Часть 11 «Мелодия и звук»
Алекс
Я лежал на диване, закинув голову назад, мокрое полотенце закрывало лицо. После душа всё тело казалось обессиленным, как будто вода смыла не только грязь и усталость, но и остатки сил.
Телефон на тумбочке вибрировал без остановки, как будто специально раздражая. Я знал, кто звонит. Даже не нужно было смотреть на экран. Отец.
Стиснув зубы, я сжал пальцами полотенце, стараясь не поддаться искушению поднять трубку. Его голос был последним, что я хотел слышать. Тот человек, которого я всей душой презирал, умудрялся находить меня всегда. Всегда вовремя — тогда, когда я меньше всего был к этому готов.
Звонки следовали один за другим. Будто он нарочно проверял моё терпение. Я ощущал, как раздражение внутри поднимается, но вместе с ним — и холодное, почти болезненное чувство, от которого хотелось сбежать.
Я ненавидел его. За прошлое. За всё, что он сделал. За то, что его тень до сих пор не отпускала меня.
Телефон снова завибрировал. Я резко сорвал полотенце с лица и уставился на экран. Имя, которое вызывало во мне бурю, горело в списке вызовов.
На секунду рука дёрнулась — взять. Но в груди тут же сжалось так, что стало трудно дышать.
Нет. Не сегодня.
Я откинул телефон обратно и закрыл глаза, стараясь оттолкнуть мысли о нём. Но внутри знал — он не отстанет.
Я ненавидел его не просто так. С самого детства он был тем, кто умел давить на мои слабости, превращая любое проявление эмоций в повод для упрёков. Каждый мой промах, каждая ошибка — это были его победы. Он не целовал, не обнимал, не хвалил. Он учил меня выживать в мире, который, по его словам, был полон предательства.
Помню один случай, который застрял в памяти навсегда. Мне было двенадцать, и я упал с велосипеда на улице. Он пришёл домой, посмотрел на мои разбитые колени и не спросил, больно ли мне, не утешил. Он только сказал: «Слабых здесь не любят. Учись быть сильным, иначе весь мир тебя раздавит». С тех пор я понял — жалость к себе и к другим была роскошью, которую нельзя себе позволять.
Со временем я научился скрывать свои чувства, прятать слабости. Он добился своего. Но вместе с этим в моей груди поселилась ледяная пустота, которую ничем нельзя было заполнить. И теперь, когда он звонит, эта пустота всплывает, как будто напоминая, что никакой силы в мире не хватит, чтобы исправить прошлое.
Каждый его звонок — не просто раздражение. Это память обо всём, что он разрушил. И чем сильнее я пытаюсь оттолкнуть, тем сильнее тянет назад, к тем дням, когда я был беззащитным ребёнком и не мог защитить себя от него.
Телефон снова завибрировал, и я закрыл глаза, досчитав до пяти. Я уже сбрасывал десятки звонков, но этот, настойчивый и вязкий, словно давил на меня физически. Наконец, я сорвался, схватил трубку и ответил.
— Алло, — сказал я хрипло, с таким же презрением, как всегда.
— Ты что творишь?! — тут же раздался в трубке знакомый крик. Голос отца бил по ушам, словно ножом резал воздух. — Почему не отвечал?! Думаешь, можешь игнорировать меня? Ты на меня работаешь, ясно тебе?!
Я сжал зубы, молчал, но он не давал и секунды вставить слово.
— Сроки горят, понимаешь?! — продолжал он орать. — Где проект?! Где музыка?! Я дал тебе всё, а ты... на тебя никогда нельзя положиться! Всё приходится вытягивать клещами!
Каждое его слово звучало, как обвинение, как приговор. Я слушал, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, но не от страха — от ненависти.
— Я работаю, — выдавил я сквозь зубы, с трудом сохраняя спокойствие.
— Работает он! — передразнил он меня в трубку, а потом с матом добавил: — Тебе напоминать каждый раз?! Без меня ты бы пропал, понял?! Без меня ты никто!
Я закрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы не сорваться. Его крики, ругательства, угрозы — всё это было до боли знакомо. Словно возвращение в прошлое, от которого я столько лет пытался убежать.
И в этот момент я понял: разговаривать с ним — значит снова позволять себе быть ребёнком, над которым он издевается.
— Хватит, — резко сказал я в трубку, голос прозвучал глухо, но твёрдо.
На том конце секунду стояла тишина, потом снова раздался его крик:
— Что «хватит»?! Ты обязан! Ты должен довести проект до конца! Без меня ты ничто, слышишь?!
— Заткнись, — процедил я. И прежде чем он успел снова взорваться потоком оскорблений, я отбросил телефон на диван.
Экран мигнул, звонок оборвался.
В груди бушевал пожар. Слишком знакомый, едкий. Ненависть к нему накатывала волной, вместе с чувством бессилия. Я сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Хотелось разбить что-нибудь, выбить гнев из себя, лишь бы не слушать его голос даже в голове.
Я поднялся и прошёлся по комнате. Тело будто ломило от напряжения. Каждый вдох был тяжёлым, будто воздух пропитался его криками.
Без меня ты никто. Эти слова продолжали звучать эхом. И каждый раз, когда я их вспоминал, внутри поднимался протест. Я знал — это неправда. Всё, чего я достиг, было моим. Моей музыкой. Моим талантом. Моим упрямством. Он лишь держал меня на коротком поводке, прикрываясь ролью «основателя» и «отца».
Я снова рухнул на диван, закинул руки за голову и закрыл глаза. Хотелось тишины. Хотелось забыть его голос. Хотелось, чтобы в голове не оставалось ничего, кроме звуков, которые я сам создаю.
Но вместе с усталостью в сознание опять, как назло, прорвалось её лицо. Кристи. Её спокойный взгляд, её тихая улыбка. И это было единственным, что немного приглушало ярость внутри.
Я поднялся почти рывком, будто внутри включился какой-то механизм выживания. Если я сейчас не заглушу ярость — она сожжёт меня изнутри.
Компьютер уже ждал, экран тускло светился. Я сел, щёлкнул пальцами по клавишам синтезатора. Поначалу движения были резкими, злые — аккорды звучали жёстко, грубо, будто отражали каждый крик отца, ещё свежий в голове.
Но постепенно пальцы начали находить другую мелодию. В ней появилось что-то мягкое, светлое. Нечаянно я услышал в ней её — Кристи.
Эти ноты не рождались из злости. Они рождались из воспоминания о том, как её голос звучал спокойным и тёплым, как будто ничто не могло сломать её простоту и искренность.
Я сам не понял, как музыка стала превращаться в диалог с ней — тихий, без слов. Каждая нота будто повторяла её дыхание, каждая пауза — её молчание, которое почему-то было громче любых слов.
И тогда я поймал себя на том, что уже не думаю о криках отца. Он растворился. Осталась только музыка. И она.
Я играл долго, пока плечи не начали ныть от напряжения. Но это было то самое состояние, ради которого я жил — когда злость превращается в гармонию, ненависть — в мелодию, а боль — в силу.
Только теперь я понимал: не отец подталкивает меня создавать это. А она.
Когда последние ноты стихли, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом компьютера. Пальцы всё ещё дрожали, будто внутри продолжала звучать музыка.
Я нажал на «play» и снова включил трек. Слушал внимательно, сосредоточенно, словно пытался найти изъян. Но вместо этого ловил себя на том, что не могу оторваться. В каждом переходе, в каждой паузе было что-то новое, живое. Не то, что я привык писать для отчёта или сроков, а настоящее.
— Вот оно... — прошептал я сам себе.
Сердце колотилось так, будто я только что вышел из боя, но внутри расправлялись крылья.
Я слушал ещё и ещё раз. И с каждым повтором убеждался: это именно то, что нужно. Чистое, сильное, наполненное. Музыка, которая рождалась не из приказа и давления, а из меня самого.
Я почувствовал гордость. Настоящую, тяжёлую, как награда, которую держишь в руках. Не зря меня называют гениальным композитором. Не зря я не просто пишу музыку, а управляю целой компанией, задаю тон целой индустрии.
И в этот миг я понял — это не отец. Это я. Всё, что создано — моё. И плевать, сколько ещё раз он будет орать в трубку.