ХИММЕЛЬСТРАНД.

     Тигр уже ее ждет. Положил голову на передние лапы и ждет – как раз там, где Эмиль попал под колеса кемпера. Но это не тот тигр, что был в поле. Это тот самый тигр, которого она видела в Брункебергском туннеле. Молодой, красивый и неописуемо страшный. Увидев ее, он медленно встал и зевнул, показав острые белые зубы.
     Что будет дальше? Тигр покачал головой, глянул на нее равнодушно, повернулся и пошел прочь.
     Карина двинулась было за ним, но кто-то положил ей руку на плечо.
     – Карина, – Леннарт смотрел на нее приветливо и с сочувствием. – Куда вы собрались?
     – Не знаю... Знаю только, что должна идти... Скажите Стефану, что... – Она мысленно перебрала все более или менее разумные объяснения и поняла, что ни одно из них не выдерживает критики. – Скажите Стефану, что мне надо кое-что найти.
     Тигр ушел уже метров на двадцать. Он шел по тропе, и ей показалось важным подойти поближе, идти прямо по его следам.
     Она прибавила шаг, почти догнала лениво помахивающего хвостом черного гиганта и пошла за ним, стараясь не отставать.
     Столько лет она ощущала присутствие этого чудовища, столько лет ей казалось, что оно следит за каждым ее шагом, таится в темных переулках, в подъездах домов и только и ждет момента, чтобы броситься на нее и разорвать в клочья.
     А может, она все неправильно поняла? Неверно истолковывала его намерения? Может, он только того и ждал. Ждал, когда она пойдет за ним.

* * *
   
     Дональд остановил машину рядом с кемпером. Вышел, подождал немного и, поскольку Майвор оставалась в кабине, обогнул капот, подошел к пассажирской дверце и галантно поклонился:
     – Прошу.
     Майвор понятия не имела, что затеял Дональд. Но, подумав, поднялась с искалеченного дождем сиденья, и они пошли обследовать кемпер. Жалкое зрелище – повсюду валяются осколки разбитой посуды, тесто для несостоявшихся булочек вывалилось на испорченный дождем диван.
     – Ой-ой-ой, – сказал Дональд, горестно качая головой и при этом почему-то потирая руки. – Ой-ой-ой.
     Он открыл шкафчик под мойкой, достал пару пластиковых пакетов и начал собирать остатки еды – те, что не пострадали от дождя. В другой пакет сложил уцелевшие бутылки из бара. Майвор нашла местечко на диване, куда не попали ошметки теста, присела на краешек и молча наблюдала за действиями мужа.
     – Дональд, – спросила она после паузы. – О чем ты думаешь?
     – О чем я думаю?
     – Да. О чем ты думаешь. Ты похож на погорельца – ищешь, что уцелело.
Он ответил не сразу. Открыл ящик с инструментами, достал молоток, топорик, отвертки, шуруповерт, пузырек с ортофосфорной кислотой против ржавчины, сложил в корзину и прикрыл сверху тряпками.
     – О чем я думаю... слепому видно. Собираю все, что может пригодиться.
     – И дальше что?
     – Убраться отсюда.
     – Куда?
     – Ехать, пока не доеду. Где-то      должна кончиться эта чертовщина.
     – А ты не думаешь, что сначала мы должны...
     – Э-э-э... – Дональд предостерегающе поднял палец. – Неправильное местоимение. Не мы, а я. Ты останешься здесь.
     Майвор окинула взглядом полуразрушенный и обобранный Дональдом вагончик.
     – Здесь?
Дональд наклонился к Майвор и понизил голос, словно собрался доверить ей важный секрет.
     – Майвор... как ты считаешь? Ты вела себя как преданная жена?
     Майвор хотела возразить, но он жестом заставил ее замолчать.
     – Теперь говорить буду я. Второй раз ты мне рот не      залепишь.
     И он вкратце изложил свою точку зрения на события дня. Получалось так, что все, что Майвор ни делала, все было направлено против него, что большей предательницы среди живущих на земле жен найти невозможно. При этом он совершенно не комментировал собственные действия. А поправлять его и спорить бессмысленно – по мере того как он перечислял совершенные ею нарушения супружеской присяги, он разъярялся все больше и больше.
     – ...и связала меня как барана!
     Он задышал хрипло и гневно, и Майвор воспользовалась паузой, чтобы вставить слово:
     – Ты неправ, Дональд.
     Дональд вдруг успокоился и кивнул.
     – Может быть. Может, я и неправ. Но это не имеет никакого значения. И знаешь почему?
     Майвор совершенно не уверена, что ей хочется выслушать причины, почему Дональду не важно, прав он или неправ. Но, с другой стороны, могла бы сказать что-то вроде «не знаю, и знать не хочу». Но промолчала.
     – Потому что ты, Майвор, надоела мне до полусмерти. Мне надоела твоя дурацкая физиономия, мне надоели твои булки, надоела вся твоя несъедобная жратва, мне надоел твой чертов Иисус, с которым ты носишься как дура с писаной торбой. Все твои глупости мне надоели, и все, что ты можешь сказать, надоело еще до того, как ты открыла рот. Я уже много раз думал, как сделать, чтобы хоть несколько лет прожить без тебя. Висишь на мне, как прокисшая квашня, со всеми твоими вечными жалобами, оханьем и пыхтением. И неужели ты думаешь, что я упущу такой шанс?
     Еще когда он начал говорить, Майвор почувствовала, как в горле растет ком. Ей стало трудно дышать. Ну да, последние годы жизни с Дональдом не назовешь счастливыми, ни о какой любви, конечно, и речи быть не может. Но она была уверена, что за все эти годы между ними сформировалось что-то вроде взаимопонимания: мы имеем то, что имеем, и надо извлечь из того, что имеем, все лучшее и постараться не замечать плохое.
     Но, оказывается, вот что...
     Этот взгляд... он смотрит на нее, как на только что прихлопнутое отвратительное насекомое, которое хочется поскорее выкинуть и вымыть руки.
     Она встала с дивана и пошла к выходу. Дональд, не глядя на нее, направился в спальное отделение искать свои очки для чтения.
     Полуслепая от слез, она открыла дверь и обернулась. Дональд стоял на кровати на коленях и рылся в какой-то картонной коробке. Подумать только – когда-то ее руки обнимали эту спину, в эту заросшую серой шерстью шею впивалась она ногтями в сладком тумане оргазма...
     Она проглотила слезы. Открыла кухонный шкафчик, взяла запасной ключ от машины и, не слушая ворчания Дональда, который что-то там не мог найти, вышла из кемпера.
     И замерла. Перед ней стоял Уилл Локхарт, облокотившись на дверцу багажника. Даже не облокотившись – он искал, на что опереться, чтобы не упасть. Ковбойская куртка с кожаной бахромой висит на опущенных, исхудавших плечах. Тяжелый револьверный пояс тянет его к земле. Дышит часто и неровно, вот-вот упадет. И глаза... глаза, с мольбой смотрящие на Майвор, это не глаза человека из Ларами. Это глаза до неузнаваемости постаревшего Джеймса Стюарта.
     Джимми... О, Джимми.
     Но даже в таком жалком состоянии глаза его, как всегда, излучают доброжелательность и наивную веру. Ее Джимми. Она подошла на пару шагов, и он протянул к ней руку и прошептал:
     – Помоги мне, Майвор.
     Майвор взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала.
     – Конечно, Джимми. Все что захочешь.
     Водитель из Майвор никудышный, это она слышала сто пятьдесят раз. Она получила права, когда ей было тридцать, – надо было отвозить и забирать детей из школы. Сдавала вождение пять раз, пока наконец инструктор с видимой неохотой не подписал ей лицензию. Не то чтобы она совершала какие-то грубые ошибки, но... никудышный водитель. Этим все сказано. Потом дети сами получили права, и Майвор садилась за руль очень редко, а после инцидента с въездом в гараж, обошедшегося в двадцать тысяч, и вовсе положила права на полку над кухонным вентилятором.
     Она села на водительское кресло и тут же сообразила, что именно эту машину, этот огромный джип, она не водила никогда. Не сразу нашла замок зажигания, а когда нашла, никак не могла вставить ключ.
     Майвор точно не знала, что она собирается делать, потому что не понимала, на каком она свете. Все, что говорил Дональд, с какой ненавистью и брезгливостью смотрел на нее... ее мир рухнул.
     Она завела мотор и начала изучать рычаг передач. Первая, вторая. Задний ход.
     Вовремя сказано доброе слово – и жизнь твоя начинается снова.    
     И что? В мире, куда они попали, никакие прописные истины, никакие мудрые изречения не действуют. Надо придумывать новые.
     Дональд, должно быть, услышал звук мотора – вышел на откидное крыльцо вагончика с двумя пакетами в руках и спустился по лесенке. Значит, намеревается забрать все. что представляет хоть какую-то ценность, уехать и бросить ее здесь одну. Не особенно по-дружески.
     Вовремя сказано доброе слово...
     Майвор глянула в зеркальце над головой. Джимми Стюарт так и стоит, прислонившись к багажнику, и глаза его слезятся от старости и усталости. А на самом деле что реальнее? То, что человеку снится, или то, что он видит собственными глазами?
     Какую скорость включать? Первую или задний ход?
     Вовремя сказано доброе слово... оно и оказалось решающим. Она посмотрела вперед – Дональд стоит перед машиной и смотрит на нее с презрением и злобой. Она улыбнулась ему – может, придет в себя? Чего не наговоришь в горячке... Но он, судя по всему, воспринял ее улыбку как издевку.
     – Вылазь из машины, грязная сучка!
     Вот тебе и доброе слово. Она включила первую передачу и что есть силы нажала на педаль газа. Колеса коротко пробуксовали по траве, и две с половиной тонны металла, резины и пластмассы рвануло вперед. Дональд выронил пакеты. Удар пришелся ему в живот. Он упал на капот, и машина впечатала его в стенку кемпера. Майвор бросило вперед, полыхнул белый взрыв, и она потеряла сознание. А когда пришла в себя, удивилась: весь мир погрузился в молочно-белую мглу. И не сразу сообразила почему – сработала подушка безопасности и придавила ее к сиденью.
     Она с трудом выпростала тело из-под тугой подушки. В ушах звенело. Чтобы не потерять равновесие, ухватилась за верхнюю кромку двери и вылезла из машины.
     Ой, ой, ой, вот как бывает...
     Дональд так и лежал на капоте. Лицо с невидящими глазами обращено к ней. Рот подергивается, точно он хочет что-то сказать. Спросить? Или покаяться?
     Майвор почувствовала на себе взгляд и обернулась. Джимми Стюарт смотрел на нее с любовью, состраданием и немой мольбой. Потом перевел взгляд на Дональда.
     – Да, – сказала она. – Я знаю. Но это не так легко, как тебе кажется.
     Джимми был уже совсем рядом... Поднял руку и погладил ее по щеке. Майвор зажмурилась. Единственное утешение – во всем есть своя логика. Дональд сам не раз повторял. Она оставила Джимми стоять и поднялась в кемпер.
     Собранные инструменты так и лежали в корзине. Достала топорик и взвесила в руке.
     На счастье, Дональд еще не пришел в сознание. Это немного облегчает дело. Она подошла к машине. Его левая рука лежала на капоте, касаясь ветрового стекла.
     – Ты сам много раз говорил, Дональд, что хотел бы оказаться на его месте. Так что... не обессудь. Все так, как и должно быть, или как?
     И, не дожидаясь ответа, опустила топор. Из глубокой раны чуть выше запястья фонтаном ударила кровь. Рука запрыгала на капоте, как выброшенная на берег рыба. Майвор прижала локоть, тщательно прицелилась и нанесла второй удар.
     Повернула руку так, чтобы кровь фонтанировала на траву.
     – Иди сюда, – сказала она. – Иди сюда, Джимми.

* * *

     Hej, hej, Monica, hej pa dig Monica[32].

     Надоедливый мотив протискивается сквозь сжатые губы. Даже не шепот, скорее неравномерно выдыхаемый воздух. Он стоит на лестнице и смотрит, как крошечные ножки Эмиля стоят, как на ходулях, на ступнях Карины, и она вышагивает с ним по кухне. Мягкий утренний свет, в доме пахнет кофе и хлебом, солнце отражается в полированном металле тостера.    
     Hej, hej...
     Все пропало.
     Пахнет не кофе, а железом; это запах дыхания Эмиля. Запах крови. В груди у него все хрипит и клокочет. Каждый вдох может быть последним.
     Голова Эмиля лежит у него на коленях. Он не имеет права так думать! Ниточка жизни настолько тонка, что может оборваться даже от мысли.
     Не имеет права, а думает. Эти два слова, как удары колокола, гудят в голове, медленно и ритмично – все пропало.
     Все про-па-ло все про-па-ло все про-па-ло...
     Вот он сидит со сожженной спиной и гладит по голове Эмиля, чья жизнь, как пламя свечи, может погаснуть от любого дуновения. Емкость души недостаточна; он даже не в силах думать о рассказе Карины, но и ее жизнь сломана.
     Все пропало.
     Устроенная жизнь, счастье, любовь – случайности. Короткие мгновения, когда по неведомой и счастливой прихоти сходятся элементы пазла, и тогда можно спускаться по лестнице и напевать: Hej, hej, Monica... но беда уже караулит за углом и только и ждет, чтобы отнять у тебя все, что казалось вечным и незыблемым. И все не так, как думалось, и изящные символы бесконечности на самом деле не символы бесконечной радости, а две восьмерки. Хайль Гитлер.
     Ноги Эмиля ритмично вздрагивают. Правая, левая, правая, левая, он словно идет по невидимой дороге.
     Стефан осторожно потрогал крестик у него на груди.
     Не уходи, мой мальчик... умоляю, не уходи...
     И опять то же воспоминание – Эмиль стоит на ступнях Карины и хохочет, когда она медленно и осторожно шагает вперед. Учится ходить. Всем людям сначала надо научиться ходить.
     Тогда Стефан ухватился за столб лестницы и замер... надо всеми силами постараться запомнить это мгновение, сказал он себе. В лучах утреннего солнца танцуют пылинки, светится прядь волос на лбу у Карины, светлый пушок на голове у Эмиля – сейчас Карина нагнется и поцелует его в темечко.
     Вот эта неровность под рукой Стефана, какая-то маленькая царапина, странно – в форме двух перекрещивающихся линий... и он внезапно понимает, что все это происходит с ним там и сейчас.
     Как будто это старый семейный фильм, где ты тоже среди участников, и вдруг перспектива выкидывает загадочный номер, нечто вроде ленты Мёбиуса, и ты понимаешь, что ты там. Ты там, ты остановился на лестнице и смотришь на себя сегодняшнего, а сегодяшний ты с удивлением и робостью смотрит на себя же тогдашнего. И тот и другой – это ты. Не описанный в учебниках психиатрии феномен раздвоения личности, а абсолютная, хоть и холодящая душу, реальность.
     Он еще раз погладил крестообразную царапину на лестничном столбе – столб покрыт кожей Эмиля. А у Эмиля кожа из лакированного бука.
     – Кафи-и-и! – радостно пищит Эмиль из кухни, делая очередной шаг на ногах Карины.
     Стефан с еретической дрожью внезапно осознал... даже не осознал, а прикоснулся к осознанию фундаментальной относительности мироздания – и отдернул руку от крестообразной царапины на столбе, от крестообразного знака на груди сына, и от обеих реальностей осталось одна-единственная мысль, как огненная надпись на вратах Вавилона.
     Не уходи от меня. Продолжай идти. Продолжай идти, малыш.

* * *

     Эмиль вновь поднялся на ноги и двинулся дальше своим балетным шагом, ставя ногу одну перед другой, чтобы не сбиться с узкой тропинки. Взрослые жарили сосиски на мангалах, играли в дарт или просто валялись в шезлонгах и гамаках. Дети постарше не отрывались от своих мобильников и планшетов. Никто не обращал на него внимания. Только маленькая девочка в ярко-красном купальном халатике – три годика, не больше. Она шагнула к нему так неуверенно, будто только что научилась ходить, и промычала что-то вроде «ху-му-му».
     Эмиль остановился.
     – Нельзя сосать большой палец, – наставительно сказал он.
     – Ничего и не большой, – девчушка вынула изо рта обслюнявленный пальчик.
     И в самом деле не большой, а указательный.
     – Да... но указательный тоже нельзя.
     Девочка осмотрела его с головы до ног.
     – А что ты делаешь?
     – Иду.
     – Почему?
     Эмиль остановился всего на несколько секунд, но грудь уже жгло.
     – Потому что должен.
     – Почему должен?
     У Эмиля в детском саду тоже был такой – вечно спрашивал «зачем» и «почему», пока ему кто-то не объяснял – затем и потому, чтобы тебе было о чем спрашивать. Но сейчас Эмиль и сам охотно услышал бы ответ на этот вопрос – почему он должен идти?
     – Потому что есть тропинка.
     Девочка посмотрела на его ноги, заглянула за спину и сморщила нос.
     – Никакой тропинки тут нет.
     – Есть.
     – Не-а.
     Быстрыми шагами подошла женщина в цветастом платье и, даже не глянув на Эмиля, взяла девочку за руку и потянула за собой.
     – Пойдем, Эльза.
     Грудь жгло все сильней. Эмиль положил руку на сердце, погладил и зажмурился. На какую-то секунду ему показалось, что это не его пальцы. Большая рука, рука взрослого человека. Рука его отца...
     Он открыл глаза. Нет, показалось. Что бы там ни говорила Эльза, она еще совсем маленькая. Тропа – вот она. Тянется через весь кемпинг и уходит в поле. Вон там, далеко, что-то поблескивает под солнцем. Наверное, там она и кончается.
     Как только он двинулся с места, жжение сразу утихло. Очень приятно было почувствовать на груди папину руку... И странно – идти стало легче. Будто он не шагает сам, а стоит на чьих-то ногах, гораздо более сильных, и ему только остается приноровиться к шагам этих больших и сильных ног.
     Продолжай идти, малыш.
     Он идет.

* * *

     Хозяин и Хозяйка куда-то уехали, а Бенни не взяли. Ничего страшного – Хозяин и Хозяйка теперь не самое важное. Кошка важнее. Пока они вместе, Бенни и Кошка, все идет так, как полагается. Но Бенни очень голоден. Он давно ничего не ел. В брюхе урчит, а это неприятно.
     Бенни и Кошка бродят рядом и стараются понять, как обстоят дела. Те, от которых пахло пожаром, ушли, а без них вроде бы ничего опасного. Пахнущие пожаром исчезли, но то, что осталось, тоже пахнет, прямо сказать, не особенно.
     Бенни тихонько заскулил. Кошка навострила уши и посмотрела ему в глаза. Бенни поскулил опять, постарался, чтобы вышло пожалобней. Я очень хочу есть. Люди иногда это понимают, а насчет кошек – неизвестно. Похоже, и кошки что-то соображают. Кошка особенным образом махнула хвостом и медленно повела головой. По дуге, как будто у нее устала шея. Бенни истолковал эти странные движения так: иди за мной.
     Я уже неплохо понимаю кошачий язык, подумал он с гордостью.
     Кошка направилась к своему прицепу, запрыгнула в дверь, моментально развернулась и высунула голову. Бенни остановился в нерешительности, но она издала звук «мр-р-р-р» – очевидное приглашение. Что еще может означать это «мр-р-р», кроме как «заходи, не бойся, я разрешаю»?
     Он с опаской взбежал по лесенке и заглянул в вагончик. Кошка была права – Хозяева нисколько не рассердились на незваного гостя. Наоборот – погладили Бенни, потом погладили Кошку. Поговорили о чем-то между собой, и Бенни различил хорошо знакомое слово – «ЕДА».
     Хозяева поставили на пол две миски и положили в них что-то из баночки. Очень похожа на ту, из которой давали еду Бенни, только нарисована не собака с длинными ушами, а малосимпатичная кошка. Понятно – еда для кошек. Откуда у них еда для собак, ведь у них же кошка. Бенни понюхал – не то. Пахнет неправильно. Чихнул – и Хозяева засмеялись.
     Кошка ела неторопливо, потряхивая головой, словно взвешивая и оценивая то, что ей предстоит проглотить. Потом оторвалась от миски и посмотрела на него с недоумением. Ну ладно. Он осторожно взял кусочек, положил на пол, рассмотрел и снова взял. Не особенно вкусно, но есть можно. Он был очень голоден, настолько голоден, что съел все подчистую, вылизал миску, а когда хозяева дали добавку, съел и добавку.
     Поев, Бенни и Кошка забрались под стол. Бенни лег на бок, а Кошка свернулась клубочком, прижалась к его животу и тут же начала вибрировать и мурлыкать. Звук довольно приятный, и Бенни пожалел, что он так не умеет.
     Хозяева по очереди почесали Бенни за ухом и ласково с ним поговорили. Хорошие Хозяева у этой Кошки. Вот бы они теперь были и его Хозяева. Мало ли что – а вдруг Хозяин и Хозяйка не вернутся? Хорошо бы... А почему бы и нет? В этом странном мире все может быть.

* * *

     – Вернись!
     Вопли Дональда все дальше и все тише. Не успел он прийти в сознание, как на нее посыпались такие проклятия, что Майвор даже удивилась – она и предположить не могла, что у него есть в запасе подобная лексика. Она зажала уши и отвернулась, не стала смотреть, чем занимается Джимми.
     И только когда они с Джимми пошли прочь, Дональд начал умолять ее вернуться. Призывал вспомнить проведенные вместе годы, как хорошо им было, как много он для нее сделал. Она уже готова была вернуться, но человек из Ларами протянул ей руку.
     – Follow me, honey.
     Как хорошо, что он сказал это по-английски. Внезапно все стало реальным и возможным. Майвор взяла его руку и пошла за ним. Ругательства стихли. Дональд повторял одно только слово: «Вернись, вернись...» Все тише и тише – не только из-за расстояния, с внезапным холодком поняла Майвор. Из-за кровопотери. Он истекает кровью.
     Она никогда не думала, что способна сделать то, что сделала. И никогда бы не решилась, если бы ее внезапно не осенило: здесь нет Бога. Тихо и пусто. И надо выбирать – продолжать жить в этой пустоте или единственный раз в жизни попытаться воплотить в реальность многолетнюю мечту. Дать волю душе и телу.
     Рядом с ней идет Уилл Локхарт. Тихо позвякивают шпоры, от него пахнет песком пустыни, солнцем и кожей. И немного лошадью. Она посмотрела ему в глаза и встретила взгляд добрых, честных и наивных голубых глаз.
     При чем тут Уилл Локхарт? Надо забыть про Уилла Локхарта – мстительного и не особенно симпатичного субъекта. Рядом с ней идет Джеймс Стюарт. Джеймс Стюарт, и никто иной.
     – Джеймс... – полуутвердительно, полувопросительно прошептала Майвор.
     – Называй меня Джимми, – он слегка пожал ее руку. – Меня все зовут Джимми.
     – Да... я знаю. Джимми?
     – Да, Майвор?
     – Куда мы идем?
     – Какая разница?
     Она посмотрела на горизонт. Они идут не к лагерю, а в противоположном направлении. Прочь от людей. Наедине с Джимми Стюартом, и здесь никого нет. В глубине души Майвор понимает, что это не может происходить, что эту потрясающую реальность создала она сама.
     Но какое это имеет значение? «Какая разница», как сказал Джимми. Если Дональд уверился, что все происходящее он видит во сне, и пытался всеми силами проснуться, то у нее нет никакого желания просыпаться. Сбывшаяся мечта – надо быть идиоткой, чтобы сомневаться в ее реальности.
     Она остановилась, и тут же как по команде прекратилось звяканье шпор. Они посмотрели друг на друга. И что же, насколько может быть реальной фантазия? Она шагнула к нему, закрыла глаза и подняла голову для поцелуя. И он поцеловал ее. Господи, никакая это не реальность, не станет же Джеймс Стюарт... – но она не успела сформулировать эту неприятную мысль, потому что он обнял ее и она перестала вообще о чем-либо думать.
     Они помогли друг другу раздеться. Майвор легла на спину на плотную, но мягкую траву и широко раздвинула ноги. Он встал на колени между ее ног. Она посмотрела на его вставший, перевитый голубыми венами член, перевела взгляд на собственный бледный и вялый старческий живот, на свисающие по сторонам груди, и у нее чуть не брызнули слезы. Пришлось зажмуриться.
     Этого не может быть.
     Мечтала ли она когда-нибудь о таком, рисовала ли картины соития с Джеймсом Стюартом? Нет. Физическая сторона любви в ее фантазиях отсутствовала. Когда он раздевал ее, когда его руки ласкали ее грудь и ягодицы, ей показалось, что да, так и должно быть. Но сейчас, когда она чувствовала, как его рука нащупывает вход в ее пересохшее влагалище, вдруг поняла – нет! Ей хотелось совсем другого...
     Джимми Стюарт плюнул на пальцы, провел рукой между ног, и все-таки ему удалось в нее войти.
     Ой...
     Да, да. Время покажет, что все это значит, а пока... как давно это было, очень и очень давно... и как приятно ощущать эти мягкие, горячие толчки, этот скользящий жар в промежности, слышать все учащающееся дыхание. Она обхватила руками его спину и широко раскрытыми глазами смотрела на его лицо. Джимми Стюарт. Голубые глаза, голубое небо.
     Но через несколько секунд – стоп. Будто замок щелкнул, и дверь захлопнулась. Она мечтала не об этом.
     Майвор никогда не была особенно сексуальной. Может быть, она и наивная дура, но ее картина романтической любви совсем иная. Как в журнале «Аллерс»: влюбленные обнимаются, он нежно ее целует – и точка. Точка, точка, точка. Самое большее – изящная метафора, что-нибудь вроде «истомленные жаждой, они припали к роднику наслаждения».
     А то, чем они занимаются с Джеймсом Стюартом, совсем не метафора. Физическая работа, одышка, пот... и ее бледные вялые телеса. Как сказал Дональд – прокисшая квашня. Жир безобразно трясется. Она попыталась вывернуться, но Джимми прижал ее к траве и продолжал свое дело. Теперь она ничего не чувствовала, кроме грубых толчков, и больше всего ей хотелось плакать.
     Наконец Джимми кончил и оставил ее в покое. Встал и ушел, оставив ее лежать на траве, как раздавленную жабу. Боже, как я безобразна... Майвор, совершенно голая, встала на четвереньки и поползла собирать свою одежду, чувствуя себя самой уродливой женщиной в мире. И ради этого она лишилась всего...
     Она, сжав зубы, оделась и пустилась догонять Джимми – тот успел пройти не меньше пары сотен метров. Только сейчас она заметила черную полоску над горизонтом. Оглянулась – кемпер маячит далеко позади. Туда она не вернется ни за что.
     – Ох, – сказала Майвор, пощупала ноющую промежность и сморщилась: – Ох, какой стыд.
     Ты этого хочешь, Майвор?
     Нет, это не его голос. Это не голос Джеймса Стюарта. Невинная, скрашивающая жизнь фантазия потеряла невинность, а вместе с невинностью и смысл. Ей хочется плакать, но даже слез не осталось.
    Что ты хочешь?
     Но это и не голос Бога. Бог никогда не говорит с ней так ясно и четко. Это ее собственный голос. Она разговаривает сама с собой в этом пустом поле, где для нее ничего не осталось. Ни надежды, ни будущего, ни прошлого.
     Что ты хочешь?
     Может быть, она и знает, что хочет. А может быть, и нет. Но остается только одно. Она пригладила брючный костюм, потуже застегнула сандалии и пошла за Джеймсом Стюартом.
     Туда, к растущему мраку над горизонтом.

* * *

     На этот раз Петер гнал. Он знал, куда едет, и даже если бы не знал направление, все равно бы нашел. Зов крови. И по мере того, как росла поначалу еле заметная черная полоса над горизонтом, в нем росло чувство пустоты. Он совершенно пуст. Если пустота может быть совершенной, это как раз то, что с ним происходит. У него отняли все, а то, что не отняли, он оставлял без всякого сожаления. В этом есть покой. Он спокоен. Петер отчасти понимал Изабеллу.
     Исчезнуть. Раствориться. Избежать.
     Не так просто отказаться от воли к жизни. В обычных обстоятельствах это почти невозможно. Но здесь-то ни о каких «обычных обстоятельствах» и речи быть не может. К тому же этот мрак не просто манил его, он засасывал. Теперь, чтобы увидеть голубое небо, надо нагнуться к лобовому стеклу и посмотреть вверх.
     В нем нарастала странная легкость, будто наконец-то удалось сбросить с плеч тяжелую ношу.
     До стены осталось метров сто. Он включил радио. Пара секунд молчания, после чего Ян Спарринг начал композицию Петера Химмельстранда:
     Жизнь всегда баловала меня, Подумайте сами, как я богат, Не могу припомнить, чего у меня нет...
     Петер перевел рычаг в режим парковки, открыл дверцу и вышел из машины. Мотор продолжал работать. Окинул взглядом стену тьмы, занимающую полнеба.
     А если и были мелкие горести, То я их не замечал, Как не замечают тени облаков, Когда светит солнце...
     Он сделал несколько шагов. Трава под ногами выглядела как темная масса. Петер сначала решил, что это прихоть освещения, но быстро понял, что освещение ни при чем – глаза застилали слезы.
     Он знает, что это за песня...
     Кто-то любит меня там, в небесах,

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

[32] «Привет, привет, Моника, привет тебе, Моника». Шведский хит 2004 года.