Сердце трона

У меня внушительный список страхов. Я стараюсь их перебороть и иногда успешно, но осознаю, что искоренить их полностью — непосильная задача, ведь только смерть избавит человека от груза прошлого.

Пусть это глупо, но я боюсь запертых помещений. Когда я обнаружил себя в темнице Эмаймона, я запаниковал не на шутку, и только голос Тэты заставил меня очнуться. Еще я боюсь одиночества. Многие посчитают меня закрытым человеком, и это так, но вместе с тем мне необходимо с кем-нибудь быть собой. Я готов заплатить любую цену за возможность быть услышанным и понятым — именно это я нашел в Ларрэт.

Больше всего меня пугает собственная беспомощность. Меня убивает ситуация, в которой я не могу ничего изменить. Потеряв контроль над обстоятельствами, я теряю контроль над собой: не сплю, срываюсь на окружающих и цепляюсь за все, что смутно кажется выходом.

Дэррис и орава других врачей уверены в том, что это пустынная лихорадка. Замок пропах лекарствами, но от этого Ларрэт не лучше, и она угасает день за днем. Харэн от нее не отходит, Айрон мечется между Алтарем и отделом, а я поставил Инэм на уши и допросил всех, кого только можно. Даже если это отравление, и я найду виновника, это не поможет ей, но я не могу сидеть сложа руки, иначе сойду с ума.

Я сижу за столом, обхватив все еще больную голову руками, как вдруг слышу язвительный тон вошедшего в кабинет Айрона:

— Может быть, ты еще меня допросишь?

— Может быть. — Я замечаю, что мой голос охрип.

— Ты как с цепи сорвался. Что дальше? Начнешь пытать? Могу добыть тебе кнут, — он ухмыляется. — Слушай, Вен, я тут подумал. А что, если это ты? У тебя ясный мотив. Харэну вот-вот стукнет двенадцать, а совершеннолетний наследник имеет полное право на трон. А если он станет королем, по факту править будешь ты.

— И ты так легко мне уступишь? — язвлю в ответ.

Он не отвечает, и я понимаю причину. Айрон не из тех людей, которые опускаются до угроз. При желании он мог бы от меня избавиться, но я почти уверен, что он этого не сделает. Как бы он ни был оскорблен, он не объявит войну, не отомстит — в его духе пустить все на самотек. Если бы мог, он бы ушел, оставил бы и неверную жену, и меня — предавшего друга. Но так вышло, что нас объединила общая проблема, и он вынужден терпеть мое общество. Мы сидим в тишине и избегаем друг друга, как вдруг в кабинет без стука влетает Харэн.

— Ты сказал, что это обычная простуда! Ты обещал, что мама поправится! А это... Вен, я все слышал, я знаю!..

— Лихорадка — та же простуда, только сильная. С ней лучшие врачи, скоро она встанет на ноги.

— Почему ты не сказал? Она же заболела из-за меня!

— Харэн...

— А о чем ты думал, когда сбегал? — спрашивает Айрон, смотря на сына с укором.

— Он не виноват.

— Вот нечего его защищать. Хочет знать правду — пусть знает! — Долгое мгновение он смотрит на сына, и в его глазах появляется сожаление. — Я... Я не хотел.

— Я тоже не хотел! — Я разрываюсь между тем, чтобы накричать на первого и утешить второго, и тем, чтобы не усугублять конфликт своим вмешательством.

— От поиска виноватых лучше не станет, — говорю как можно более сдержанно.

— Да неужели? — спрашивает Айрон. — Ты занимаешься этим третий день.

— Я делаю то, что должен.

— А что мне делать? Если мама умрет, я не смогу...

— Этого не случится. — Мне тоже не по себе, но я, в отличие от Харэна, не могу в этом признаться, у меня нет права на слабость.

— Но лихорадку нельзя вылечить.

— С чего ты решил? Я знаю много случаев. Иногда люди встают на ноги, когда уже никто в это не верит.

— Ты меня просто успокаиваешь, но тебе не понять, что я чувствую. У тебя же нет матери!

Мне больно на него смотреть, но и в этом случае я бессилен. Я не могу ему помочь, не могу подобрать слова, чтобы ему стало проще. Я не могу сказать, что понимаю его и что он ни в чем не виновен: он не поверит.

***

Вечером Ларрэт пошла на поправку, но утешение оказалось недолгим — утром она снова закашляла кровью. Теперь она разговаривает с трудом, не пьет, не ест. Я даже не могу взять ее за руку: она не остается одна. В замке переполох, слуги вздрагивают при моем появлении. Видимо, в меня и вправду вселился черт, и мне нужно наконец принять свою беспомощность перед болезнью и смертью.

Я стою на последнем этаже, на балконе — в месте, где мы встретились в первый день траура по Дэмьену. Мы смотрели на рассвет и думали, как много еще нам предстоит. Мы были молоды и невинны — и это уже не вернуть. Я не хочу верить, что теперь все кончено.

Дворец застыл в ожидании ночи, на улицах все меньше движения, как вдруг ворота раздвигают, и за ними появляется с десяток людей. Среди них я узнаю Тэту: ее нетрудно различить на фоне смуглых стражников.

— Вот как гости, — вздыхает Айрон, и я вспоминаю, что все это время я стоял не один.

Мы спускаемся, чтобы ее встретить.

— Извините, что вот так без предупреждения, — говорит Тэта деловито. — Как узнала обо всем, не смогла усидеть на месте.

Рядом с ней Микэм и ее десятилетняя дочь Эллоэт — точная копия отца, темненькая и худая. Она выглядит запуганной, недоверчивыми и по-детски любопытными глазами разглядывает прихожую.

— Эллоэт, — она обращается к ней будто не к дочери, а к подчиненной. Девочка вздрагивает, выпрямляет спину, манерно улыбается и здоровается с нами. — Как госпожа Ларрэт? — спрашивает нас Тэта. — Я могу ее видеть?

— Спит, — отвечаю. — Придется подождать.

— Вы не проголодались с дороги? — добавляет Айрон. — Мы как раз еще не ужинали.

— Было бы чудесно, если можно.

— Я распоряжусь, чтобы для вас приготовили покои, — говорю.

Вскоре мы пересекаемся за столом. Атмосфера не самая располагающая, одна новоиспеченная королева ведет себя непринужденно.

— А не опасно оставлять Адас без присмотра? — спрашивает Айрон.

— В любом случае, этот риск оправдан. Я подумала, мой визит был бы хорошим жестом мира. — Ее акцент не лишен шероховатостей, но ее это будто бы совсем не волнует. Она полна уверенности. — После стольких лет нам стоит наконец найти общий язык. Не так ли, Микэм?

— Верно. — Нельзя не заметить взаимную неприязнь между ними.

— Я так понимаю, это все на два года? — спрашивает Айрон, смотря на Эллоэт.

— Посмотрим, как все сложился. По-моему, двенадцать лет совсем не тот возраст, чтобы надевать корону.

Девочка сидит с опущенной головой, не ест и только изредка обращает внимание на нас, зачастую именно в те моменты, когда звучит ее имя. Я и раньше замечал, что их отношения напряженные, а теперь знаю причину. Со старшим сыном Тэта вела себя совершенно иначе, и после его смерти она, возможно, невзлюбила неродную дочь еще сильнее, ведь теперь она наследница.

***

Комната пропитана запахом лекарств — он напоминает мне о днях, проведенных у постели умирающего Дэмьена. Помню, как он в порыве чувств кидался в меня склянками — такие же стоят сейчас на тумбе возле Ларрэт. Она лежит на нескольких подушках и перебирает пальцами волосы Харэна, который уселся на полу и положил голову на край кровати.

— Вен, — говорит она хриплым голосом, голосом совсем другого человека.

— Мне сказали, ты проснулась. Легче?

— Так же, — отвечает Ларрэт почти одними губами.

— К тебе гостья, — говорю. — Тэта. Она за дверью.

Она кивает и обращается к сыну:

— Харэн...

— Нет, я останусь, — отвечает тот твердо.

— Мы должны успеть обсудить пару вопросов.

— Что значит успеть?! — Харэн смотрит на нее, затем на меня. Таким взглядом обычно удостаивают гонцов, принесших дурную весть. Если подумать, все так и обстоит на самом деле. Прибытие Тэты говорит о том, что дела серьезны и что все это время мы врали Харэну, что его мать поправится. — Какого черта она пришла? Пусть проваливает!

— Харэн, стены тонкие, — шепчет Ларрэт.

— Пусть слышит.

— Если нужно, — говорю, — я передам, что...

— Милый, — Ларрэт вновь гладит сына по голове, — она преодолела долгую дорогу.

— Ты ее позвала?

— Нет.

— Значит, ты. — Харэн косится на меня, но я отрицательно качаю головой. Он встает, но долго не отходит от кровати.

— Ты будешь в своей комнате? — спрашиваю.

— Не знаю.

— Цэккай будет с тобой?

— Мне не нужна нянька. — Он проговаривает это сквозь зубы, сжимает пальцы в кулаке, обходит меня, хлопает дверью и убегает.

— Они повздорили, — шепчет Ларрэт вслед.

— Из-за чего?

— Он не сказал.

— Тебе точно не хуже? — Я пользуюсь моментом и подхожу ближе. Когда же еще мне удастся побыть с ней?

— Садись. — Она хлопает по краю кровати, но я располагаюсь на полу, на место Харэна. — Мне страшно за него. Он такой юный.

— Я буду с ним, обещаю, но ты не можешь... — Она приподнимает руку и касается моей щеки. Я стискиваю зубы, чтобы не пустить в ход слезы, накопившиеся за три дня.

— Вен... — Ей трудно говорить. — Позови ее.

Я смотрю на нее долго-долго, прежде чем встать.

Когда Тэта заходит, я сажусь в паре метров от кровати, откуда смогу наблюдать за каждым ее действием. Какими бы подругами они с Ларрэт ни были в юности, сейчас они представляют два разных трона, и между ними хочешь не хочешь, но должны быть дистанция и караул. Когда Тэта берет ее за руку, я не отвожу глаз от ее забинтованных пальцев.

По сравнению с той Тэтой, которую я знал с восьми лет, она заметно изменилась и в манерах, и внешне. Она похорошела, лицо стало мудрее, и она хоть и выглядит моложе своих тридцати двух, но производит впечатление зрелой женщины, повидавшей жизнь.

После короткого обмена любезностями Ларрэт спрашивает ее:

— Ты уверена, что Микэм не предаст?

— Мы заключили сделку. Если он будет молчать, я позволю его сыну жениться на моей дочери. — Вот что она имела в виду. А я-то подумал.

— Ох... Ты ее спросила?

— На одной чаше весов ее личное счастье, на другой — мир. Выбор очевиден.

— Что ты будешь делать теперь? Без Эмаймона.

— Из-за десятилетней изоляции мы пострадали слишком сильно и нуждаемся в дружбе. Свобода для адасцев заключается в гарантии автономии. Обрыв связей с Инэмом — инициатива Эмаймона, а не истинная воля людей. Он внушил им, что свобода — это отрицание внешнего мира. Я попробую убедить их в обратном.

— А если они узнают про убийство?

— Зависит от того, как и кто этим воспользуется. Но надо понимать, что адасцы положат все, чтобы защитить свой дом, но не прольют кровь на чужой земле. Для этого нужна слишком веская причина. Эти люди всего лишь хотят жить по собственным законам, по природе своей они безобидны.

— Удивительно. Но как они приняли тебя своей королевой?

— Пока Эллоэт моя дочь, люди не видят во мне угрозу. А пока они не видят во мне угрозу, я многое могу изменить.

— Разве ты хотела власти ради этого? Чтобы что-то менять?

— Я ставила цели только затем, чтобы их достичь, я не думала о последствиях. Такая вот глупость — доказывать всем, в том числе себе, что я чего-то стою.

— Знаю. — Ларрэт кашляет. — Значит, мир?

— Да, и как можно дольше.

***

После их разговора — а говорили они обо всем на свете и очень долго — я направлюсь на левую половину проведать Харэна. Стучусь в его комнату, а в ответ слышу раздраженный голос:

— Я же сказал, иди прочь!

— Харэн, это я.

Повисает молчание. Через пару мгновений мне открывают дверь.

— Я думал, это Цэккай, — говорит он виновато.

— Они закончили. — Я делаю шаг в сторону выхода, думая, что он побежит впереди меня.

— Постой... Ты злишься?

— С чего бы? — Я оборачиваюсь.

— За вчерашнее, за то, что я наговорил тебе в кабинете. В общем, извини.

Когда-то мы спорили с Ларрэт, имеют ли эти слова значение. Я утверждал, что просить прощения — это способ откупиться и очистить совесть. Само слово «извини» звучит как приказ, а не просьба. Но она была права, его приятно слышать, даже если ты не в обиде. Это говорит о том, что человеку не все равно, — в этом их предназначение и ценность.

— Все в порядке, — отвечаю.

— Я был не прав. У тебя есть мама, и она все еще нуждается в тебе.

— А что Цэккай опять натворил?

— Да пустяк...

— Расскажешь?

Мы все еще стоим в коридоре, и он предлагает зайти к нему. Это старая комната Ларрэт. Через этот шкаф мы впервые отправились за горы. Он распахнут, и теперь, чтобы выйти в лабиринт, нужно разгребать кучу вещей. Здесь все изменилось и подстроилось под своего нового хозяина: комната, как всегда, не прибрана, повсюду висят рисунки и карты. Их так много, что не разглядеть самих стен.

— Этот дурак, — говорит Харэн о друге, — болтает всякую чепуху, а потом удивляется, что он сделал не так. Он говорит, что короли чаще всего умирают от яда. Он думает, что ты виноват в смерти дяди.

— Я действительно кое-что скрываю, но дело не в господине Дэмьене.

Харэн вряд ли воспримет это слишком близко к сердцу. Он не знал лично ни деда, ни дядю и мало хорошего о них слышал. Если я признаюсь, для него это не станет таким же сильным ударом, как для Ларрэт. Да, как-то странно рассказывать ему о заговоре именно сейчас, когда у него на уме совсем другое, но раз уж дело приняло такой оборот, почему бы не сдаться. Пусть узнает от меня. Так будет лучше.

— Он умер своей смертью, — продолжаю, — а его отец и брат нет.

— Их убили?

— Да.

— Кто? Неужели дядя... И ты молчал, потому что не мог нарушить первое правило?

— Нет, у меня с тогдашним королем были свои счеты. — Я смотрю Харэну в глаза. — Хочешь расскажу, как умерла Мерт?

— Ты говорил. Она умерла от рук палача.

— Да. За попытку бегства мы должны были получить по двадцать ударов. Считается, что такая порция не должна убить. Мерт была слабой, но двадцать ударов она, возможно, смогла бы выдержать. Не сорок.

— Сорок?

— Я молил палача отдать все мне. История могла кончиться если не компромиссом, то хотя бы законно. Но вмешался король. Наверное, он хотел проучить меня за то, что я был с ним не особо вежлив. Я встал на этот путь не ради ранга, я хотел отомстить. — Я делаю паузу и наблюдаю за реакцией. Харэн смотрит на меня во все глаза и без единой капли осуждения. — Что ты теперь обо мне думаешь?

— Я понимаю. Я бы сделал так же.

— У мести есть причины, но нет оправданий. Если бы я мог что-то изменить, я бы остался безымянным стражником.

— А мама знает?

— Знает только она. Теперь еще ты.

— Честное слово, я умею молчать!

— Иначе бы я не признался.

— А Цэккая я и в этот раз прощу, ладно?

***

Прошел еще один день, у Ларрэт почти полностью пропал голос. Даже Айрон не отходит от ее кровати, что уж говорить про Харэна. Я тоже рядом, но скован рамками своего положения — слуги и секретаря. Я могу только стоять и смотреть, как она умирает. Айрон временами задерживает на мне сочувствующий взгляд. Возможно, я и не заслуживаю большего снисхождения.

— Харэн, — говорит он вдруг, — уже полночь. Ей будет проще заснуть, если мы оставим ее в покое. — Он кладет руку на плечо сына.

— Нет.

— Вен позовет нас, если что. — Айрон смотрит на меня. — Да ведь?

— Конечно.

— Так что, идем? Тебе тоже не помешает выспаться. — Харэн соглашается только тогда, когда Ларрэт кивает.

Закрывается одна дверь, затем вторая — вот они уже в коридоре. Оставшись наедине с ней, я подхожу ближе, сажусь вплотную к кровати и беру ее за руку. Ее пальцы слишком холодные для живого человека, но внимательный взгляд и полуулыбка говорят о том, что она меня слышит.

— Вен, — шепчет она.

— Если хочешь, мы можем помолчать.

— Последнее... желание. Забери маму.

Я сжимаю ее руку покрепче, но не решаюсь ответить «да». Это слишком трудно — и сказать, и исполнить.

— Прости ее, тебе это нужно.

— Нужно, — повторяю. — Наверное, нужно.

Мы не говорим ни о чем больше. Ларрэт засыпает, а я не могу пошевелиться, чтобы не разбудить. Поправится ли она? Надежды все меньше, но думать о ее смерти немыслимо.

Бывают моменты, когда люди счастливы, но не осознают этого: они ругают судьбу за неурядицы, днем и ночью думают только о том, чего им не хватает. Проходит время, счастье превращается в воспоминание. Оно греет душу, иногда до боли. Как часто мы забываем о том, что вслед за белой полосой — пусть и порою тонкой, как нитка, — всегда следует черная... Переступая эту грань, оглядываешься назад и коришь себя, что жил вполсилы, строил слишком много планов вместо того, чтобы насладиться настоящим. Но сделать уже ничего не можешь.

Ночь кажется вечностью. Я вспоминаю, как впервые увидел Ларрэт, как избегал ее шесть лет до ее коронации и два года после. И зачем? Она была напоминанием о моей глупости, была чем-то недосягаемым, чем-то совершенным, чего я недостоин. Я долго не мог принять ее в свою жизнь, а когда это случилось, Ларрэт заполнила ее без остатка. Она стала моим убежищем. Не осознавая этого, я нуждался в ней так сильно, что потерял голову.

Какое-то время до и после рождения Харэна она отдалилась от меня, и я готов был любить ее безответно. С тех пор моя жизнь превратилась в бесконечное служение им обоим. В отрыве от реальности такая самоотверженность кажется глупостью, но я ни о чем не жалею. Я переживал по поводу того, что это все неправильно, я нередко чувствовал себя лишним. Я слишком часто страдал от того, что не оказался смелее и не отстоял свое право быть с ней, и каждый раз убеждал себя, что так лучше для всех.

Как легко я признался ему в сговоре против короля! Быть может, когда-нибудь я смогу рассказать ему все остальное... Кто знает, как сложился жизнь и как изменюсь я. В том, что люди меняются, нет сомнений. Каким был я двадцать лет назад и какой я сейчас — два разных человека, но одна личность, которую изменили годы. Увы, иногда внутренние установки слишком прочны, и мы сопротивляемся этим изменениям, идем против своей изменчивой природы. И сами от этого страдаем.

Когда-то я не хотел ни слышать, ни знать, что я, как и любой человек, плод чьего-то союза. Я презирал своих родителей за то, что они забрали ее, не дали с ней попрощаться. А оказалось все по-другому. Я обвинял Миэну в том, что она не потрудилась найти меня, но разве я сам искал могилу Мерт? Я, возможно, даже слышал о старушке, тоскующей по своим детям, но не придал этому значения. Я слишком верил в то, что не нужен ей, а она — в то, что я мертв.

Она живет у могилы дочери, одна, почти без средств к существованию. Она изо дня в день просит милостыни у границы. Мне тяжело переступать через себя, но подсознательно я хочу ее простить, хочу вернуть ее к жизни и наверстать упущенное. Предсмертное желание нельзя не исполнить — поэтому Ларрэт уберегла это на последний момент. Она не просила, не уговаривала, а поставила меня перед фактом, и это лучшее, что она могла сделать — не оставить мне выбора.

Жестоко на самом деле сидеть у постели умирающего, который мучается от болей, и желать, чтобы он протянул как можно дольше. Страх потерять близкого человека настолько сильный, что мы даже не задумываемся о том, что ему тяжелее, чем нам. С какой-то стороны мы проявляем заботу и хотим удержать его в этом мире, понятном и близком. Отпустить, отдать в руки неизвестности — тоже жестоко. Но правда в том, что в конечном итоге от нас самих ничего не зависит. Человек уходит, когда приходит его время, и нам остается только запомнить их последнюю волю.

***

Никогда еще ночь не казалась такой длинной. Я не сводил глаз с Ларрэт до самого утра, боясь упустить тот самый момент и не сдержать обещание, которое я дал Харэну.

Ее не стало только к полудню. Последние ее слова были обращены к сыну. Превозмогая боль, почти одними губами она сказала: «Я в тебя верю».

Родным запрещено провожать человека в последний путь и посещать его до окончания десятидневного траура. Так заведено и в мире королей, и в мире простых смертных: нельзя лить слезы над могилой едва усопшего. Покойную душу в иной мир провожают не самые близкие люди: соседи, знакомые — кто угодно, но не семья.

Сегодня я нарушил этот запрет, ведь кому, если не мне, организовывать эти похороны. Я не оплакивал ее, чтобы ее душа спокойно воссоединилась с землей предков. Теперь Ларрэт под землей королевского кладбища, неподалеку от брата. Когда я возвращаюсь оттуда, только-только стемнело, и я удивляюсь, как быстро пролетел день, как быстро моя жизнь поделилась на до и после.

Я узнаю, что Харэн с Айроном, и решаю их не тревожить. Мой собственный кабинет кажется слишком невыносимым, и впервые в жизни я хочу напиться до потери сознания, чтобы стало проще. К счастью или нет, одиночество мое оказывается недолгим: дверь содрогается от стука. Пока Харэн не встал на ноги, я замещаю короля, и я не могу уйти в себя и запереться от остального мира.

Заходит Тэта.

— Я не хочу навязываться, — говорит она, — но если тебе нужна компания... — Она долго-долго смотрит на меня и принимает молчание за согласие, остается. — Мне жаль.

— Ему хуже.

— Сколько ночей ты не спал?

— Не помню.

— Ты не сможешь ему помочь, если не позаботишься сейчас о себе.

— Смогу.

— Вен, ты не из камня. Признай это и дай волю чувствам. Я могу уйти, если ты хочешь.

— Я хочу день ни о чем не думать и ничего не чувствовать, не существовать. Всего один день, и я стану прежним.

— Понимаю. Может, я могу помочь?

— Что тебе нужно? Ты ничего не предлагаешь просто так.

— Для меня вот стало открытием, что ты не такой холодный, как мне всегда казалось. Почему я не могу быть другой?

— Потому что это ты. Ты думаешь только о себе.

— Ты живешь ради других, а я — вопреки им. Нам трудно понять друг друга, но мы можем попробовать.

— За твоими действиями всегда стоит выгода.

— Конечно. Мне выгоден мир, а значит, дружба с тобой мне пригодится. Но я...

— Отряд готов?

— Да. Мы отправимся утром, и я, считай, зашла попрощаться.

— Могу тебя по-дружески проводить.

— Ты ведь останешься при своем ранге?

— Почему ты спрашиваешь?

— Айрон может настроить Харэна против тебя.

— Нет, мы в хороших отношениях.

— Я не могла не заметить, что между вами не так ладно, как раньше. Полагаю, он обо всем знает. Вен, я понимаю, ты не хочешь это обсуждать, но знай, что я на твоей стороне. Если я могу повлиять на то, чтобы ты остался секретарем, я это сделаю.

— Спасибо, но справлюсь без твоей помощи.

***

Сегодня я снова проспал всего ничего и чувствую себя отвратительно. Возраст дает о себе знать, и бессонница, которую когда-то я переносил безболезненно, сказывается на мне легким подобием сердечного приступа, когда я в девятый день траура встаю с кровати.

Когда перед глазами перестает плыть, я осознаю, что держусь за стену, чтобы не упасть. Я поднимаю голову и сталкиваются со своим отражением — я стою перед зеркалом на расстоянии вытянутого пальца, и мое дыхание оставляет след на стекле. Я помню, как я выглядел в двадцать, в двадцать один, в двадцать два и двадцать три — одно лицо. До тридцати лет трудно уловить момент, когда начинаешь стареть, но сегодня мне кажется, что я переступил эту грань.

Сердце покалывает до самого обеда, и я всерьез задумываюсь о словах Тэты. Она права: ни сейчас, ни в ближайшее время я не имею права загонять себя в могилу.

Вечером мне становится немного лучше, я поднимаюсь на балкон. Харэн стоит, облокотившись об парапет, смотрит на звезды.

— Ты здесь, — говорю тихо.

— Знал, что ты тоже поднимешься. — Он отстраняется от ограждения.

— Хочешь поговорить? — Я только сейчас вспоминаю, что сегодня тот самый день, которого мы ждали. Ему исполнилось двенадцать.

Он долго думает, вероятно, перебирает все свои вопросы и решает, какой существеннее. Затем спрашивает:

— Я буду хорошим королем? — Он так похож на нее. Я чувствую, будто жизнь идет по второму кругу.

— Конечно, будешь.

— Ты был прав, бегать от этого бесполезно. Я сделаю все, что в моих силах. Я больше никого не подведу.

Передо мной совсем не тот Харэн, который пару дней назад заливался слезами и винил себя во всех бедах. Я вижу в его глазах ясность, вижу взрослого человека, готового к испытаниям судьбы. Чего бы мне это ни стоило, я буду с ним до конца. Это мой долг и мое самое сокровенное желание.

— Ты чего? — спрашивает он растерянно, и я понимаю, что к моим глазам подступила влага.

— Я тоже в тебя верю.

И я обязательно расскажу ему правду.