если бы я не видел все это раньше. Воробышек восторженно замирает и ахает, оглядывает оживший свод, а я, как слепой, равнодушный к видимому миру щенок, тянусь за ней, подступая как можно ближе.
Непослушные пальцы крадутся к девичьим рукам, губы касаются мягких волос. У меня идет кругом голова и колотится сердце, когда я ощущаю, как от моих прикосновений загорается жаром нежная атласная кожа, сбивая птичке дыхание.
Чувства. Не знакомые мне. Новые. Необычные. Болезненные. Вспарывающие нутро и вытачивающие душу заново. Рез за резом, срез за срезом, нерв за нервом.
Я хочу ее. Хочу. Так сильно, как только может мужчина хотеть желанную женщину. Мучительно, испытывая настоящую телесную боль от сопротивления этому желанию. И я совершенно точно хочу чего-то еще.
Я открываю глаза и натыкаюсь на косой взгляд Яшки, остановившийся на мне. Задумчивый, жадный, медленно ползущий вниз по оголенному плечу Воробышек. Сволочь. Я провожу вслед за этим неосознанным взглядом ладонью, показывая брату, что никто не смеет касаться девчонки, кроме меня. И меня никто не смеет касаться – только Воробышек, тут же понимаю сам. Это странная догма, но она – я так чувствую – единственно правильная.
Донг озвучивает предсказание, упоминает какие-то тени, и девчонка вдруг бледнеет. Закрыв рукой лицо, с тихим вскриком отшатывается, отворачивается от меня и от китайца, словно игра с судьбой и с толкователем человеческих душ внезапно выходит за допустимую черту. Смотрит испуганно по сторонам, вот-вот готовая сорваться на бег.
– Что с тобой, Воробышек? – я ловлю ее, едва не упорхнувшую из моих рук и возвращаю к себе, не понимая, каким невольным словом Донг смог задеть ее.
Я знаю, на что способен китаец, играя в нехитрое таинство гадания, – всегда чувствовал в нем особенное понимание человеческой природы, – и принимаю к сведению слова мастера Янга. Но для остальных они не больше, чем диковинное развлечение, еще один праздничный штрих к новогоднему столу, – для кого-то приятный, для кого-то не очень, едва ли всерьез принятый на веру и не забытый к утру. Так почему же испугалась птичка?
Не потому ли, что ей попросту неприятны намеки на нечто большее, возможное между нами, чем просто придуманные отношения? Да еще эти манипуляции Донга с обменом печеньями…
– Испугалась предсказания? Так это все ерунда.
Черта с два ерунда! Но я готов ждать.
Она поднимает взгляд и пробует улыбнуться. Привычно делится теплом серых глаз. В чем бы ни была причина ее испуга, она не во мне, с облегчением понимаю я, наблюдая, как открыто девчонка смотрит на меня, а затем, словно опомнившись, вежливо благодарит китайца.
Что бы ни огорчило птичку, она справилась с минутной слабостью и взяла себя в руки, но румянец сошел с ее лица, а движения по-прежнему неуверенны. Едва ли я видел ее такой – дезориентированной и напуганной, а потому говорю, желая убедиться, что все хорошо и ненавязчиво напомнить о том, что я рядом:
– Не пугай меня, Воробышек. Хочешь чего-нибудь выпить? Ты побледнела, и мне это не нравится.
Мои слова удивляют птичку, – да, я сегодня действительно не похож на себя, привычная ледяная маска трещит по швам, осыпаясь с лица колким крошевом, – но она соглашается и даже отвечает шуткой на попытки расшевелить ее. Покорно льнет к моему боку, пока я провожаю ее к столу, и обещает приватный танец на день рождения. Хорошо бы. Кто-кто, а я, зная, на что способна светловолосая девчонка рядом со мной, точно не откажусь спросить с нее.
Ирка смотрит волчицей, но птичке, похоже, все равно, и я успокаиваюсь: значит, и мне все равно тоже. Игнорирую любопытные взгляды до тех пор, пока Большой Босс, возвысившись над столом, не просит у всех тишины, дабы привлечь к его словам пару минут всеобщего внимания.
– Друзья! – обводит хозяйским взглядом зал, опуская ладони на стол. – Должен ли я еще раз повторить, как рад видеть вас у себя в эту новогоднюю ночь? Правильно, – улыбается гостям сытой улыбкой опытного хищника, так редко проступающей на его лице, – думаю, это лишнее. Каждый из вас знает, что это так. Я не терплю в своем доме случайных людей, а для своих друзей готов сделать многое, если не все. За редким исключением, конечно. Со многими из вас меня связывает дружба и многолетние партнерские отношения. Многим я доверяю как самому себе и даже больше, а доверие нынче стоит недешево.
– Ох, лукавите, Роман Сергеевич. Ваше доверие для нас бесценно!
– Спасибо, дорогой Александр Степаныч, я учту твою шкалу ценностей, но сейчас хотел сказать немного о другом. О том, что волнует меня в данный момент куда больше как отца, нежели просто хозяина праздника, – оскаливает зубы Босс. – Возможно, не очень хорошего отца, но искренне любящего своих сыновей. Старшего – Якова, – думаю, вам представлять не надо, а вот младшего – Илью – прошу любить и жаловать. Отныне и впредь он – неотъемлемая часть моей жизни.
Чертов Градов! Что ты задумал?
– Уважая дорогих гостей, в эту праздничную ночь Нового года не могу не поделиться радостью, что целый вечер греет мне сердце и в скором времени коснется нашей семьи. Новостью, о которой сегодня узнал, благодаря знакомству с замечательной девушкой Евгенией – невестой моего сына Ильи. Да-да! Вы не ослышались! Мои дорогие дети решили сочетаться браком, что стало для меня поистине настоящим сюрпризом! Пользуясь случаем, прошу всех присутствующих поднять бокалы за их будущее счастье и пожелать молодым удачи на светлом жизненном пути! За будущих молодоженов!
Что? Какого хрена?! Я так и застываю в полуобороте к птичке, тяжело глядя на раздухарившегося не в меру Босса, залпом опрокидывающего в себя бокал. Черт возьми, что он несет?!
На девчонке нет лица. Она дрожащей рукой отставляет вино и медленно поворачивается к Градову.
– Вы все не так поняли, – растерянно лепечет, роняя ладони на колени, сжимая тонкими пальцами край платья, но за общим весельем птичку совсем не слышно.
Черт! Повторите на бис! Я что, сплю?!