ХИММЕЛЬСТРАНД.

     Создание, которое раньше носило имя Молли, существовало всегда. В бессрочном ожидании – в горах, в море, на суше. В ожидании крови, которая даст ему возможность продолжения жизни. Впрочем, «жизнь» – бессмысленное понятие. Кровь дает возможность продолжать идти. Продолжать движение.
     Таких много. Если кто-то прекращает существование, мрак рождает новых – движение должно продолжаться. И кровь – тоже лишенное смысла понятие. Кровь – это жизнь. А жизнь – это движение.
     Создание, которое раньше носило имя Молли, смотрит на Карину и видит не Карину, а возможность продолжать движение. Его задача – показать. Кровь прольется очень скоро. Вот она упала на колени, вот потекла жидкость из глаз, вот изо рта вырвался отчаянный крик: «Что тебе надо?» А теперь прольется кровь – вот эта женщина уже впилась зубами в руку...
     И тут возникла помеха. Звук, движение. Из автомобиля выскочил человек, схватил Карину и усадил в машину.
     Кровь пролиться не успела. Они уехали.
     Создание, которое раньше носило имя Молли, двинулось дальше. Продолжать движение.
     Ничего, придут другие. Всегда приходят другие.

* * *

     Майвор в таком отчаянии, что в первые мгновения окруживший ее мрак показался ей спасением.
Из мрака воззвала я к тебе, Господи[34].
     Майвор посмотрела наверх и ничего, кроме тьмы, не увидела. Нет смысла ни молиться, ни звать на помощь – слишком поздно.
     Что ты хочешь, Майвор? Что ты хочешь от Тьмы?
      Где-то в глубине души тлела светлая точка. И когда она увидела такую же точку во мраке, двинулась к ней. Точка погасла, но почти сразу засветилась вновь, разгорелась и опять погасла. Вернее, почти погасла.
     Когда огонек разгорелся и в третий раз, ей показалось, что она различила контуры лица. Она подошла совсем близко и сообразила, что это за огонек.
     Сигарета. Кто-то там сидит и курит. И при каждой затяжке красноватый отсвет падает на изможденную человеческую физиономию.
     – Алло! – окликнула она.
     Громко, как будто находилась не в двух шагах, а на другой стороне улицы.
     – Привет.
     Хриплый, надтреснутый голос показался ей знакомым.
     Огонек сигареты вновь осветил лицо со впалыми щеками, шапку седых волос, сидящую на голове, как миска для сбивания яиц. Именно по странной прическе Майвор и узнала этого человека.
     – Петер Химмельстранд, – сказала она с облегчением. – Это же вы, правда?
     – Нет, черт с рогами. Конечно же я. А ты кто такая?
     – Меня зовут Майвор. Майвор Густафссон.
     – Майвор, Майвор... нет, кажется, в моих лотах такое имя не встречается. Ну что ж – никогда не поздно. – Петер Химмельстранд коротко хохотнул, но смех тут же перешел в долгий мучительный кашель. – Здесь-то уж точно никогда, – успел он выкрикнуть за короткую передышку в кашле.
     Сигарета докурена до фильтра, и Петер Химмельстранд прикурил от нее другую. Майвор сама не знала, что она ожидала найти в этом мраке, но одно она понимала точно: это не Петер Химмельстранд.
     – А что вы здесь делаете?
     – Пишу тексты. Занимаюсь, типа, своим делом.
     – А как сюда попали?
     – Черт его знает. Пригласили... а альтернатива была такая, что врагу не пожелаешь. А ты что здесь делаешь?
     – Я?
     – А кто же еще?
     Если бы она знала ответ... у Майвор была куча вопросов, которые ей хотелось бы задать Петеру Химмельстранду. В основном, конечно, порасспросить, что это за место. Но были и личные вопросы: хотелось узнать кое-что о нем самом. Как верный и многолетний слушатель она знала множество его песен наизусть, и она помнила, как грустно ей было, когда она узнала в конце девяностых, что неумеренное курение свело Петера в могилу. А он – вот он. Сидит и болтает с ней как ни в чем не бывало.
     Что там на самом деле произошло между ним и Моной Вессман? Как много в песне «Об этом пастор не знает ничего» взято из их с Моной совместной жизни? Что вдохновило его написать текст «Хамбустины в мини-юбке»? А еще эта песня, ее любимая, которую пели Бьорн и Агнета из АВВА?
     Но главный вопрос не в этом. Главный вопрос задал он – что я здесь делаю. И еще главнее:
     Что ты хочешь, Майвор?
     – Я не знаю, – сказала она. – Нет, честно – я не знаю. Я думала, что...
     – Ну? И что ты думала? – в голосе Петера ясно прозвучало нетерпение: – Что ты думала? Давай говори. У меня, понимаешь, куча дел.
     Майвор удивилась – какие тут могут быть дела? Сидеть в полной темноте и прикуривать сигарету от сигареты? С другой стороны – он знаменитость. Celebrity. Она никогда в жизни не встречалась со знаменитостями, так что какое она имеет право сомневаться в его словах? При этом у нее возникло странное ощущение – все это происходит на самом деле, и при этом совсем по-другому, чем с Джеймсом Стюартом.
     – Мне казалось... мне казалось, здесь есть что-то... что-то для меня, – она даже начала заикаться от волнения. – Что-то, что могло бы... извините, но я не думаю, чтобы это были вы.
     – И я так не думаю. – Петер Химмельстранд затянулся, и в слабом красноватом свете от сигареты его втянутые щеки стали похожи на вулканические кратеры. – Маловероятно. Но погоди-ка... если ты малость успокоишься, то...
     Он наклонился и начал шарить рукой по земле или по полу – Майвор понятия не имела, что у нее под ногами. Разогнулся и подал Майвор какой-то предмет.
     – Может, ты ищешь вот это? Не твоя штуковина?
     На ладони у Майвор лежал револьвер. Она потрогала рифленую рукоятку и внезапно поняла: Петер Химмельстранд прав. Именно за этим револьвером она сюда и пришла. Теперь она знала ответ на вопрос: «Что ты хочешь, Майвор?»
     И покрутила барабан.
     Химмельстранд показал на револьвер, хотел что-то сказать, но опять закашлялся.
     – Два патрона использовано, – сообщил он, задыхаясь, когда приступ кашля прекратился. – Осталось четыре, так что смотри... ну, в общем, ты понимаешь.
     – Нет. Что я должна понимать?
     – Я, конечно, не эксперт, – сказал Химмельстранд грустно. – Но если ты собираешься этот... эту штуковину применять, убедись, что в канале не пустая гильза. Поняла?
     Да. Майвор поняла. Револьвер был довольно тяжел, и, хотя она ни разу в жизни не стреляла, у нее не было никаких сомнений. Все естественно. Револьвер лежал и ждал именно ее пальцев. Как перчатка.
     – Откуда он у вас?
     – Понятия не имею. Уже лежал,
когда я пришел.
     Майвор подняла револьвер и прицелилась в темноту.
      Два патрона использовано.
     Петер опять глубоко затянулся, и в свете сигареты Майвор смогла прочитать надпись на дуле:
      Смит и Вессон-357 Магнум.
     Как для американцев одиннадцатое сентября навсегда сопряжено с картиной падающих небоскребов, так и шведы при названии «357-Магнум» тут же представляют картину – два револьвера, болтающихся на указательных пальцах Ханса Хольмера, тогдашнего шефа полиции. Не то оружие, из которого убили Улофа Пальме, но револьвер, как он сказал, «этого типа». А тот револьвер, из которого был сделан смертельный выстрел, так и не нашли.
     У Майвор побежали мурашки по спине.
     А Петер Химмельстранд словно угадал ее мысли – а может, и в самом деле угадал. Пожал плечами.
     – Не знаю. Может, тот, а может, и не тот, – действительно угадал. – Но теперь он твой. Теперь ты знаешь, что хочешь?
     Майвор кивнула. Ей было трудно выдавить хотя бы слово.
     – Вот и славно. А теперь дуй отсюда. Жизнь коротка.
     Он засмеялся и тут же закашлялся – уже в который раз смех вызывал приступ кашля. Майвор повернулась, чтобы уйти, но остановилась на полушаге.
     – Кстати. Я обожаю «Так начинается любовь» с Бьорном и Агнетой. Потрясающий лот. Спасибо.
     – Да-да... Не помогло им, или как? Желаю успеха.
     Майвор сделала несколько шагов, и неожиданно тьма кончилась. Она снова оказалась в поле под голубым бессолнечным небом. Вынула пустые гильзы и положила в карман. Повернула барабан так, чтобы в стволе оказался боевой, тускло поблескивающий патрон. Как будто всю жизнь только этим и занималась.

* * *

     Карина сидела на пассажирском сиденье, бессильно уронив руки на колени. Стефан погладил ее по плечу – она даже не повернула голову. Он посмотрел на ее левое запястье – покрыто сине-красными, кое-где кровоточащими следами укусов.
     – Что ты надумала?
     Карина промолчала. Стефан посмотрел на горизонт – там неумолимо росла стена мрака, ее точно выдавливала из себя равнодушная зеленая равнина.
      Срочно.
     Что имел в виду Эмиль? Понял ли он его? Правильно ли он действует? Может, и неправильно, но выбора нет. Стефан покосился на заднее сиденье – Эмиль лежит неподвижно в окружении своих зверушек. Глаза закрыты, по ногам то и дело пробегает ритмичная судорога.
     – Избавься от меня, – сказала Карина. – Избавься от меня, и все будет хорошо.
     – Что ты несешь?
 

   – Весь день. Весь день об этом думала, – Карина говорила монотонно, но сухо и отрывисто, будто учила наизусть собственные слова. – Должна исчезнуть. Все, что я натворила в жизни... Все из-за меня. Из-за меня нас пометили... Я должна за это платить. И никто больше.
     – Карина... – мягко сказал Стефан. – Мы про это ничего не знаем, и знать не можем.
     – Это было пари.
     – Какое пари?
     – Я тебя поцеловала на пари с подругами. Двести крон. Я получила двести крон. За то, что тебя поцеловала.
     Стена мрака занимала уже полнеба. В машине стало темнее. Стефан вызвал в памяти тот вечер на танцплощадке. Как все началось, как все кончилось. Он прокашлялся.
     – Наверное, надо написать благодарственное письмо.
     – Кому?
     – Твоим надутым подружкам. Не думал, что они способны на что-то хорошее. Надо послать открытку.
     – Но Стефан... Ты, наверное, не понял...
     – Еще как понял. Мало того: я понял, что, если бы они не наскребли эти двести крон, мне никогда бы не довелось стоять на лестнице и смотреть, как ты учишь Эмиля ходить.
     – О чем ты? Когда?
     Стало совсем сумеречно. Стефан заметил, что у черной стены есть четкая граница – метрах в двадцати от машины.
     Он затормозил и повернулся к Карине.
     – Бог все-таки создал маленькие зеленые яблоки. Этого и будем придерживаться.
     Они вместе вытащили из машины диванную подушку, на которой лежал Эмиль, и пошли навстречу мраку.
     – Стефан... зачем?
     Как бы ему хотелось знать ответ на этот вопрос... что-то более разумное, чем маленькие зеленые яблоки, чем вера, чем неисповедимые пути любви. Но сейчас... Стефан посмотрел на искалеченное тельце сына. Они должны шагнуть во тьму, потому что они уже во тьме. И ничего другого не остается.

* * *

     Джеймс Стюарт стоял на траве. Лицо поднято к небу – точно он вглядывается во что-то или принюхивается. Увидев Майвор, он повернулся и пошел в ту сторону, откуда они недавно пришли. Или это было давно?
     – Ты! Да, ты, кто же еще? – крикнула Майвор.
     Дональд в конце концов заразил ее пристрастием к вестернам. Само собой, она видела все до одного с Джимми, но не только. И с Джоном Уэйном, и с Хамфри Богартом, и с Клинтом Иствудом. И много, много других.
     Эта сцена ей знакома. Двое встретились в прерии. Впились друг в друга глазами, стараются оценить. Кто первым потянется к кобуре? Ну нет – на такое она никогда бы не решилась. Начать с того, что и кобуры-то у нее никакой нет, и если даже она видит перед собой не Уилла Локхарта, всем известно, что и сам Джеймс Стюарт – стрелок хоть куда.
      Тот? Или этот?
     Так можно помереть со смеху. Она даже не стала ждать, пока Джимми обернется, подняла револьвер, прицелилась в спину и нажала курок.
     Оглушительный выстрел. Она ожидала отдачи, поэтому старалась держать оружие как можно крепче. Куда там! Кисть с револьвером дернулась вверх, как у лягушки в гальванических опытах. Будто кто-то сильно ударил кулаком в плечо.
     Она на секунду оглохла и потерла плечо.
     Джимми обернулся. Не торопясь, потянулся к кобуре, выудил револьвер и прицелился. Не справедливая дуэль между двумя ганфайтерами, а самый настоящий расстрел.
     Судьба послала ей последнюю улыбку: она успела броситься на землю за долю секунды до выстрела.
       Если она даже думала, что все это плод фантазии, что не может созданный ее воображением человек взять и ни с того ни с сего ее убить, то теперь сомнений не осталось – может. Еще как может! Пуля просвистела в каком-нибудь дециметре от ее уха. Она даже почувствовала удар горячего воздуха.
     Майвор упала на живот. Какая разница – она уже почти мертва. Убита своим обожаемым Джеймсом Стюартом.
     Ну нет – надо доиграть эту смертельную игру до конца. Она схватила револьвер обеими руками, оперлась на локти и направила дуло на Джеймса Стюарта, который, слегка улыбаясь, уже изготовился ко второму выстрелу. Улыбнулся и передернул затвор.
     У Майвор не было времени для театральных улыбок. Она из последних сил нажала курок. Боек отполз назад, прошел поворотный пункт и резко ударил в центр патрона.
     Бам!
     И уже в момент выстрела она поняла: на этот раз не промахнулась. Джеймс Стюарт широко раскрыл глаза и схватился за грудь.
     Майвор не знала, чего ожидать. Упадет ли он на колени или, наоборот, навзничь, может быть, прошепчет последние прощальные слова... ничего подобного. Лицо Джеймса Стюарта начало оползать, как восковая свеча. Ковбойская одежда постепенно становилась прозрачной, наподобие паутины, а смертоносный кольт сплавился с рукой и растворился.
     За несколько секунд человек из Ларами исчез. Вместо него она смотрела на снежно-белое, чем-то отдаленно напоминающее человека создание, а оно смотрело на нее. Странно – на нем осталась ковбойская шляпа. Значит, шляпа каким-то образом оказалась настоящей, как и «Смит и Вессон-357 Магнум» в ее руках.
     Пока Майвор с трудом поднялась на ноги и пошла к этому существу, не опуская оружия, исчезли последние напоминающие Джеймса Стюарта краски и черты.
     – Шляпу, – сказала Майвор и прицелилась фантому в голову. – Будь любезен, шляпу.
     У нее не было сомнений – пуля попала Джеймсу Стюарту в сердце. Но никаких следов не видно. Гладкая, идеально белая кожа покрывает все тело. Неизвестно, можно ли убить это существо, но боль оно, скорее всего, чувствует – шляпа полетела в траву к ногам Майвор.
     Они посмотрели друг другу в глаза, после чего фантом повернулся и пошел прочь по своей вечной тропе.
    Что ты хочешь, Майвор?
     И то, о чем она смутно догадывалась, стало очевидным, когда она примерила «стетсон» и он оказался ей как раз впору. Пожалела только, что пояс с кобурой исчез вместе с Джеймсом Стюартом – как ловко сидел бы он у нее на бедрах!
     Господи, что за глупость. Как можно было так ошибаться!
     Больше половины жизни она вздыхала по Джеймсу Стюарту, представляла, как было бы замечательно хоть разик оказаться в его объятиях.
     Какие дуры мы, женщины, подумала Майвор.
     Оказывается, она мечтала совсем о другом. Она мечтала не быть с Джеймсом Стюартом, а стать Джеймсом Стюартом.
     И теперь она завоевала это право честно, в бескомпромиссной борьбе. Она надвинула все еще кисло пахнущую пороховым дымом шляпу и двинулась в путь.

* * *

     Эмиль не знал, сколько прошло времени. Тьма постепенно сгустилась, она обрела плотность и вес. Стало гораздо труднее дышать, а когда он пытался двигать руками, тьма ощущалась как паутина или застывающий сахарный сироп. Он хватал воздух ртом, как будто только что вынырнул из воды. Ощущение такое, что мрак сжимается, точно как в «Звездных войнах», когда они оказываются в прессе для мусора и на них надвигаются стены.
     Тьма обнимала его все крепче, и вдруг ему представилось, что это не просто так. Что его выдавливают. Что есть и другой Эмиль, а в одной оболочке места для двоих нет. Один должен быть выдавлен.
     Он не хочет, чтобы его выдавливали, это больно, почти так же больно, как когда его переехал прицеп. Только сейчас он вспомнил: Молли, защемленная рубашка, медленно перекатывающееся через грудь колесо.
     Мрак давит со всех сторон, и он даже не может набрать достаточно воздуха, чтобы закричать. Падает на землю, обхватывает плечи руками, а тиски все сжимаются и сжимаются. Уши заложило, он начал раскачиваться из стороны в сторону все сильнее и сильнее, пока не открыл глаза и не увидел, что обнимает не себя, а своих плюшевых приятелей. И качается он не сам, а его раскачивают. Даже не его, а диванную подушку, на которой он лежит.
     – Мама? Папа?
     Наконец-то они с ним в этой темноте. Они гладят его, ласкают, целуют. Он их не видит, но слышит их голоса, чувствует их запах.
     Скоро стемнеет.
     Эмиль поднялся с подушки.
     – Надо уйти... до темноты.
     Руки, ласкавшие лицо, трогают его руки, грудь...
     – Родной мой... ты цел?! – в голосе отца слезы.
     – Ты был сильно ранен. Ты... был очень сильно ранен, – мама тоже зарыдала.
     – Это не я. Это другой.
     Эмиль прекрасно понимает, что он имеет в виду, но объяснить это невозможно. К тому же на объяснения нет времени.
     – Кончайте плакать, – сказал он и сунул зверушек под рубашку. – Мы должны найти дверь.
     Если бы он знал, где ее найти. Здесь, в этом мраке, нет никаких направлений. Но они идут. Он идет в середине, с одной стороны его держит за руку папа, с другой – мама. И это замечательно. Темнота ужасная, они заблудились, насколько только можно заблудиться, но когда папа и мама рядом, даже в темноте лучше, чем на свету, но одному. Он рассказал про кемпинг, про «жука» и «яйцо», про то, как еле заметно светится дверь в темноте. И ему кажется странным и удивительным, что мама и папа верят каждому его слову.
     Они идут и идут, а вокруг все так же темно. Папа и мама рядом, но у Эмиля в горле растет ком. Он не знает, сколько времени они уже идут, но ему кажется, что слишком долго. Как сказал этот дядька? «Надо паковаться». Что это значит, Эмиль не знает. Но наверняка ничего хорошего. От этого еще страшнее.
     – Погодите-ка, – сказал папа. – Что это там?
     И, наверное, показал рукой, – как будто в такой тьме можно увидеть, куда он показывает. Папа положил руку на его голову и мягко повернул налево. Эмиль прищурился. В самом деле – еле заметное красноватое свечение, как предсмертный жар в догоревшем костре. Он крепко сжал руки родителей и потянул их туда. По мере того как они приближались, свет принял форму прямоугольника, слегка мерцающего по контурам. С каждой минутой мерцание становилось все слабее и вот-вот могло исчезнуть совсем.
     Эмиль вырвал руки, и побежал к двери, и начал шарить руками. Нащупал ручку, нажал, и дверь медленно открылась...
     ... дверь открылась...
     ... уже наступили сумерки, только над горизонтом алели последние отблески вечерней зари. В кемпинге поодаль никого не видно. Эмиль вернулся и чуть не насильно вытащил родителей из крошечного вагончика. Они ахнули, замерли и закрыли глаза – после оглушительной темноты этот робкий пурпур вечерней зари показался им ослепительным. И даже не слышали, как за ними захлопнулась дверца «яйца». Только Эмиль обернулся на звук.
     Это не тот дядька, который был тогда. Это тот старик, который грубо швырнул маленького песика. Он мрачно посмотрел на Эмиля.
     – Считай, вам повезло.
     На голос повернулись родители.
     – Дональд?
     Дональд молча пожал плечами, сложил стульчик и пошел к машине. Несмотря на все, что произошло, Эмиль не мог сдержать удивления, когда Дональд открыл капот, где должен быть мотор, и положил туда стул. Но тут же вспомнил: у «жуков» мотор сзади.
     Дональд уже собрался садиться в машину, но папа преградил ему дорогу.
     – Погодите-ка, – сказал он. – Так это вы, который...
     – Ну нет, – Дональд печально тряхнул головой. – Не я. Но теперь моя очередь возить эту тачку. До поры до времени.
     Папа открыл рот и задышал, как рыба на суше. Потом с трудом выдавил бессмысленный вопрос:
     – Но зачем?
     Дональд пожал плечами.
     – Пусть отвечает тот, кто знает.
     Сел в машину и повернул ключ. Мотор заурчал – и в самом деле звук шел не спереди, а сзади, из багажника – если его можно называть багажником. И весь экипаж, странный «жук» и крошечное «яйцо», двинулся с места и через пару минут исчез в лесу.
     – Пап? – спросил Эмиль, поочередно доставая из-за пазухи своих зверушек. – А где мои лазерные мечи?

* * *

     Существо, которое когда-то было Изабеллой, идет по бескрайнему полю.
     Голод она чувствовала всегда, но, кроме голода, было еще что-то, еще какая-то мысль, не менее важная, чем голод. Она и сейчас голодна. Она сильно голодна, но это простая потребность. У нее есть тропа, по которой идти, и рано или поздно она насытится. По бескрайнему полю идет Изабелла, и рядом такие же, как она, и из глоток их рвется нескончаемая песня вечного голода. Существо, которое когда-то было Изабеллой, не умеет думать, как люди, но если бы умело, то эту мысль можно было бы выразить в двух словах:
     Я счастлива.

* * *

     Леннарт и Улоф лежат голые в постели. Бенни и Мод сидят на полу и смотрят на Леннарта и Улофа.
     Стоп-кадр: четыре пары глаз смотрят друг на друга не отрываясь.
     Наконец Леннарт сел и почесал шею.
     – Во всяком случае, попробовать стоило.
     Не сработало.
     Неуклюже, и все же, несмотря ни на что, стесняясь, они разделись и легли. Целовались, ласкали друг друга, но и все. Расчеты на более существенную реакцию не оправдались. Улоф выдвинул гипотезу, что это из-за животных – чего это они сидят и смотрят, как-то неудобно. Но при этом оба знали: не в животных дело.
     Сошлись на том, что ничего постыдного или отвратительного в их действиях нет. Но искра не высекалась. Так что они долго лежали рядом голые, ласкали друг друга, и это было естественно и приятно.
     Леннарт натянул носки и трусы, влез в штаны, накинул на голые плечи подтяжки и, погладив Улофа по ноге, вышел наружу. За ним последовали Бенни и Мод.
     Кольцо смыкается.
     Со всех сторон, вдоль всего горизонта, поднималась стена мрака. За несколько секунд она успела немного вырасти, как мешок, который растягивают, когда туда надо что-то засыпать.
     Мир уменьшается и скоро закроется совсем.
     Леннарт вернулся в вагончик и взял со стола айпод.
     Улоф тоже оделся.
     – Похоже, опять темнеет, – сказал Леннарт. – И быстро. Со всех сторон.
     – Сейчас иду.
     Они постояли, глядя на подступающий сразу отовсюду мрак. Бенни боязливо тявкнул.
     Улоф нагнулся погладить его по голове, и Бенни доверчиво ткнулся мордочкой в его руку.
     – А что мы можем сделать? Ничего, – сказал он.
     – Не скажи, – возразил Леннарт. – Я так не думаю. Думаю, самое время начать уроки.
     – Уроки?
     Ленарт присел на корточки, поднял айпод и начал листать список лотов – без определенной цели. Никак не мог решиться, какой выбрать, пока на глаза не попалось название: Dance while the music still goes on. Он поставил на петлю – лот заканчивался и тут же начинался сначала.
     Нажал кнопку. Улоф засмеялся, услышав, что за музыку выбрал Леннарт, и открыл объятия. Никакого урока танцев, конечно, не последовало, ни тот ни другой танцевать толком не умели. Стояли, обнявшись, и раскачивались в такт музыке, закрыв глаза. Песня повторялась вновь и вновь, а вокруг тем временем происходило то, что должно произойти.
     Танцуй, пока играет музыка.
     И они танцуют.
     Они танцуют, а я достаю давным-давно купленный на развале изящный серебряный колокольчик на длинной ручке и накрываю им свечу.
     Последний гасит.

Конец

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

[34] Парафраз псалма: «Из глубины взываю к Тебе, Господи» (Пс. 129:1).