Золотой спонсор

Пытаясь стряхнуть с себя остатки сна и того кошмара, что всё ещё цеплялся за сознание, как тень, Феликс медленно поднялся с постели. Тело слушалось не сразу, в ногах появилась неприятная слабость, а пространство перед глазами на мгновение покачнулось, будто комната решила поплыть вместе с ним. Он сделал шаг вперёд и тут же пошатнулся, не удержав равновесия, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику, а сердце глухо ударяется о рёбра, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё живой.

Чужая рука резко, но уверенно сомкнулась на локте. Сынмин удержал Феликса, не дав тому упасть, и коротким, точным движением встряхнул его, возвращая в реальность. Не было ни слов поддержки, ни лишних жестов — только это прикосновение, в котором не чувствовалось нежности, но была привычная собранность. Мир вокруг перестал плыть, дыхание постепенно выровнялось, а дрожь осела где-то глубоко внутри, прячась под кожей.

Младший коротко кивнул, принимая помощь и поспешно обулся, почти не глядя под ноги. Мысли путались, цепляясь друг за друга, и единственным желанием было поскорее покинуть комнату, пока кошмар окончательно не вернулся и не встал рядом с ним — невидимый, но слишком реальный. Он направился к выходу быстрым шагом, словно расстояние между кроватью и дверью могло стать спасением.

Но уже у самого порога Феликс остановился. Что-то внутри сжалось, болезненно и внезапно, заставив его резко обернуться. Сынмин стоял позади, чуть в стороне, и в этот момент Феликс остро почувствовал страх идти дальше одному — без чужого присутствия, без молчаливой опоры рядом. Его голос прозвучал тихо, почти неслышно, будто он боялся нарушить хрупкую тишину.

— А ты?.. Ты со мной не пойдёшь?..

В этом вопросе было больше, чем просто просьба. В нём звучала тревога, усталость, остатки сна и смутное понимание того, что впереди его ждёт что-то неприятное, холодное и неизбежное.

Сынмин ответил не сразу. Он развернулся к окну, словно разговор был уже окончен, и свет из-за стекла чётко очертил его профиль — спокойный, отстранённый, почти каменный. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, как сухая констатация факта.

— Ты знаешь дорогу до кабинета госпожи Вон.

Он не обернулся, не посмотрел на Феликса, тем самым обрывая все возможные вопросы и надежды. Между ними повисло молчание — тяжёлое, давящее, словно ещё одна закрытая дверь.

Феликс медленно отвернулся и вышел, чувствуя, как за спиной остаётся не только комната, но и тонкое ощущение защищённости, которого здесь и так было слишком мало.

Омега медленно спустился со второго этажа, чувствуя, как каждый шаг отдаётся внутри глухим эхом. Перила под ладонью были прохладными и гладкими. Когда он оказался в общей гостиной, его встретила пустота. Днём здесь почти всегда было пусто — большинство омег находились в своих комнатах или были заняты делами, и сейчас помещение выглядело привычно тихим. Диваны стояли на своих местах, свет ровно ложился на пол, ничего не выбивалось из обычного порядка. Феликс лишь на мгновение скользнул взглядом по комнате, не задерживаясь и не останавливаясь, и сразу же направился к выходу, не чувствуя нужды оставаться здесь дольше, чем требовалось.

Оказавшись в коридоре, блондин всё же остановился. Белые стены приюта давили, сжимали пространство, словно медленно сходились, не оставляя места для дыхания. Этот цвет — стерильный, безликий — начинал сводить с ума. В голове внезапно вспыхнул сон, приснившийся ему накануне его дня рождения. Сон, который он старательно пытался забыть.

Джисон.

Его предупреждающий взгляд, наполненный отчаянием. Его хрупкое, изломанное тело, казавшееся слишком лёгким, почти прозрачным. Алая кровь на потрескавшихся губах — резкий, болезненный акцент среди серой тьмы сна. И крик. Неистовый, сорванный, будто вырванный из самой глубины груди: "Беги!"

Воспоминание обрушилось внезапно и безжалостно. Феликс побелел, словно из него в один миг ушла вся кровь. Сердце заколотилось так сильно, что стало трудно дышать, ладони похолодели, а ноги налились свинцовой тяжестью. На мгновение ему действительно захотелось подчиниться — развернуться и бежать, не оглядываясь, прочь из этих коридоров, прочь от приюта, прочь от всего.

Но мысль оказалась короткой и обречённой.

Он знал — его не догонят. Его просто не выпустят.
Охрана в приюте была всегда. Невидимая, но вездесущая. И ни один омега не покидал это место по собственной воле, тем более не убегал. Попытка бегства здесь была не действием, а ошибкой, за которую следовало наказание.

Феликс закрыл глаза и сделал несколько медленных, глубоких вдохов, стараясь унять дрожь. Воздух входил в лёгкие с трудом, словно сопротивляясь. Он заставил себя выпрямиться, собрать рассыпавшиеся мысли и спрятать страх куда-то глубоко. Развернувшись, омега почти уверенно направился дальше — к кабинету госпожи Вон.

Коридор тянулся перед ним бесконечной полосой. Шаги звучали слишком громко, отдаваясь эхом, будто приют прислушивался к каждому его движению. Двери по обе стороны оставались закрытыми, безмолвными, равнодушными. Здесь не было ни окон, ни намёка на внешний мир — только прямой путь вперёд, от которого нельзя было свернуть.

Остановившись перед тяжёлой дубовой дверью, Феликс замер. Он прикрыл глаза и медленно досчитал до пяти, словно это могло придать ему сил или хотя бы создать иллюзию контроля. Выдохнув, он поднял руку и постучал.

— Входи.

Голос донёсся из-за двери — ровный, спокойный, без тени эмоций.
Феликс сжал ручку, повернул её и сделал шаг внутрь, чувствуя, как за спиной снова закрывается путь назад.

Оказавшись в кабинете госпожи Вон, Феликс остановился и на мгновение замер, позволяя глазам скользить по комнате. Тёмные шоколадные оттенки мебели создавали ощущение глубины и уюта, словно пространство само дышало. Книжные шкафы стояли по стенам, аккуратно выстроенные тома и папки — как солдаты, неподвижные и готовые к приказу. Стол был заставлен ноутбуком и блокнотами, все ровно, идеально, без единой случайной бумаги. Воздух был свежий, слегка прохладный, почти прозрачный, и это ощущение порядка, дисциплины и контролируемого пространства слегка придавливало грудь Феликса. Он почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок, и тут же поежился.

Госпожа Вон, заметив это движение, без слов поднялась и подошла к окну, чтобы его прикрыть. Движение было аккуратным, точным, с лёгким, едва заметным скрипом штор. Вернувшись к креслу, она села обратно, не спеша, и, скользнув взглядом по Феликсу, кивнула на стул напротив, приглашая присесть. Это кивок был одновременно и командой, и приглашением, в котором угадывалось правило: "Садись, но помни, что здесь всё под моим контролем".

— Как ты себя чувствуешь, Феликс? — голос был ровный, тихий, но в нём читалось внимательное наблюдение, как будто женщина пыталась сама оценить состояние омеги через его взгляд.

— Я... я нормально... — слова вырвались тихо, сбивчиво, будто язык отказался подчиняться. Он даже не понимал, зачем сказал это, но промолчать не мог.

— Отлично. Господин Хван был очень доволен тобой. Ты молодец. — произнесла она спокойно, оценивая его реакцию взглядом, словно проверяя, насколько омега способен принять похвалу без вопросов.

Феликс неловко кивнул, не зная, нужно ли что-то сказать в ответ, чувствуя себя одновременно гордым и маленьким, смешанным в странной смеси эмоций. Он почти ощутил, как грудь сжимается, пытаясь вместить в себя эту похвалу и одновременно страх перед ожиданием, что ещё придёт.

— Я тебя надолго не задержу, — добавила госпожа Вон, слегка отодвинувшись в кресле, движение было плавным и намеренно спокойным. Она открыла ящик стола и выудила оттуда небольшой прозрачный пузырёк. Что-то зашумело внутри. Таблетки? — мысленно пронеслось у Феликса, и тут же паника обрушилась, холодным приливом, на всё тело. Сердце подскакивало, ладони вспотели, а лёгкие будто сжались.

— Вот. Тебе нужно будет пить эти витамины каждый день в 7:30. Понял? — голос был ровным, без тени сомнения, но в нём ощущалась властная точность.

Феликс слегка кивнул и, не раздумывая, принял пузырёк. Холодный пластик скользнул по пальцам, оставляя лёгкое, неприятное ощущение — как будто держишь чужое решение вместо собственного.

— Но зачем? — выдавил он тихо, всё же не удержавшись. На баночке не было ни названия, ни маркировки, ничего, что могло бы хоть немного успокоить.

— Ты не должен задавать подобных вопросов, — ответила госпожа Вон строго, ровно, почти безразлично, и лишь через мгновение добавила, нехотя, почти сквозь зубы: — ...для поддержания организма.

Феликс почувствовал, как что-то внутри него напряглось, сжалось и чуть-чуть задрожало. Понимание того, что объяснения больше не будет, что это приказ и ничего более, нагло вонзилось в грудь и заставило его сглотнуть. Он посмотрел на пузырёк, потом на женщину, и снова кивнул, стараясь замолчать и принять эту маленькую, холодную реальность.

Феликс сделал лёгкий, осторожный поклон, почти машинально, сжимая в ладони пузырёк с таблетками, словно держал чужую часть своей судьбы. Внутри всё сжалось — смешение страха и непривычного напряжения. Он медленно поднял взгляд на госпожу Вон, и в её безэмоциональном кивке он прочитал лишь подтверждение того, что всё, что происходит здесь, не обсуждается. Комната осталась за спиной, тёплый запах мебели и свежего воздуха растворился, и он шагнул в коридор, чувствуя, как холодная стерильность стен снова окутывает его.

Шаги Феликса звучали тихо, но отчётливо, отражаясь от белых стен, которые, казалось, наблюдали за каждым движением. Коридор растягивался перед ним бесконечной полосой, лишённой тепла и уюта, и каждый метр давил на грудь, заставляя сердце биться чуть быстрее. Пузырёк с таблетками в ладони ощущался тяжелым, как маленький кусок чужой воли, который ему поручили носить и принимать, не задавая вопросов. Он держал его крепко, сжимая пальцы, словно этим можно было удержать контроль над собой, над ситуацией, над страхом, который то и дело подпрыгивал в груди.

И вдруг, словно вспышка света сквозь туман, в голове вновь прозвучали слова госпожи Вон: "Господин Хван был очень доволен тобой. Ты молодец." Феликс замер на мгновение, вдыхая холодный воздух коридора. Слова повторялись, отражались от стен, как эхо, и изнутри поднялось странное, почти несмелое тепло — ощущение того, что его старания, его послушание, хоть кто-то заметил, оценил и похвалил. Он почувствовал лёгкую гордость, которая сразу же смешалась с неуместной растерянностью.

Господин Хван похвалил меня... — мысль крутилась в голове, странно сладкая и тревожная одновременно. Ему было приятно, но странно. Так не должно было быть. Он поймал себя на глупой, почти наивной улыбке, которая вдруг расползлась по лицу сама собой, не спросив разрешения. Мышцы лица зашевелились сами, и Феликс, почувствовав это, резко попытался сбросить улыбку, вернуть ровное, привычное выражение. Словно маска, снова заняла своё место, скрывая странное тепло и смятение внутри.

Он сделал ещё один шаг, и взгляд невольно скользнул по коридору. Белые стены продолжали давить, свет отражался от пола и дверей, подчеркивая пустоту и тишину. Думать о господине Хване было одновременно приятно и страшно: тепло похвалы сталкивалось с холодной реальностью приюта, где любое отклонение от правил могло иметь последствия. И с этой мыслью Феликс попытался сосредоточиться на чём-то более конкретном — на пузырьке в руках, на таблетках, которые теперь были частью его распорядка, частью того мира, где всё решают другие.

Омега сжал ладони ещё крепче, почувствовал холод пластика, и в голове снова возникли вопросы: Зачем? Почему? Что они делают? Но эти вопросы тут же отбрасывались, оставляя лишь тихое, холодное чувство подчинения. Он шёл медленно, шаг за шагом, стараясь успокоить себя и думать о чём-то нейтральном, словно чем меньше он думал, тем легче было не поддаться тревоге. Коридор тянулся, а Феликс, погружённый в свои мысли, почти не замечал, как приближается к гостиной, к знакомому пространству, где пустота ощущалась уже иначе — менее чужой, чуть мягче, но всё ещё давящей и требующей осторожности.

Феликс вошёл в гостиную, и мгновенно почувствовал, как пространство вокруг него меняется. Комната была просторной, с высокими потолками и широкими окнами, сквозь которые мягко проникал дневной свет. Шторы едва колыхались на лёгком ветру, а пол, отполированный до блеска, отражал силуэт входящего, словно напоминая о том, что здесь всё под контролем. Несколько диванов и кресел были расставлены по комнате, между ними стояли низкие столики с аккуратными стопками книг и декоративными предметами, почти безупречно расставленными, словно сама комната следила за порядком. Воздух был тёплый, с лёгким ароматом древесины и старых томов, и Феликсу показалось, что здесь можно было задержать дыхание, чтобы не нарушить эту тишину.

На одном из диванов развалился Чонин. Он сидел расслабленно, почти небрежно, и в этом движении читалась привычка к вниманию и наблюдению. Белый свободный пиджак, слегка не застёгнутый на груди, сшитый из лёгкой ткани, свободно спадал на плечи, создавая впечатление лёгкости и утончённой элегантности. Брюки были того же оттенка, идеально сидели, подчёркивая стройность и грацию, и всё вместе — пиджак и брюки — говорило о том, что Чонин умеет носить одежду так, чтобы даже расслабленность выглядела выверенной и красивой. Волосы тёмные, немного растрёпанные, но эта небрежность только усиливала его шарм; глаза хитро прищурились, когда он заметил Феликса, и на губах лёгкая, почти насмешливая улыбка.

— Ну? — протянул он, выжидающе, мягко, с той лёгкой тянущей ноткой, которая делала каждое слово наполненным смыслом. Глаза его следили за Феликсом, словно проверяли, насколько омега готов к разговору, и одновременно просто наслаждались его реакцией.

Феликс посмотрел на старшего и замер, пытаясь понять, что ответить. Сердце слегка сжалось — взгляд Чонина был изучающим, внимательным, но без угрозы, и это только усиливало тревогу: что же именно хочет услышать старший?

— О господи, какой же ты глупый, — закатил глаза Чонин, словно не сдерживая лёгкой усмешки. Его интонация была мягкой, почти игривой, но в ней слышалась привычная тонкая ирония.

— Как прошла ночь? Не больно было? — продолжил он с лёгкой усмешкой, позволяя себе небольшую игру словами.

Феликс почувствовал, как взгляд старшего скользнул по нему, обнажая всё, что он хотел скрыть. Он опустил глаза, чувствуя, как в груди закипает смесь тревоги, смущения и небольшой гордости за то, что его заметили.

— Б... больно... но я не смел ничего возразить господину, — произнёс он тихо, искренне, почти шёпотом, стараясь, чтобы слова вышли ровными, хотя внутри всё ещё дрожало.

— Господин? Как же зовут твоего господина, а Лиликс? — приторно улыбнулся Чонин, выжидая ответ, и в этой улыбке проскальзывала лёгкая игра.

Феликс ощутил, как смешиваются эмоции: лёгкая тревога, чувство неловкости и то маленькое, странное тепло, которое оставалось после слов госпожи Вон о Хване. Он сделал вдох, стараясь собрать себя, выпрямиться и подготовиться к разговору, который, как он уже понимал, не будет простым.

Феликс уже раскрыл рот, собираясь что-то ответить, но слова застряли где-то в горле, когда на его плечо неожиданно легла тёплая, твёрдая рука. Он вздрогнул, почти забыв дышать, и резко обернулся.

Сынмин спустился с лестницы словно тихий, но неизбежный шторм. Его взгляд был спокойным, собранным, но в нём угадывалось непоколебимое чувство власти: здесь он хозяин момента, и все остальные — лишь тени. Рука, всё ещё лежащая на плече Феликса, была мягкой, но настойчивой; прикосновение одновременно утешало и ставило на место.

— А это тебя волновать не должно, Чонин, — сказал он ровно, тихо, но с такой твёрдостью, что в комнате мгновенно воцарилась пауза. Словно слова Сынмина были невидимой границей, которую нельзя было переступить. Он говорил вместо Феликса, не спрашивая разрешения, и в этом было что-то привычное, почти защитное, хотя и лишённое излишней мягкости.

Чонин недовольно закатил глаза, слегка отстранившись на диване. Его губы сложились в тонкую линию, а взгляд на мгновение потускнел, но хитрая, едва заметная усмешка всё же оставалась. Он не произнёс ни слова, просто наблюдал, будто оценивая двух омег напротив себя.

Феликс почувствовал, как внутри что-то напряглось и тут же расслабилось одновременно. Рука Сынмина на плече была одновременно тяжёлой и тёплой, словно якорь, который удерживал его, не позволяя упасть в растерянность. Он опустил взгляд, пытаясь осознать, что только что произошло, и почувствовал странное облегчение — но вместе с ним проснулась и лёгкая тревога: Сынмин снова оказался между ним и Чонином, и это означало, что теперь выбор и ответственность за слова и действия Феликса были словно бы временно отняты.

Комната, свет, диван — всё словно немного изменилось. Здесь уже не было просто Чонина и его игривых вопросов, здесь появился кто-то, кто мог перевернуть правила мгновенно, кто мог определить, что говорить и как реагировать. И Феликс, сжав в ладони пузырёк с таблетками, вновь почувствовал себя маленьким, одновременно защищённым и подчинённым, в этом странном, сложном пространстве, где каждый шаг и каждое слово имели значение.

Сынмин слегка коснулся плеча Феликса, и тот снова почувствовал знакомое, тяжёлое, но тёплое прикосновение, которое будто удерживало его от хаоса мыслей. Старший сделал небольшой шаг назад и жестом пригласил идти за собой, взглядом коротко зацепив Чонина. Этот взгляд был едва заметным, но наполненным смыслом, понятным только им. Чонин, наблюдавший из гостиной, лишь слегка закатил глаза и устало вздохнул.

Феликс сделал шаг вслед за Сынмином, чуть напряжённо, будто каждая ступень была испытанием. Сердце билось быстрее, а ладони непроизвольно сжали пузырёк с таблетками. Он шёл молча, почти не отрывая взгляда от спины старшего, чувствуя, как этот простой, едва заметный жест старшего, показать следовать за ним, одновременно успокаивает и заставляет подчиняться.

Сынмин шёл уверенно, каждый его шаг был точным и спокойным, и Феликс, следуя за ним, понял, что пока старший рядом, он может дышать чуть свободнее. Внутренне он повторял себе, что достаточно просто идти, не задавать лишних вопросов и доверять этому тихому и непоколебимому старшему.

И вот, остановившись у двери напротив своей комнаты, Сынмин мягко толкнул её ладонью, слегка улыбнувшись уголком губ, и произнёс привычным, спокойным голосом:
— Теперь у тебя будет своя комната.

Феликс едва успел перевести дыхание, когда внутри что-то всколыхнулось, и на губах появилась непроизвольная радостная улыбка. Он сделал шаг внутрь, оглядывая пространство, и впервые почувствовал, что здесь — хоть на мгновение, хоть частично — он сам хозяин.