Глава 6
В последнее время мне начинает казаться, что город с населением в полмиллиона человек — это дырявая обувная коробка, потому что в тридцати метрах вдоль древнего зеленого внедорожника расхаживает…
твою мать… Гаврилина.
Юля.
Одетая в толстый серый пуховик почти до самых пяток и шапку с большим меховым помпоном. Подкрученные светлые волосы разбросаны по плечам, на ногах меховые ботинки, будто у нас тут Северный Полюс и бегают
пингвины. И то, что я не могу слету определить, радоваться мне или плакать, напрягает. Как и то, что я двигаюсь на нее быстрее, чем успеваю
определиться.
Маленькая лгунья, какого хрена она тут делает?
Две недели про нее не вспоминал, дел по горло. Она тоже не высовывалась. Боится. И правильно делает, я ей не пацан какой-нибудь. И
я ни при каких обстоятельствах не свинячу там, где провожу семьдесят процентов своей жизни, то есть на своей работе, которую в основном
люблю, а иногда люблю очень горячо, особенно когда вижу результаты многолетнего труда. Я тщеславный. Но единственное слово, которое я уважаю больше остальных — это "профессионализм", и оно противоречит понятию — "пускать в штаны своих студенток".
Черт. Брелок в моем кармане продолжает сигналить, и уже через четыре шага я понимаю, что радости во мне гораздо больше, чем всего остального, потому что общение с ней — это как в одно лицо съесть мешок сладких мандаринов.
Обернувшись на звук моих шагов, она округляет маленький пухлый рот и
расширяет глаза, замерев. Смотрит в мое лицо, и я на секунду отключаюсь
от реальности, застигнутый врасплох, потому что на ее веках и вокруг глаз
голубой пыльцой рассыпаны блестки, а на кончиках ресниц висят
крошечные стразы.
Смотрю на нее в полном ступоре, подойдя почти вплотную.
Твою мать…
Рот сам собой разъезжается в туповатой улыбке.
Подняв ко мне лицо, облизывает губы.
Туплю так долго, что это даже неловко.
Вижу, как тянет носом воздух. Как тянется вперед, делая полшага
навстречу. Сжимаю в кулак руку, чтобы прикончить внезапное желание
обнять ладонью маленький точеный подбородок и провести пальцем по
розовым губам, которые, и это не гребаное открытие для меня, мог бы сожрать, если бы у меня совсем не было мозгов.
Очередь салютных залпов где-то за спиной приводит в чувства.
Юля вздрагивает, поднимая вверх глаза.
Вдохнув порцию цветочного аромата, вижу в ее руках пластиковый стакан с
шампанским.
— Ты что, заблудилась? — заглядываю в тонированные окна машины.
— И вас с Новым годом…
С кем она здесь?
Я знаю, что она сирота, и по каким-то причинам меня смущает то, что я
вижу ее посреди ночи одну в десяти километрах от города, хотя это вообще
не мое дело.
— С Новым годом, — осматриваю пустую парковку.
— У вас в кармане пищит.
— Я в курсе, — снова смотрю на нее.
На меня она смотрит не отрываясь и не моргая.
— Поздравляю…
— С чем? — спрашиваю рассеянно, думая о том, что мне с ней делать.
— С… назначением… — улыбается.
— А, спасибо.
Два дня назад я принял должность замдекана, поэтому нахожусь в
реальном цейтноте.
— Наш… уговор в силе? — смотрит на меня из-под своих кукольных
ресниц.
— Уговор? — продолжаю тормозить, любуясь ими и их хозяйкой.
— Да. Насчет моего экзамена, — задирает она нос. — Он послезавтра.
Соображаю пару секунд.
Сейчас, когда уровень формальности нашей встречи нулевой, вздохнув, спрашиваю:
— Оно тебе нужно?
Если я приму у нее экзамен, сделаю это на совесть.
Скользнув взглядом по моим губам, заявляет:
— Мне оно нужно, Даниил Вячеславович.
Молчу, глядя в мятежные зелёные глаза.
Мое расписание на следующей неделе плотнее некуда, и я планировал просто отдохнуть несколько дней, но я обычно держу свое слово.
Посмотрев ей за спину, вижу, как из круглосуточного выходит здоровый
небритый мужик в парке и черной шапке. Трусцой пересекает парковку, приклеив к нам глаза. Подойдя к машине с обратной стороны, открывает
дверь и бросает на заднее сидение пакет с продуктами.
— Проблемы какие-то? — спрашивает недовольно.
Не понял.
Небритая рожа наглая и, твою мать, ментовская, тут даже к бабке не ходи.
Что за упырь?
— Нет проблем, — бросаю ему.
Обернувшись, Юля начинает суетиться.
— Эм-м-м… — смотрит на меня, топчась на месте. — Тогда… до
послезавтра?
— Юля, — рявкает мужик. — В машину садись.
Какого гребаного хрена?!
Выбрасываю вперед руку и хватаю ее за локоть, подтащив к себе:
— Давай отвезу тебя. Куда нужно?
— Я… не… не нужно… спасибо… — косится на мужика.
Хрена с два!
— Юля! — лает тот.
— Сейчас! — выкрикивает она в ответ.
— Через час. Садись. Оглохла что ли?
Разрываясь между мной и ним, пытается забрать у меня свою руку, но я, блин, просто в аффекте!
— До свидания, Даниил Вячеславович, — бормочет, пытаясь сделать шаг
назад.
— Это кто? — киваю на мужика.
— Я че, на китайском говорю? — не затыкается он.
— Закрой пасть, — советую зло, мешая ей открыть дверь.
— Че ты сказал?! — изумляется, обходя машину.
— Глеб… — в панике лепечет Юля, роняя свой стакан и хватаясь за мою
куртку.
Задвигаю ее себе за спину, готовясь к тому, чтобы дать кому-то в рожу
впервые за долбанное десятилетие, не меньше.
— Глеб! — визжит Юля из-за моей спины.
Получаю ощутимый толчок в грудь и, вообще не думая башкой, впечатываю
кулак в челюсть этого дебила.
Юля
— Что ты сделал? — визжу, пихая в сторону своего тупоголового брата, пока мой дипломный руководитель со стоном складывается пополам и
падает на колени к нашим ногам.
— Твою… мать… — хрипит Милохин, роняя на грудь голову в капюшоне и
упираясь рукой в землю. — М-м-м…
В ужасе хватаюсь за голову.
Я понятия не имею, что все это такое было и как такое вообще возможно, чтобы два взрослых мужика могли устроить мордобой прямо на ровном
месте!
— Ты совсем больной?! — швыряю в Глеба своей варежкой и сотрясаю
руками воздух. — Вызови скорую!
— Какую, млин, скорую? — психует он, загребая с крыши своей машины
снег и прикладывая его к небритой щеке. — Что это за дебил?!
Из дверей круглосуточного магазина выходит пара мужчин, поглядывая на
нас и на то, что у нас тут творится.
— Может надо было сначала спросить?! — топаю ногами. — Что ты с ним
сделал?!
— Оклемается, — рычит Глеб, с проклятиями расхаживая туда-сюда и
разминая свою челюсть.
У меня нет ни единого грамма сочувствия. Если бы могла, двинула бы ему
по второй щеке.
— Мало тебе, — бросаю в него вторую варежку. — Отойди!
Я встретила Новый год в машине, потому что у Глеба в этом поселке какие-то темные дела, и потому что встречать Новый год с ним в машине лучше, чем встречать его дома одной. Он… весь вечер таскает меня с собой по
городу, а еще мой брат хочет, чтобы я познакомилась с каким-то “хорошим
парнем”, с которым он вместе служил в армии на этой своей Камчатке.
Я не хочу ни с кем знакомиться… у меня только один мужчина в голове, и я… не знаю как его оттуда выгнать…
Плюхнувшись на колени рядом с Милохиным, прижимаю к груди руки, боясь до него дотронуться.
Матерясь, он стонет, растирая ладонью свою грудь прямо через куртку.
Пять минут назад я вообще с трудом поверила, что он здесь.
Откуда он взялся?
Настоящий. Такой живой, красивый и настоящий. И он так на меня смотрел… он смотрел, мне не показалось!
Я его две недели не видела. И не знала, когда увижу. Он ведь теперь
заместитель декана по воспитательной работе, и у него новый кабинет.
— Даниил… Вячеславович… — плюнув на все, протягиваю руки и сбрасываю с его головы капюшон куртки.
Обнимаю ладонями колючие щеки, заставляя посмотреть на себя.
Его кожа холодная. По скулам под моими пальцами ходят желваки, глаза
зажмурены, губы сжаты.
Я впервые его касаюсь, поэтому ловлю каждое ощущение.
Может после этой ночи он велит мне обходить себя за чертову тысячу километров. В этом случае я умру!
Тряхнув головой, Милохин открывает глаза, и я верчу перед его лицом
лукой, в панике спрашивая:
— Сколько пальцев?
— Юля… — хрипит он, перехватывая мою ладонь своей. — Не занимайся
фигней… пф-ф-ф…
Глажу пальцами его щеку и просто не могу от него оторваться, а когда
большим пальцем задеваю уголок его губ, отдергиваю руку, как вор.
Сощурив свои голубые глаза, смотрит на меня исподлобья, и мне хочется
провалиться сквозь землю. Моя ладонь тонет в его руке, и он… ее не отпускает.
— Ну че, до обезьянника прокатимся? — каркает Глеб за моей спиной.
Вскинув голову, Милохин цедит:
— Если я прокачусь до обезьянника, ты свои погоны на полку положишь.
— Я что сделаю? — рычит мой брат.
— Будешь супермаркеты охранять, — бросает ему мой преподаватель.
— Еще одно слово скажешь, поедешь в обезьянник с мигалкой. За
нападение на сотрудника полиции.
— Хватит! — ору, злая на них обоих.
Посмотрев на Милохина, проговариваю:
— Даниил Вячеславович, это мой брат. Ему в армии голову оттоптали. Мы… мы вас отвезем, куда нужно…
— Юля, сядь в машину, — холодно говорит Глеб. — Я сам разберусь.
— Встань, — велит Милохин, толкнув меня вверх.
Я не такая дура, чтобы думать, будто его угрозы — пустые слова!Мне вдруг становится страшно. Он на досуге бегает вместе с мэром, а с кем
пьет чай даже представить боюсь. Уровень нашего социального
неравенства похож на пропасть, и если мой брат прямо сейчас не
прекратит лезть на рожон, я его просто придушу!
— Извините нас… — сопротивляюсь, хватаясь за куртку Милохина.
Чертыхнувшись, он лезет в карман и достает оттуда пищащий брелок от
машины. Зло жмет на кнопку, но тот не реагирует. Опять пихнув его в карман, раздраженно повторяет:
— Юля, встань.
— Даниил Вячеславович… — шепчу я.
В ответ он снова чертыхается и с выдохом встает, дернув меня за локоть следом.
Это катастрофа.
Кажется, он на меня зол, потому что велит, открывая дверь:
— Садись в машину.
Смотрю в его лицо, кусая губы.
Между его бровей залегла складка.
— Извините… — повторяю тихо.
Его глаза останавливаются на моем лице и… второй раз за этот
кошмарный вечер мне кажется, будто он хочет до меня дотронуться, потому
что его рука дергается, а потом опускается.
Я больше не питаю надежд по поводу того, что он примет у меня этот чертов экзамен. Скорее всего, он меня больше видеть никогда не захочет, поэтому медлю еще секунду и со щемлением в груди сажусь в машину.
Они разговаривают целых пять минут, а потом мой брат занимает свое
водительское место и молча сдает назад.
— Мы что, его не подвезем? — выпаливаю, глядя в окно.
Слегка расставив ноги и положив руки в карманы куртки, Милохин не
двигается с места.
— Я не такси, — отрезает Глеб.
Мне хочется рассказать ему кто он такой, но все о чем я могу думать, так это о том, что чем дальше силуэт моего дипломного руководителя
становится, тем тоскливее становится у меня на душе.