Сердце трона

Я запираюсь у себя и прокручиваю в мыслях сегодняшний день. От предсмертных откровений Лайсэна до сих пор мурашки по коже. На самом деле, бояться нечего. Пока Ларрэт на моей стороне, меня никто не осудит. Разговоры о моей причастности к смертям в замке стихнут достаточно быстро, даже если бездействовать. Проблема не в этом, а в том, что мне в очередной раз напомнили: между мной и Ларрэт — стена. Мне придется из раза в раз переступать через себя, чтобы не признаться ей. И с каждым годом будет труднее молчать.

Кто-то стучит в мою дверь.

— Да? — спрашиваю, сделав перед этим пару глубоких вдохов.

— Это я. — Я узнаю голос Айрона и открываю. — Она уснула, решил к тебе зайти. Ты как?

— Так себе, если честно.

— Думаешь о том, что сказал Лайсэн?

— А как не думать.

— Знаешь, посплетничают и забудут. Если слушать все, что о нас говорят, с ума сойти можно. — Он садится у порога. — Людям не угодишь. Они всегда найдут способ оправдать чужие заслуги кровью или удачей... У меня второй случай. Много ли хорошего ты слышал обо мне, пока я не вернулся во Дворец? Называли пьяницей, бездельником. Кем еще?

— Они не правы. Ты уже всем все доказал.

— Я наместник не потому, что заслуживаю этого, а потому что моя жена королева. Да, я всегда хотел показать всем, что чего-то стою, но они правы, мне просто повезло. В чем бы я ни преуспел, я обязан этому своим положением. — Айрон весь поникший, а его редко увидишь в плохом настроении.

— Ты поругался с отцом? — В душе я все же радуюсь, что мы говорим не обо мне.

— Да не совсем. — Он открывает бутылку с водой и делает пару глотков. — Но кое-что не так. Он выглядит неважно. Особенно после того, как потерял свою преемницу, Йэнн. Совсем расклеился. Мне кажется, он серьезно болен.

— Ты уговорил его показаться лекарю?

— Да без толку, он их к себе не подпускает, на дух не переносит. И обвиняет во всем меня. Говорит, будь я толковым, он бы так не убивался. Знаешь, я кое-что решил. Я вернусь в отдел, и попробую как-то привыкнуть, пока отец еще держится.

— Оставишь Восток?

— Не знаю, смогу ли совмещать. Наверное, не получится.

— Ну, зато Цвэн будет счастлив...

— Надо же иногда радовать стариков, а? Можно бесконечно что-то доказывать остальным, но в один момент все это становится таким ничтожным. Жаль, что я понял только сейчас. Я сообщу отцу завтра.

— Ладно. Думаю, ты поступаешь правильно.

— А как насчет твоего старика? Он так и не согласился возглавить этот ваш Орден?

— Крэйн считает себя слишком старым для чего-то нового.

— Все мы в шестьдесят будем так думать.

— Если доживем.

— А что касается Норы, я бы оставил ее здесь. Сложно ей будет там, на воле.

— Пусть хоть кто-то из нас познает свободу.

***

Я держу в руках огромный острый нож и наношу удары один за другим. Из тела жертвы сочится кровь, ярко-красная, ослепляющая. Я останавливаюсь на секунду, чтобы перевести дыхание, и вижу его лицо. Это Эдриан. Я вонзаю лезвие в его грудь снова и снова, кричу и проклинаю. Голос Ларрэт умоляет прекратить, пытается остановить меня. Я размахиваюсь, и нож задевает ее шею. Она падает на колени.

Я открываю глаза. Это сон. В реальности было не так: я всего лишь подлил яд. Я не убивал, я выполнял приказ.

Я не сплю, но все еще чувствую этот запах. Засовываю руку под рубашку и вижу на пальцах кровь. Встаю, снимаю одежду, чтобы не перепачкаться еще сильнее. Из зеркала на меня смотрит раненый зверь с отчаянными глазами. Я выгляжу ужасно, сильно исхудал. Я ничтожен и жалок.

***

Дэррис остановила кровотечение и перевязала меня снова. Я приказал ей не рассказывать об этом королеве. Я собираюсь сознаться Ларрэт во всем при первой же возможности, и у нее должно быть поводов для жалости.

Я жду не дождусь, пока мы окажемся наедине, и вот наконец мы в ее кабинете. Она ведет себя так, будто ничего не было.

— Вен, ты меня вообще слушаешь? — В ее голосе нет угрозы, которую я так стараюсь выловить. — Тебе нехорошо?

— Я задумался, все в порядке... О чем Вы говорили?

— О твоей невесте. Что ты решил?

— Она уже не здесь.

— Это я знаю. А что насчет тебя? Ты останешься или тоже уйдешь?

Как она всерьез может такое спрашивать? Или поцелуй мне-таки померещился.

— То, что случилось за стеной Алтаря, это правда? — спрашиваю.

— Да.

— Я не должен был. Мне казалось, я умираю... — Черт, какая странная отговорка.

— Перед смертью люди делают именно то, что хотят. Ты хотел меня поцеловать, и сделал это.

— Тогда зачем Вы спрашиваете про Нору?

— Ты ведь с ней помолвлен.

— Уже нет.

— Значит, останешься.

— Но я не хочу склонять Вас к измене.

— По-моему, я не верна Айрону с самого начала, потому что всегда любила тебя, а не его. Полгода пройдет, и мы с тобой заключим клятву, как положено. Никто нас не осудит, у меня есть веская причина для развода.

— Брак с безродным не добавит Вам репутации. Да и все может пойти не по плану.

— Да, надо что-то сделать, чтобы я не забеременела раньше срока... Надо добыть какое-нибудь средство.

— Нетрудная задача, но это может быть вредно для Вас.

— Средство не для меня, а для Айрона. И почему ты так на меня смотришь?

— Я не думал, что Вы на такое способны.

— На что именно?

— Я знаю одно растение. Оно решило бы эту проблему...

— Ты разбираешься в травах? — В ее глазах невинное любопытство. Знала бы она, к чему я клоню.

— Да. Но оно не безвредное.

— И нет других вариантов?

— По крайней мере, я их не знаю. Так Вы готовы пойти на этот риск? Он на самом деле минимальный, но вопрос в том, готовы ли.

— Ты имеешь в виду, идти по головам ради своих желаний?

— Если подумать, можно ли ради великой цели сделать нечто эдакое? Например, убить. Что Вы думаете?

— Понять такого человека, наверное, можно, но он нарушил закон и должен быть наказан.

— Можно ли оправдать смерть двадцати трех прислужников, которые погибли за все двести лет?

— Нет, нельзя.

— Они должны были стать низшей ступенью социальной лестницы. Люди отдавали своих детей на службу и надеялись, что они получат ранг. Цель-то благородная: дать им возможность подняться. Так можем ли мы винить того, кто это придумал?

— Он должен был понимать, чем это обернется.

— По крайней мере, он сам себя не считал чудовищем. Это болезнь многих королей: они чувствуют себя правыми и не замечают, как переходят грани.

Оправдываю ли я Дэмьена? Нет, это не так. Я только хочу объяснить ей, почему он это сделал. Я хочу ответить на этот вопрос раньше, чем она его задаст себе самой. Когда Ларрэт узнает правду, она не захочет меня слушать.

— Считаете ли своего брата хорошим правителем?

— Больше да, чем нет. Надо отдать Дэму должное. Он не жалел людей, но дал им надежду на будущее. Он думал о королевстве день и ночь.

— Смог ли господин Брэййн достичь того же? Ваш отец именно в нем видел наследника.

— Отец был несправедлив к Дэму. Он всегда любил своего первенца больше, чем нас. Брэй был слишком пассивным, зацикленным на себе. Он бы не справился.

— Дэмьен старался доказать отцу, что он лучше брата.

— Верно, но без толку.

Сказав, я потеряю, все, что имею: хорошее место, честное имя, семью, которую едва приобрел. Я медлю с ответом, но наконец решаюсь:

— Так Вы осудили бы его, если слова Лайсэна были правдой?

— Но ведь это не так. Они умерли от болезни. Дэм не мог...

— Но это правда.

— Да что ты говоришь? Как это возможно?

— Он не видел другого выхода. Со стороны покажется, что он просто завидовал брату. Однако он действительно верил в то, что именно он должен стать королем, был одержим этой мыслью.

— И ты ему помог?..

— Да.

— И молчал все это время! Ты все знал!.. — Она закрывает рот рукой. — Вен, как ты-то мог! Я думала, ты не такой... Значит, твой ранг запятнан кровью.

И каким же нужно быть гнилым человеком, чтобы доводить ее до такого состояния только ради того, чтобы самому стало легче? А ведь чувство вины, напротив, накатило с новой силой.

— Ларрэт. — Я пытаюсь ее успокоить, но она смотрит на меня такими глазами, что моя рука замирает в воздухе.

— Не подходи ко мне, — шепчет. — Уйди, оставь, исчезни!

И я повинуюсь.

***

На что я надеялся? Что она поймет меня, простит, и мы заживем душа в душу? Наверняка сейчас все ее мысли о брате. Она не думает обо мне. Может быть, подсознательно я этого и добивался. Я не заслуживаю ее любви, и теперь она это понимает. Ей больно, но зато она не разрушит свою жизнь ради меня. Никогда больше она мне не улыбнется, не коснется моей руки и не доверится мне.

Я потерял ее. Едва обрел — и потерял из-за своей давней глупости. До сих пор перед глазами стены пещеры... Ларрэт покинула убежище и пошла навстречу смерти. Ради меня. Она любила по-настоящему: бескорыстно и самоотверженно. Я не смог ответить ей тем же.

Она вряд ли накажет меня: ей не выгодно признавать преступление родного брата. Но она найдет способ избавить себя от моего общества. Мы разойдемся и больше никогда не увидимся. Это справедливо. От мысли, что я больше ее не увижу, становится тошно.

***

— Ах, Вы очнулись!

Дэррис печется обо мне с тех пор, как мы вернулись из Адаса. Она дочь того самого лекаря, которого мы потеряли в пустыне. Так заведено в нашем мире, что дети часто продолжают дело своих родителей.

— Господин Венемерт? — спрашивает она. У нее такой заботливый голос, будто ее действительно волнует мое самочувствие. — Вы меня слышите? Как же хорошо, что Вы проснулись! Вы потеряли сознание, — она прикладывает к моему лбу влажный кусок ткани, — пролежали весь день. Сейчас вечер.

— Где госпожа...

— Наверху, с мужем. Ей что-то передать?

— Нет. Ты можешь идти.

— Не могу. Мне приказали наблюдать за Вами.

— А я приказываю оставить меня.

Не уходит. Приказ королевы весомее моего, ясное дело. Ко мне приставили караульного, чтобы я не сбежал. Осознав это, я начинаю смеяться, но тут же меня рвет кровью.

— Вам лучше лежать и не двигаться. — Дэррис без тени отвращения вытирает все, что я испачкал.

— Ты все знаешь, да?

— Что именно?

— Я могу сбежать... Поэтому...

— В таком-то состоянии? Ну-ну! Вам бы полежать, окрепнуть, а Вы все на ногах. Нельзя же так. — Она осторожно кладет под мою голову еще одну подушку. — Вы обязательно поправитесь, если прекратите сами себя убивать.

— Зачем мне такая жизнь.

— Больше ни слова. — Лекарь убирает ткань с моего лба. Мне кажется, эти слова ее задели. Она недавно потеряла мать, на месте которой мог быть я — человек, не знающий цену собственной жизни.

Из коридора слышатся шаги. По голосам я узнаю Ларрэт и Айрона, но с ними еще кто-то. Видимо, какой-то стражник. Не прошел и день, а Ларрэт уже нашла мне замену. Все кончено.

— Я сообщу, — говорит Дэррис, — что Вы очнулись.

— Нет. — Я хватаю ее за запястье. — Не надо.

Стук в дверь. Заходит Айрон, справляется, как я. По нему трудно понять, знает ли он. Он выглядит уставшим: наверное, день выдался тяжелый. Но я не в силах что-либо спросить.

А она не решается зайти.

***

Я всегда жил в мире, полном крови, боли, смерти и зависти; в мире, в котором сильные подавляют слабых и в котором люди в большинстве своем безразличны к другим. Я с малых лет привык к мысли, что каждый сам за себя, и для того, чтобы выжить, нужно стать безжалостным и равнодушным. И в этом мире, в котором брат войной идет на брата, Ларрэт стала для меня оплотом какой-то другой не доступной мне реальности. За это я в каком-то роде всегда ее любил.

Она не могла себе вообразить, что родной брат способен погубить всю ее семью, а человек, которого она любит, готов долгие годы покрывать преступника. Она, в отличие от меня, никогда не теряла веру в людей.

Два дня прошло с тех пор, как я видел ее в последний раз. За это время она ни разу не навестила. Я слышал только ее голос за стенкой, когда она расспрашивала Дэррис. Каждый раз, когда я чувствую, как она близко, я мечтаю, чтобы она хотя бы одним глазом взглянула на меня. Пусть выскажет все, что думает, пусть казнит. Одного я не вынесу — ее молчания.

Дэррис опекает меня круглые сутки. После того, как я несколько раз накричал на нее и пытался выгнать из комнаты, она замолчала. Как же это глупо, срываться на подчиненных. Почему и я стал таким? Когда-то я требовал от мира справедливости и презирал тех, которые обладают властью и даже не пытаются что-либо изменить. А что сделал я? Не о себе ли я всегда думал? Я, черт возьми, так и не сумел сдержать язык за зубами, чтобы не сделать больно человеку, которого люблю! Это ли любовь, если я не способен ничем ради нее пожертвовать.

— Извини, что накричал на тебя, — говорю я лекарю.

— Ничего, все нормально.

— Тебе было обидно, наверное.

— Мои чувства не имеют значения. Я выполняю свою работу.

— Да, иногда хочется превратиться в каменную статую. Но это непросто...

— А Вас что-то тревожит?

— Один вопрос. О чем думают люди перед смертью? Наверное, вспоминают свою жизнь, жалеют о чем-то.

— О чем думают — не знаю. Говорят о разном.

— Я всегда боялся умереть в одиночестве.

— Вам пока рано думать об этом. Но я могу позвать кого-нибудь, если нужно. Или Вы можете поговорить со мной.

— Не знаю.

— Иногда делиться чувствами необходимо, чтобы понять самого себя. Но сейчас Вам лучше поспать. Еще встанете на ноги и все наверстаете. — С моего позволения она тушит свечу.

***

Проходит еще один день — такой же беспросветный, как и два предыдущих. Но надо признаться, я чувствую себя немного лучше, даже могу сесть и без чьей-либо помощи съесть свой обед. Надо же так околеть, чтобы взять ложку в руки было достижением... Весь день я старался не оставаться наедине со своими мыслями. Я общался с Дэррис, старался не затрагивать личное, хотя был в целом искренен. Оказывается, она неплохой человек, и с ней легко скоротать время.

Пару раз заходил Айрон, сообщал новости третьей базы: кажется, в жизни наступила светлая полоса, если не брать в расчет нашу размолвку с Ларрэт.

О, я наконец слышу знакомые шаги. Это она!

— Дэррис, выйди, я хочу поговорить со своим секретарем, — говорит ледяной голос, в котором я с трудом узнаю голос своей возлюбленной.

Лекарь кланяется и послушно уходит.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Ларрэт.

— Лучше...

— Я рада, что поправляешься. — А по ней не скажешь. — Я зашла лишь затем, чтобы никто не посчитал меня бессердечной тварью, которая не навещает верного слугу. Ты так-то спас мне жизнь.

А ведь со стороны расчетливо вышло. Я признался ей в содеянном только после несостоявшегося покушения, чтобы она почувствовала себя должной и простила меня... Но так совпало. Я об этом даже не думал.

— Я пока ничего не решила. Мне нужно время. — Если мне не кажется, ее взгляд на мгновение становится прежним, а потом вновь охладевает.

Столько всего хочется сказать, но слова застревают в горле. У меня было достаточно времени, чтобы подумать, с чего я начну, но теперь все кажется бессмысленным.

— Ты ничего мне не скажешь?

А если это последняя возможность быть услышанным? Если она уйдет, и наши дороги навсегда разойдутся? Вдруг она зашла, чтобы попрощаться со мной, чтобы увидеть меня в последний раз.

— Прости меня.

Как это глупо! Разве в извинениях есть смысл?

***

Порой людям трудно уснуть из-за кошмаров, но в разы тяжелее каждую ночь видеть одну и ту же сцену из прошлого. Я в малейших деталях помню день казни Мерт просто потому, что она умирала тысячи раз, пока я спал. Со временем я привык к этому и даже, что удивительно, научился ценить. Она не воскреснет, но почти каждую ночь я все так же крепко держу ее за мизинец. Да, осознавать утрату по-прежнему горько, но я стараюсь радоваться тому, что она живет хотя бы в моем сознании.

Есть еще один кошмар, после которого я просыпаюсь в холодном поту. Он связан с Ларрэт и с теми событиями восьмилетней давности. Весть о страшной болезни, сразившей за два дня короля, его старшего наследника, королевского секретаря и нескольких слуг, тогда моментально разлетелась по всем округам. Люди перепугались и заперлись в домах, чтобы уберечься от страшной эпидемии. Дэмьен воспользовался всеобщей паникой и закрыл на ключ в правой половине Алтаря отца и брата.

Брэййн умер у короля на руках. А что может быть хуже для человека, чем держать на руках умирающего сына, в котором он видел все свое будущее? Эдриан долго и громко рыдал, оплакивал любимого наследника и одновременно взвывал от невыносимой боли из-за многочисленных кровоточащих язв по всему телу, пока сам не испустил последний вздох.

Более жестокой расправы я вообразить не мог, и, наверное, должен был наконец почувствовать облегчение, если бы не Ларрэт. Никак не забуду, как она плакала и билась своими маленькими кулачками об запертую дверь. Она кричала, звала отца, брата... Слуги с трудом уводили ее из Алтаря, а я стоял и бездействовал. Я все еще вижу в ней ту маленькую девочку, у которой я отнял самое ценное. Разве я мог молчать вечно?

Конечно, я не изменил ход истории. Дэмьен нашел бы другого слугу. Если человек всерьез задумался о покушении на родную кровь, он найдет не один способ исполнить задумку, и его ничто не остановит, и я тем более. Я был лишь инструментом в его руках.

Сегодня во сне маленькая Ларрэт держит меня за руку. Я просыпаюсь и вижу ее перед собой, уже взрослую. Она сидит на моей кровати. Она в ночной рубашке, а ее запутанные локоны, которые заправлены за уши, свисают до колен. Где же та королева, которая смотрела на меня свысока совсем недавно?

— Вы здесь?

— Да, я не сон. Я настоящая. Не веришь?

Я отрицательно качаю головой. Она приподнимает мою руку и дотрагивается ею до своей щеки.

— Ты мне кое-что не рассказал. Зачем ты помогал ему? Не в ранге же дело.

— Я не хочу оправдываться. Не хочу, чтобы Вы...

— Не переживай, я уже все решила. Просто расскажи мне. Мой отец как-то связан с твоей сестрой?

Я приоткрываю рот. Как она догадалась?

— Он как-то причастен к ее смерти, верно? Расскажи мне все. — Ларрэт сжимает мою руку еще крепче, как умирающий держится за последнюю надежду. — Вы пытались сбежать, вас поймали и приговорили к двадцати ударам. Это я помню.

— Я не получил ни одного удара.

— Но я видела шрамы.

— Я встречался с палачом и раньше. А в тот день мне досталось только это. — Я тяну руку, которую она держит, и дотрагиваюсь до своего лица. — Мерт получила все сорок.

— Так решил мой отец?..

— Я умолял его отдать всю долю мне, но, видимо, просьба показалась ему слишком грубой. Я не знаю, на каком именно ударе она умерла. Она была такой хрупкой, что ее, наверное, можно было одним или двумя... Но я винил короля.

— И ты согласился на сделку с моим братом.

— Да. Не меняйте своего решения. Я признаю себя виноватым.

— Помнишь, когда-то ты сказал мне, что любовь — плохое руководство к действию. Ты все еще так думаешь?

— Да.

— А я все еще думаю иначе. — Она слегка нависает надо мной.

— То есть?

— Вен, я тебя слышу, принимаю и прощаю. Так понятнее?

Именно этими тремя словами я описал когда-то любовь. Ларрэт запомнила, услышала. Она принимает меня вместе с моим прошлым, прощает меня.

— Я не забуду, как ты умирал у меня на руках. — Она наклоняется еще сильнее. — Я чуть не потеряла тебя и не хочу пройти через это снова. Теперь я понимаю, почему ты все время меня отвергал. Ты называл сотню причин, а дело было в том, что мой отец убил твою сестру. Ты видишь во мне его.

— Нет, свою совесть.

На этот раз она целует меня первой. Совсем недавно я даже думать боялся о том, что случилось, а теперь снова готов целиком отдать ей себя.

— Только прошу, — говорит Ларрэт, отрываясь, — доверяй мне. Больше никаких тайн. Обещаешь?

— Обещаю, — отвечаю я и вновь тянусь за поцелуем.