Глава 3
— Ты куда в субботу делась-то? Касьянов рвал и метал.
— Голова заболела, — вру, увеличивая резкость на своем микроскопе.
Моя субботняя попытка расстаться с девственностью была очень неудачной. Сдаваться я не планирую, но… это будет не Касьянов. И… это будет не в квартире, где за стеной толпа народу бочками пьет пиво и гогочет так, что с потолка сыпется штукатурка.
Вспоминать все это не хочется.
Его руки у себя на груди и под юбкой. Его поцелуи.
Пипетка валится из рук, когда вспоминаю его тяжелое тело на своем.
Он сказал, что я… деревянная. И безынициативная.
Придурок.
Мы месяц встречались, как я могла этого не заметить?
Это все моя дурацкая потребность в ком-то. Я настоящая дремучая дура, но больше всего в жизни мечтаю влюбиться, и желательно взаимно. Эта придурь особенно прогрессирует с тех пор, как бабуля умерла, и теперь мы с Глебом круглые сироты. И хотя он сует свой нос в мою жизнь постоянно, это не изменит того, что однажды он… женится, детей заведет.
И тогда я останусь одна.
Я останусь одна до старости, потому что все мои парни сбегают от меня через месяц без объяснения причин. Их было три. Четыре, если учитывать
Касьянова, но от него я сбежала сама, так что не считается.
— Пф-ф-ф… — выдыхаю обреченно.
В моих пробирках такой бардак, что хочется биться головой о стену.
— Дай глянуть, — склоняется над микроскопом Лена, одногруппница. — Н-да, подруга, — тянет она, отстраняясь. — У меня дела получше будут.
Срываю с ладоней лабораторные перчатки и бросаю их в корзину.
На этой неделе мне как будто трепанировали мозг, иначе я не могу объяснить его стойкое нежелание работать. В нем слишком тесно, потому что там уже два дня… все мысли только о том, что я, кажется, влюбилась, как и планировала, но только это… вообще не взаимно.
Человек, в которого я влюбилась, старше меня на восемь лет, он мой преподаватель и он не помнит ни меня саму, ни моего имени, ни даже того, что уже две недели является моим дипломным руководителем! Нужно отдать должное тому, что мы с ним по этому поводу еще не встречались, но это ведь не мудрено, его же целый месяц где-то носило.
Наверное, занимался своей женой — ослепительной блондинкой, которая болталась у него на шее на фоне мальдивского песка и шести кубиков его пресса, белозубой улыбки и его развеселых голубых глаз. Судя по тому фото, медовый месяц удался.
Здесь мой мозг отрывается по полной. Лепит картинки, одна другой краше.
Вздохнув, грустно улыбаюсь.
Разумеется я не рассчитывала на то, что он женится на мне, но я надеялась, что с фантазией у него будет получше.
И, судя по всему, я абсолютно точно не в его вкусе, зато он… Господи. Он в моем. У меня даже от голоса его мурашки. Он ужасно умный и он защитил диссертацию, хотя ему даже тридцати еще нет. И то, как он посмотрел на меня там, в травмотологичке… это было так очевидно, хотя Милохину Данилу Вячеславовичу даже говорить ничего не пришлось.
Я не в его вкусе.
Прямо здесь и сейчас решаю его забыть.
Его голос, улыбку, широкие плечи и спокойный взгляд, дурацкий хвост на макушке, в который он собрал свои немного вьющиеся волосы и чуть не лишил меня этим чувств. Потому что ему чертовски идет. И прежде всего я забуду его тренированное идеальное тело. Все его мышцы, которые отлично видно даже когда он в пиджаке и рубашке, не говоря уже о тренировочных термолосинах.
Он развелся. Кажется с месяц назад, об этом уже весь факультет знает.
Лично я планирую выйти замуж раз и навсегда. Кто угодно может считать это максимализмом, но я свою семью именно так и вижу. Один раз и... на всю жизнь.
Пихнув ногой корзину, задвигаю ее под стол и, крутанувшись на стуле, отупело смотрю в окно.
За ним темно и омерзительно холодно, я даже подумываю о том, чтобы не идти сегодня в бассейн. Плаваю я все равно, как курица, но Глеб откуда-то притащил абонемент в элитный спортзал, который отсеивает клиентуру ненормальными ценами на услуги, поэтому клиентура у них — мажоры, мажорки и прочий народ, который готов в два раза переплачивать, лишь бы на соседней беговой дорожке с тобой бежал не какой-то там слесарь, а генеральный директор фирмы, в которой этот слесарь работает.
— Закроешь сама? — идет Лена к своему столу, скрипя кедами по линолеуму.
В лаборатории универа нас осталось двое, потому что ни у нее, ни у меня, белки так и не приобрели те свойства, которые позволили бы нам обеим получить через две недели зачет.
— Угу… — отвечаю, продолжая бессмысленно пялиться в окно.
— Юля!
Подскакиваю на стуле, обернувшись.
— Я говорю «ушла», — закатывает Лена глаза.
— Пока, — вздыхаю, вытягивая перед собой ногу и поправляя черные толстые колготки.
Возвращаться сейчас домой нет никакого желания, поэтому достаю из под стола свою спортивную сумку и тащусь к вешалке, распуская по дороге волосы.
— Из-вини-те… — вваливается в автобус пожилой мужчина с елкой и маленьким мальчиком в зеленом комбинезоне.
Жмусь к поручню, закрываясь рукой от колючих веток, которые лезут прямо в лицо. Моя спортивная сумка съезжает с плеча.
— Алеша, — выдыхает мужчина. — Проходи, давай-давай…
Карапуз карабкается на верхнюю ступеньку и, плюнув на елку, хватаю его за капюшон до того, как он, не дай Бог, оттуда упадет!
Иголки царапают щеку.
Жмурюсь, пища:
— О-о-й…
— Да что ж такое! — восклицает мужчина.
— Да помогите ему, молодежь! — женский голос за спиной. — Чего смотрите!
Через секунду мне становится легче дышать, и я кажется сохранила свои глаза целыми и невредимыми. Два промоутера-снеговика в белых ватных костюмах пристраивают елку у противоположной стены, и двери с шипением закрываются.
Отряхиваю грудь и поправляю шапку, глядя вниз на маленького Алешу. Он хлопает глазами, осматривая мою белую лохматую шубу из искусственного меха, и спрашивает:
— Снегуочка?
— Угу… — рассматриваю его румяные детские щеки.
Я мечтаю о своем Алеше. В последнее время это стало какой-то навязчивой идеей. Так хочется прижать к себе что-то вот такое же — маленькое и родное. Но эти мысли постоянно омрачает другая — я и о себе-то толком позаботиться не могу. Я бы никогда не призналась, но если бы не Глеб, я бы наверное пропала. У меня нет “зубов”. Так мой брат говорит. Почему-то он предпочитает вытаскивать наружу только мои отрицательные качества, вроде “ты наивная, капец” или “просто научись прогибать людей. Пока не попробуешь один раз, не поймешь, как это работает”.
Я не знаю, откуда у людей берутся те самые “зубы”. В детстве мне никто не посчитал нужным о них рассказать, а без них, судя по всему, в этой жизни далеко не уедешь, и если бы я хоть одному своему знакомому рассказала о своих “материнских” фантазиях, они бы покрутили пальцем у виска. При чем не у своего, а прямо у моего.
Просто в моей голове фантики и бантики. Так мой брат считает, и здесь я с ним согласна.
— Спасибо… — отодвигает мужчина норковую шапку и промакивает лоб квадратиком носового платка. — Поблагодари девушку, — обращается он к мальчику.
— Спасибо, — звонко объявляет тот.
Дотянувшись до кнопки, щелкаю по ней пальцами, требуя себе остановку.
Сойдя с автобуса, чертыхаюсь, забрасывая на плечо сумку и пытаясь отрыть в кармане шубы телефон.
— Да? — отвечаю, стянув с руки розовую варежку.
— Я не понял, — с претензией заявляет Глеб. — Почему подробности твоих субботних похождений я узнаю из телека?
— Это была не я, — закатываю глаза.
В том ролике обо мне информации кот наплакал, но я все равно понятия не имею, где они ее нашли. Видимо, в наше время найти человека — это никакая не проблема.
— Ну-ну, — тянет он. — “Девятнадцатилетняя студентка Юлия Гаврилина”, — цитирует сухо. — Собирался заняться твоим собачником, а там уже оказывается и дело заведено. Твой друг мэр подсуетился.
— Дело? — останавливаюсь посреди тротуара, игнорируя последнее замечание.
— Да, Юля, — вздыхает он. — Об уголовном правонарушении, повлекшем причинение вреда здоровью.
— И что ему будет? — тараторю я. — Я же здорова!
— Здорова?
Он снова цитирует, только на этот раз медицинское заключение, которое понятия не имею как к нему вообще попало:
— “Повреждения длинной малоберцовой мышцы без повреждения сухожилий…”
— Вдруг он не виноват? — перебиваю я.
— А это уже суд решит.
Вздохнув, иду по тротуару, разгоняя рукой снежинки перед носом.
— Я не хочу чтобы из-за меня кого-то посадили на десять лет.
— Ну ты загнула. На десять лет я бы его сам посадил, если бы ты, блин, Новый год в бальничке встречала! Покалеченная! А так он штрафом отделается, и таким, которым можно подтереться.
— Давай забудем, а? — прошу его жалобно.
Меня и так кошмары мучают. Я в жизни такого страха не испытывала. Я вообще думала… что умру в том чертовом парке. Даже свет боюсь на ночь выключать. Это какие-то… приступы паники, от которых не знаю как избавиться. Для этого о них нужно кому-то рассказать, а я не знаю кому.
— А сейчас ты где? — вкрадчиво требует он. — Я сказал после учебы домой, или ты решила на новый заход сгонять?
— Что мне теперь из дома не выйти?
— Вот не знаю, — издевается он. — Есть у меня одно решение нашей проблемы.
— Какое? — спрашиваю с подозрением.
— Кхм… — откашливается, и мое подозрение усиливается. — Потом поговорим. Мне работу работать надо. Через два часа могу тебя забрать, если нет, возьми такси.
Кладет трубку, заставляя меня напрягать лоб, а это провоцирует морщины.
Когда мой брат что-то “придумывает”, это часто бывает каким-то дерьмом, которое мне не понравится. В лето перед первым курсом универа он отправил меня в один труханутый лагерь для девочек на полтора месяца, чтобы я не болталась дома одна и без дела. Я не имею понятия где он откопал тот лагерь, но я потребовала забрать себя оттуда через две недели, и он забрал. Если бы не забрал, я бы вернулась домой пешком!
— Ф-ф-ф… — дую на руку, которая успела окоченеть за время нашего разговора.
Натянув варежку, перехожу дорогу.
Ее мне уступает черный джип “Ауди”. Махнув ему рукой, быстро двигаюсь по зебре, крутя головой по сторонам, как учил меня мой дотошный брат.
Пройдя через маленький подсвеченный сквер, выхожу на застроенную бизнес-центрами улицу.
Здание спортивного клуба застеклено от пола до потолка. На втором этаже тренажеры и люди, на первом все усажено елками в гирляндах на миллион лампочек.
Мимо на стоянку заезжает тот самый внедорожник, который минуту назад уступил мне дорогу. Пропускаю его и захожу в стеклянную дверь, осматриваясь.
На дверном венке звякают колокольчики.
Элитного здесь полно. Диваны, ресепшн и фонтан в центре. Девушка за стойкой выглядит бывшей моделью, еще бы, за такие деньги. На бейдже написано “Таисия”. Боже, серьезно?
Подойдя к стойке, кладу на нее свой абонемент, говоря:
— Добрый вечер.
— Добрый, — улыбается она. — Уже были у нас?
— Эм-м-м… нет, — опускаю на пол свою спортивную сумку.
Снова звенят колокольчики.
— Добрый вечер, — Таисия улыбается новому посетителю, пока я снимаю варежки и укладываю их на стойку.
— Добрый.
Сердце ударяется о ребра.
Резко поворачиваю голову и смотрю в голубые внимательные глаза напртив.
Положив на стойку локти, Милохин смотрит на меня сверху вниз.
Осматривает мое лицо, мою розовую шапку, шубу и лежащие на стойке варежки.
Почесав пальцем бровь, усмехается сам себе и бормочет:
— Блин, думал показалось…
На нем черное пальто, из-под которого торчит воротничек кипельно-белой рубашки. И я знаю, что там под пальто на нем джинсы, потому что брюки он носит только по каким-то особым дням в году, которые выбирает черт знает каким образом. Но и те, и те сидят на нем потрясно…
Пытаюсь справиться с собой и отвести глаза, но они упорно цепляются за точеные черты.
Мне безумно нравится его лицо, но чтобы он там не думал, это случилось не с первого взгляда, а возможно… со второго или третьего. Это случилось, когда я увидела, как он умеет улыбаться. Просто я половину лекции пялилась на его задницу, а уж потом добралась до лица.
Это было полгода назад. Тогда-то у меня и поехала крыша. Я думала это пройдет, но все никак. Мне пришлось повозиться, чтобы пробиться в его дипломники. Понятия не имею, зачем я вообще это устроила. Что я собиралась делать? Прийти в его кабинет и закинуть ногу на ногу, как Шерон Стоун?
Очень смешно.
Он задумчиво смотрит на меня в ответ, и мы, кажется, минуту смотрим друг на друга не отрываясь, пока мой нос поглощает чертовски дразнящий запах его парфюма.
Его губы дергаются в кривой улыбке, и с моих мозгов слетает розовая пыль.
— Ты что… — говорит, сделав шумный выдох. — С деревьями обнималась?
— Эм-м-м… — пытаюсь отвести глаза от его губ. — Чего?
Опустив глаза, смотрю на его шею и выступающий кадык.
В животе странный трепет, от которого краснею.
Проведя по лицу рукой, он кивает на мою шубу.
Страница
Посмотрев вниз, вижу елочные иголки, застрявшие в лохматом ворсе.
— Эм-м-м… — начинаю выбирать их оттуда. — Да… и с камнями разговаривала.
— Надо же, — тихо отзывается он. — И что они говорят? Когда наступит глобальное потепление?
— Не на этой неделе, — успокаиваю , продолжая доставать иголки.
— Ну, Слава Богу.
Замираю, потому что его рука вдруг оказывается перед моим носом и начинает помогать. Длинные пальцы проворно дергают иголки, а я смотрю на мелькающее перед глазами запястье, которое украшают дорогущие часы с пластинчатым ободком.
— Как нога?
Поднимаю на него глаза.
Опустив руку, смотрит на меня исподлобья и чешет колючий подбородок.
— Ну… — смотрю на свои ноги. — Как видите.
— Тебе не рано-то в спорт зал?
— Я собираюсь поплавать, — пожимаю плечом.
— А, — тянет он. — Ну, супер. Вариант сто из ста, чтобы поврежденную мышцу свело.
— Выкарабкаюсь, — пытаюсь звучать непринужденно.
— Не стоит, — говорит медленно, постукивая пальцами по стойке. — Это больно и неприятно.
— Больно и неприятно рожать, — просвещаю его миролюбиво. — Все остальное цветочки.
— Я бы поспорил.
Сглотнув, смотрю в его глаза.
На его лице спокойствие и вежливая улыбка, а у меня к горлу подскочило сердце.
От волнения сжимаю в кулаки руки и, откашлявшись, с очень неубедительным вызовом бросаю:
— Звучит… заманчиво…
Кажется, воздух остановился и все звуки смолкли, пока жду его ответа.
Боясь смотреть куда-то еще, смотрю на верхнюю пуговицу его рубашки.
Щеки пылают. И уши тоже…
Он молчит целую вечность. Молчит и тихо дышит надо мной. Мои глаза скатываются вниз по его груди. Между расстегнутых пол его пальто считаю белые пуговицы рубашки, пока не добираюсь до ремня брюк и ширинки…
Резко отвернувшись, смотрю в окно во всю стену, за которым мигают гирлянды.
— Если выживешь, жду тебя на улице через час.
До боли закусив губу, пропускаю через себя волну паники.
Продолжая смотреть в окно, краем глаза вижу, как он подхватывает с пола собственную сумку.
— Можно мне тридцать шестой, если не сложно? — обращается он к администратору, пока я пытаюсь реанимировать все свои системы.
— Конечно, — отзывается та, и о стойку звякают ключи от тридцать шестого шкафчика.
Нахожу в себе силы повернуть голову, только когда его шаги стихают.
Администратор смотрит на меня с нескрываемым скепсисом, от которого щеки загораются еще ярче. Выхватив из ее руки свой номерок, уношусь в противоположную сторону, туда, куда велит указатель “Женская раздевалка”